вирши

2

Когда я смотрел «Картины» в кино, было четкое и очень ныне редкое ощущение, что фильм не про прошлое или будущее, не про фантазию из прошлого о потерянном будущем, не про какую-то альтернативную реальность или сон, не про безвременье («Прихожу в кинотеатр не врубаюсь какой год»), — он про то, что происходит прямо здесь и прямо сейчас; про меня, про моих друзей и про время, в которое мы живем (последний раз такое попадание случалось с «Худшим человеком на свете»). В этом есть особенная мощь, очарование, удивление, даже тайна. Оказывается, это не меня не очень возбуждал цайтгайст как таковой, просто никто не мог и не хотел его ухватить и сформулировать, показать свое место и свое отношение. (Предполагаю, сразу по нескольким причинам: не окупаемо, сложно, страшно.)

В фильме «Упражнения в прекрасном» — любимом на тему актерского существования — режиссер Виктор Шамиров, играющий роль неуверенного в себе провинциального актера Алика, иногда на секундочку как бы выходит из тела фильма и вбрасывает важные для себя вещи.

«Вы понимаете, что не будет больше кино в этой стране? Будут два фильма в год на государственные деньги. Патриотическая тошнотворная ерунда типа вот этого вашего «Порт-Артура» и людям, которым не хватит места в ваших «Порт-Артурах», должны будут сниматься в таком сериальном говне, что за него деньги брать стыдно!»

Когда режиссерка «Картин», тоже играющая роль неуверенной в себе актрисы, оказывается на пробах и слышит: «где елисей вот с ветром общается, вот это будет у нас реп», — она не смеется, и я не смеюсь, и это не смешная сцена вообще. Это реальность: реплика героя Шамирова из 2011 догнала нас, и героиня «Картин», прекрасно понимающая весь абсурд ситуации, воспринимает происходящее предельно серьезно, волнуется, потому что делать-то больше нехуй — места в «Порт-Артурах» закончились, нужно получить роль хотя бы в сказке-сказок с репом. Когда другой герой пытается поставить «Чиполлино», он, тоже понимая весь абсурд, все же старается объяснить плохо слышащему собеседнику, как можно обыграть эту тему, а после встречи бежит делать операцию на глаза. Все это — послания, но они скрыты, потому что высказаться напрямую не представляется возможным. Одна только доска с сюжетом «Чиполлино» полностью состоит из немых посланий, намеков, выходящих далеко за границы критических комментариев относительно цензуры и состояния кинематографа: как проблемы компании друзей раскрывают поколенческие проблемы, так и проблемы кинематографа раскрывают проблемы страны.

Мне кажется, что это кино обречено стать классическим, либо хотя бы существовать как пример первого подобного высказывания в темные двадцатые. Было ощущение, что я посмотрел что-то очень личное, большое и важное. «Картины дружеских связей» — теплая, камерная трагикомедия про компанию блуждающих в потемках настоящего актеров — кодируют немость и ломкость эпохи, чтобы проявить и прорвать ее; выставляют свою уязвимость напоказ и предлагают альтернативу, иной взгляд, дорвавшийся до стримингов и кинотеатров.

Сам по себе факт, что «Картины» с его, как по мне, довольно четким и однозначным «против», как и, например, фильмы Романа Михайлова, которые проповедуют вредное, неудобное инакомыслие, идут в кинотеатрах, уже очень больший успех и событие и заявление и ответ. Все это пропущено на экран, потому что не понято. И вот это уже — путь.

1

«где елисей вот с ветром общается, вот это будет у нас реп» — про фильм «Картины дружеских связей»

Я не совсем, визуальный, что ли, человек — всегда больше читал/слушал, чем смотрел. Но имею непреодолимую страсть иногда зайти в ютуб и объебаться зараз кучей клипов, которые один за одним подкидывает великий алгоритм. Так я недавно глянул клип Славы Марлоу а.к.а Артема Готлиба, где снимается Александр Паль, и вот сразу представил, как красиво эта сцена могла вписаться в один из самых запоминающихся фильмов прошлого года — «Картины дружеских связей»: Саша, меж двух бодунов, идет дрыгаться в (старо)(модном) клипе «Агентство насилия», собственно, про насилие; отстреливается, выпрыгивает из цветастого сна прошлого в черно-белую явь настоящего, чтобы в последний раз перед отъездом пойти с друзьями смотреть свои мультики про дураков.

