Метафизика, верная Библии, действительно должна ставить личностного субъекта в онтологическое начало. Поэтому Булгаков сохраняет фихтеанское понимание самости как «сущего». Более того, это соответствует православному акценту на «монархии» ипостаси Отца, в отличие от западного акцента на первенстве безличной сущности и filioque. Таким образом, Булгаков очень серьезно относится к Фихте.

3. Фихтеанские сложности: от Канта назад к Декарту

Милбанк показывает, что Булгаков одним из первых увидел ключевые противоречия в мысли Фихте. Переход Фихте от Канта к абсолютному идеализму был парадоксальным шагом назад — к метафизическому реализму.

· Кант vs. Фихте: Кант говорил о «трансцендентальной апперцепции», смутном осознании себя как познающего, которое сопровождает все наши суждения. Булгаков ценит эту мысль, но согласен с Фихте, что этого недостаточно. Нельзя, как Кант, считать свою познающую реальность лишь логическим условием опыта, запирая сознание в кругу самосознания, познающего только видимость. Это абсурд. Мы знаем о себе непосредственно, как о реальных мыслящих существах, — это возврат от Канта к Декарту. Все остальное мы мыслим «для себя», как способ нашего непосредственного само-мышления.
· Критика Канта: Булгаков находит у Канта «подозрительное умолчание». В «Трансцендентальной эстетике», утверждая, что пространство и время — субъективные предпосылки, он не связывает их с апперцепцией. Если бы Кант допустил, что пространство и время всегда переживаются с точки зрения нашего ощущения самостности, он бы увидел, что самость выходит за их пределы, а сами пространство и время становятся чем-то более объективным. Вместо этого Кант произвольно ограничил постижимое пространственно-временными рамками.
· Абсолютный идеализм Фихте: Осознав непоследовательность Канта, Фихте открыто вернулся к Декарту. Он обосновал знание не гипотетическим субъектом, а непосредственно воспринимаемым и полностью реальным субъектом, который «абсолютен» в том смысле, что выходит за рамки любого конкретного содержания. Мы можем иронично отстраниться от своего опыта, представить себя в другом месте — это дает ощущение универсальности нашей субъективности и позволяет говорить «мы».
· Парадокс позиции Фихте: Непосредственный реализм в отношении субъекта является основой для абсолютного идеализма. Мы интуитивно понимаем ноуменальную сферу через собственную субъективность, которая дана как Tathandlung (дело-действие). В силу реальной трансцендентности субъекта по отношению к объектам, мы никогда не можем выйти за пределы собственного круга. Следовательно, мы не можем утверждать реальность чего-либо вне нашего самосознания. У нас нет оснований полагать «вещи в себе»; феномены начинают приобретать квазионтологический вес.

Однако, как показывает Милбанк, реализм у Фихте идет еще дальше, деконструктивно проникая в сердце идеализма. Фихте признает, что абсолютная самость никогда не предстает перед нами напрямую (sum ergo sum предшествует cogito ergo sum). Сталкиваясь с объективным «Не-Я», мы вступаем в со-конститутивные отношения. Не-Я так же фундаментально, как и Я, оно дано в чуждом модусе и несводимо к Я. В отличие от Гегеля, у Фихте нет логического перехода от Я к Не-Я, это различие просто признается. Это и привлекло Булгакова.

Тем не менее эта система остается глубоко противоречивой. Фихте признает, что самость не может полностью познать себя и преодолеть препятствие в виде Не-Я. Он «разрешает» эту апорию, заявляя о превосходстве практического разума над теоретическим. Практическая воля — это бесконечное стремление к абсолютному самоутверждению. Однако необходимость посредничества между одинаково абсолютными субъектами приводит Фихте к пропаганде политики, которая одновременно и либеральна, и тоталитарна: общество держится на частных правах и тотальном государственном надзоре. Булгаков называет это «экономизмом».

4. Критика Фихте Булгаковым: в защиту грамматики