Рос Веласко предупреждает: фармакологическое «лечение» ситуативно-зависимой хронической скуки (например, вызванной угнетающими социальными условиями) есть не что иное, как подавление симптома, оставляющее реальную патологию — дисфункциональную среду — без внимания.

Седьмая глава, «Благо скуки во внеморальном (и внемедицинском) смысле», — философская кульминация книги. Здесь автор разворачивает свою позитивную программу, основываясь на идеях Блюменберга об адаптивной функции скуки. Скука сравнивается с физической болью: она неприятна, но необходима для выживания и развития, поскольку сигнализирует о необходимости перемен и не даёт живой системе впасть в смертельное окостенение. Рос Веласко полемизирует с Хайдеггером, который считал функциональной лишь глубинную экзистенциальную скуку, и настаивает, что именно простая, преходящая скука выполняет важнейшую регуляторную функцию, побуждая к непрерывному поиску новизны и смысла. Вместе с тем автор скептически оценивает современную популяризацию «пользы скуки» для творчества, указывая на то, что в эпоху алгоритмического потребления контента ответы на скуку стали механическими и не ведут к подлинной саморефлексии. Ключевой вывод: нужно не избегать скуки и не героизировать её, а учиться её «терпеть» — то есть аналитически выдерживать, чтобы дать себе пространство для осознанного, а не автоматического выбора.

Наконец, восьмая глава, «Назад к истокам: патологическая предыстория скуки», представляет собой смелую спекулятивную реконструкцию. Опираясь на неопубликованные заметки Блюменберга, Рос Веласко рисует картину возникновения скуки в доисторических человеческих сообществах. Согласно этой гипотезе, именно «слабые» члены группы — не охотники, а те, кто оставался в лагере, — первыми столкнулись со сверхадаптацией к комфорту и, как следствие, со скукой. Их попытки справиться с ней (рассказывание историй, создание изображений, игра) могли стать двигателем первой культурной революции — возникновения символического мышления и искусства. Эта финальная глава, откровенно гипотетичная, служит яркой иллюстрацией центрального тезиса автора: способность скучать и реагировать на скуку является антропологически конститутивной чертой человека.

Критическая оценка

Сильные стороны монографии несомненны. Во-первых, это подлинная междисциплинарность. Автор свободно оперирует источниками на древнегреческом, латыни, французском, немецком, английском и испанском языках, объединяя в своём анализе философию, теологию, историю литературы, социологию и нейронауку. Книга являет собой образец того, как гуманитарная эрудиция может обогатить и скорректировать естественнонаучные подходы, не впадая при этом в антисциентизм. Во-вторых, авторская типология скуки — простое, но мощное аналитическое орудие, которое позволяет навести порядок в терминологическом хаосе, царящем в boredom studies. Различение ситуативной, ситуативно-хронической, индивидуально-хронической и экзистенциальной форм придаёт книге внутреннюю стройность и обладает несомненным эвристическим потенциалом для будущих эмпирических исследований. В-третьих, критическая позиция Рос Веласко в отношении медикализации представляет собой важный и своевременный вклад в дискуссию о границах психиатрической экспансии, перекликающийся с аргументами Аллена Фрэнсиса и других критиков DSM.

Однако некоторые аспекты работы вызывают вопросы. Прежде всего, масштаб замысла неизбежно ведёт к неравномерности проработки отдельных эпох. Античности и Средневековью уделено поистине микроскопическое внимание, тогда как XX–XXI века, при всём обилии материала, изложены более пунктирно; подробный обзор современной когнитивной психологии и нейровизуализационных исследований может показаться читателю, не знакомому с этой областью, перегруженным именами и аббревиатурами шкал. В главе VI авторский голос временами почти исчезает, уступая место добросовестному, но несколько суховатому реферату.