Жаль время не то — а так, может, играла бы в фильме музыка Хаски, да и камео было бы скорее у него в клипе, чем у Славы. «Картины дружеских связей» — это же прям визуализация.. не столько ранней музыки Хаски, сколько претензий к ней: вот они, мол, черно-бледные-умные и молчаливые панельки, разваливаются на глазах у беспомощной перед миром московской творческой интеллигенции, а ей остается только бухать, курить сиги, любить друг друга и искусство и снимать фильмы про самих себя. 

Мне не понять этой претензии ни к Хаски, ни к фильму чисто на человеческом уровне. Может, казуальная интеллигентская оптика страдает от немоты или «слабости» эстетизировать политику, но априорное обесценивание такого взгляда и самой возможности высказывания и говорит о том, что взгляд этот зафиксирован вполне удачно, точно. И все герои, с их тоской, самоцензурой, смехом сквозь слезы и неудобными разговорами на кухне, выходят на авансцену с этим фильмом, как с заявлением, как с ответом: несмотря ни на что, мы собрались вместе, друзьями, сказали и сделали. 

Не знаю почему критика либо осторожно пытается оправдать тусовочность (=междусобоечность, мелочность) фильма, либо ставит ее в укор. По-моему, дружба — это никогда не мелочно. Это очень масштабно. «Картины» запечатлевают будни, тревоги и чаяния друзей так, чтобы история, укладывающаяся в одну строчку — день и ночь перед отъездом друга за границу (+кружева воспоминаний) — стала манифестом. Посвящая, даря этот фильм о себе — себе, ребята получают ту творческую свободу и ответственность, которая позволяет им обобществить личную трагедию, а разговорность (лиричность) фильма настаивает на проникновение в интимные лакуны и только усиливает эффект сопричастности и сопереживания, узнавания.

«Культура — это задокументированная тусовка». И то, как через дружеские связи, в которых очень много неподдельного тепла, смеха, любви, благодарности и сочувствия, получается перейти от частного к общему, от кино про кино к кино про эпоху, говорит как раз о том, что дружба может преодолеть непригодность, молчание, страх, уязвимость — и заговорить (пускай пока межстрочными намеками) о монохромной эпохе, в которой оказалось целое поколение людей — уже не столь молодых, чтобы бухать без оглядки на будущее, но и не столь старых, чтобы бухать о прошлом, — людей, которым хочется бухать о настоящем, которым прямо сейчас нужно снимать главные фильмы и в главных фильмах сниматься, зарабатывать деньги, любить, а не расставаться; людей, которые боятся представлять это место без себя, но и себя в этом месте найти не могут.

Фильм, конечно, стремится, чтобы в нем узнавалось и европейское разговорное (мое любимое!), и советское кино. Снятый в ч/б, подчеркнуто минималистичный (это своего рода дар — максимизировать живость и интимность картинки при минимизации художественных средств), он вызывает определенные ассоциации и напрашивается на череду сравнений (Егор Москвитин создал из них целый текст), но быстро преодолевает любую форму стилизации и попытку жонглировать временем, чтобы оказаться в н а с т о я щ е м. Сама по себе завязка — последний день и последняя ночь друга перед иммиграцией — обозначает понятный промежуток времени, а отсутствие цвета становится политическим и эстетическим высказыванием само по себе, и хотя рифмуется с советскими фильмами, но не является призраком того опыта, того общества и тех проблем: и сюжетно, и эмоционально кино порождает высказывание совершенно новое, с абсолютно иными героями, иной культурной инерцией, психологией и проблемами, которые никто не спешит называть во всеуслышание, но которые оживают на экране сами собой — через единство игры, химию между актерами, основанную на дружбе и эмпатии, через подсказки и отсылки, через расставание, как способ сохранить любовь. 

Чем так трагична полунема-неловкая концовка с похмельным опозданием, кривыми улыбками, пустыми взглядами напоследок и кротостью прощаний, перевалившая заполночь не без фарса символических ключей от разлуки? — она не только про расставание, но и про невозможность отпустить. Друзья на ночной кухне спрашивают Сашу не о том, представлял ли он жизнь там, а о том, представлял ли он это место без себя (..без них, без нас). Ну и кому как не Мастеру доставать символический ключ? — он все понимает, но не находится в сердцевине драмы, и ему хватает мудрости молча отпустить Сашу в этот путь. Герой Саши, расставаясь с друзьями, как бы расстается с коллективным бессознательным блужданием, однако ранее мы видели сцену созвона с друзьями оттуда — пустой и ленивый разговор, смешки по инерции, старые связи, мерцающие в новых декорациях — никаких ожиданий, иллюзий и поводов для радости у Саши особо-то и нет, поскольку он, кажется, очень хорошо понимает, что везет туда свое бренное тело и трагедию всей компании. Поэтому и чемодан собирается на рассвете, когда прощальная туса потухла: ползая по полу и лениво запихивая рандомные шмотки, он как будто запихивает раскинутых по квартире друзей, которые уснули где место было.

«Концерт в "Ионотеке" — блять, всегда о нём мечтал»: пристрастный очерк о выступлении Вупсень Виттон Клана

Известный (и не до конца правдивый) пассаж «на первом концерте The Velvet Underground было всего 30 человек, но каждый из них впоследствии создал свою группу» в темные двадцатые звучит так: на концерте Вупсень Виттон Клан в Ионотеке было всего 30 человек, но каждый из них впоследствии стал фанатом THANK YOU LORA.

Этот Человек и Поэт сразил — я начинаю с середины концерта, ибо это ядро всего выступления и повествования — неебической харизмой, ультимативным луком и пораженческой музыкой. Мы услышали смесь завываний Макса Коржа с экстрим вокалом выпускника старой школы эмо-кора еще из курилки, а когда вошли, очень обрадовались тому, что все знали заранее: его короткие камео на других треках будоражили нас, а теперь можно послушать сольный репертуар и всмотреться в детали образа и сценического существования. По отношению к ношению спортивных найковских штанов Лора близок к моему бате: оба расстегивают молнию внизу, чтобы штанина вальяжно ниспадала на.. футзалки Адидас, выступать в которых с песней про футбол (одна из лучших), наверное, очень удобно и стилистически бесподобно. В какой-то момент Лора приглашает на сцену свою девчонку, они мило поют коротенький трек; она пропадает в гримерке, а выходя, обнаруживает жениха уже голым по торсу, скачущим по сцене, горланющим про экзистенциальное желание отправиться в Тамбов (судя по вокалу — внутренний Тамбов) и падающим на колени перед строчками, звучащими как эпитафия:

«[что-то там] белое вино русский Лил Пип белый Джус Ворлд Вупсень Виттон Суисайдбойс [что-то там еще] крестик упал снег упал снег упал жалость к себе все че хотел не сбылось нихуя»

Это была пиковая точка вечера — около пяти невероятно пробивных треков подряд — мы нереально прокачались и улетели с упаднического сияния Лоры, с его энергетики, подачи и музыки. Продано! пережито, передано столичным коллегам, которым только предстояло пережить это безумие в Смене (надеюсь, наши восторги оправдались).

Репрезентация на сцене — архиважный для меня элемент творчества именно сейчас, в эпоху, когда музыка может существовать полностью игнорируя, наебывая Реальное. Чаще всего лайв доказывает или опровергает все то, что декларируется в треках, заставляет поверить либо разувериться в идеях и образах, которые транслируются через музло. Я стараюсь быть любопытным, захаживать на выступления и фиксировать это через тексты, хотя не очень люблю реп-концерты, потому что зачастую они очень однообразные, скучные и ленивые; и еще меньше люблю андеграундные реп-концерты, потому что плохо читать и невыразительно выглядеть я могу и сам, — так что проживал выступление алоэ бисквита как свое собственное: забавно поглядеть со стороны на то, как человек пытается преодолеть робость, попасть в плюс и раскачаться, но в нем нет вообще никакой реп-энергетики и выступление кажется очень неказистым и тухлым. Зато все остальные участники, каждый по своему, очень порадовали: Зангези покорил своими очками, пиджаком, усыпанным крестами, и круче всех читал реп; мошке вывозил пластикой: его казаки руководили телом и музыкой, создавая настолько причудливые танцевальные ритмы, что хотелось пожирать глазами этого персонажа, упиваться его сценическим существованием; визаж запомнился как мастер церемоний и человек с какой-то невероятной амортизацией: его прыгучесть как бы намекала: прыжок как физическое упражнение — это баллистическое действие; лева пастораль, разогревавший ВВК, вернул в Ионотеку дух абстрактных десятых, а после идеально отыграл роль, на которую обречен любой артист, выступающий первым: нахуярился раньше всех и лавировал между слэмом, гримеркой, курилкой и сценой, отдав последней всего себя в качестве диалектически-набухано:шатающе-сидяче-лежачего бэк-вокалиста, который и орет громче основного эмси, и тексты, кажется, помнит лучше; а Евгений Мартынов восполнил базовую потребность хотя бы в десятиминутной тишине и прочел мало чем запоминающиеся (только что-то про осень мне понравилось очень), но вполне себе убедительно робкие и грустные стихи.

На самом деле балаган был реально сумасшедший: около четырех часов прям безостановочно ебашил реп — впервые я был на выступлении с настолько плотной и насыщенной программой: пацаны стали единым организмом и постоянно появлялись на сцене в разных сочетаниях, с совместным и сольным материалом, старыми и новыми песнями; слушатели тоже постоянно циркулировали между курилкой, балконом и танцполом, настроение и количество людей постоянно менялось, все было таким живым, неостановимым, веселым —

Возвращаясь к теме ленивости андреграундных реп-концертов, — это сильно впечатлило. Радостно за то, что кто-то — специально или случайно — способен дать уникальное шоу, в котором дохуя вайбика, но не проебана истина. И отдельно радостно за Данька, который «нашел своих и успокоился», — нашел друзей, не столько даже разделяющих, сколько ебанизирующих его взгляд на музыку и, наверное, жизнь: именно вместе, как творческое объединение, они звучат и репрезентуют трэп-панк-поэтику куда убедительнее, свободнее и цельнее, чем Зангези сольно. И хотя понятно, что номинально его имя стоит выше остальных, и, например, мы с Васьком и Женьком (здесь можно прочесть его версию событий и посмотреть фотки, а то я ничего не заснял вообще) изначально шли «на концерт Зангези», но вышли фанатами THANK YOU LORA и разъебались именно что с т.н. движухи, богатства разнообразия и общности выступления.

Монтажная склейка: день грядущий, ВВК направляются в тикток-Москву, а нижний интернет наносит ответный удар — в Ионке отдыхает другой полюс потусторонней России: Рома Желудь (сикрет гест), Александр Пистолетов, Николай Воронов, Дерти Монк, Дон Симон и Вж Линк. Но все, что я знаю об этом: три часа ночи, выступление давно закончилось (а было ли вообще?), на танцполе два человека, играет ремикс на группу Виагра. Никакого Вупсень Виттон Клана и не было. Все вернулось на круги своя.

МОЙ 11-Й АЛЬБОМ « CA$HEY » НА ВСЕХ ПЛОЩАДКАХ

То, что так долго носил в себе,
Сегодня становится частью этого мира.
С любовью 🩸❤️

💰💰💰💰💰💰💰💰
💰💰💰💰💰💰💰💰
💰💰💰💰💰💰💰💰
💰💰💰💰💰💰💰💰

Почувствуй это 👻👻
https://band.link/CASHEY

Религия — опиум для реперов

(Призраки Марка Фишера нашептывают заметку из дневника)

Не так давно впервые задумался о том, что, сам того не ведая, дошел до ментального стазиса из-за накачки интернет-наркотой, которая дает возможность лишь день ото дня, запираясь в себе с помощью интернет-микродоза, поддерживать терпимый уровень жизни. И только вшитое (но, очевидно, довольно шаткое, хрупкое, необъяснимое и вполне себе конечное) стремление к легкости и несерьезности по отношению к действительности + письмо пока спасает меня от «депрессивной гедонии».

В моем дневнике поселилась и обжилась запись с предположением о том, что я нахожусь в набоковско-кафкианской веб-тюрьме. Открывая заметку, и листая записи до и после, понимаю, что она была окружена заметками-подтверждениями ощущения подмены реальности, накопленной усталости, невозможности скуки и тишины, etc. Но самое любопытное в этом всем то, что в поисках ответа на вопрос «а как слезть с ширева и сбежать из тюрьмы?», я дохожу до молитвы — в самом светском смысле слова — как радикального (потому что слишком незнакомого, несвойственного) способа.. отвлечения и облегчения, как абсурдистского жеста надежды без намека на внутреннее содержание. До сих пор не понимаю, являлось ли это скорее нервической шуткой безысходности или действительно взбрело в голову истово и искренне, но я так и не рискнул святотатствовать. А мысль осталась.

В таком вот слабовольном переплете слова «депрессия» и «молитва» полностью очищены от метафизики и скорее являются упражнением в позитивном отвлечении, как, например, терапия, спорт, правильное питание или прогулки на свежем воздухе. Бегство от личной трагедии в сакрализированное, необъятное пространство ничто-нечто не способно вывести человека из оцепенения в себе и не имеет вообще ничего общего с религиозным опытом, а скорее является сиюминутной ширмой от преследующего всюду гедонистического распада, «цифрового стресса», диссоциации, смерти.

Удивительно, но старый добрый нью-эйдж (в дистиллированном виде) сейчас становится наиважнейшим атрибутом репрезентации в русском репе. Эстетика гашиш (или синтетика) + православие (совсем редко — иудаизм) заполоняет все — от мошонки до обложки — и дает настолько размашистый психоделический эффект, что, в связке (как часто встречается) с легким налетом патриотизма, рождается потаенное ощущение, что это новая стилеобразующая веха, а мэдкида и Френдлитага объединяет одно: оба в свое время рокали трек Зангези — «ТЕПЕРЬ Я ОКСИМИРОН»:

«Основания стиля — церковь и государство
Если б не они, мы б барахтались в декадансе»

Но если отложить в сторону републицистику Зангези, которая удивительным образом перетекла из текстов в песни, продолжая вбирать в себя визионерский анализ главных тенденций репа, то я вижу в показушном православии, захватившем русский реп, способ побега от реальности, в которой пространство диалога и смыслов цифровизовано, сам жанр — конфискован, а стресс — «приватизирован». Нынешний религиозный пафос в репе обращен скорее вовнутрь и больше говорит о ЛЮДСКОМ, чем реперском, но также застрагивает сразу несколько наиважнейших для жанра вещей, которые прямо сейчас запрещены или обессмыслены.

Мои мечты просты и запроста рифмуются с мечтами русских реперов; мои задвиги, кажется, тоже. Патология одинакова для всех, кто плотно торчит на медийной игле, и если я, например, всего лишь поедатель этого говна, то артистам приходится его сначала создавать, а потом перерабатывать. Одновременно с этим они тоже поедатели этого же (или другого) говна, и вся их жизнь вращается вокруг «киберпространства», которое и погружает в состояние «депрессивной гедонии», позволяющей только и делать, что поддерживать определенный уровень потребления — не только свой, но и слушательский, выпуская музыку, годную лишь для пассивного удовольствия. Усталость и обезвоживание — взаимны, поэтому и сам реп получается контентообразным.

Например, скшная ветка православия отражает это и на уровне содержания, и на уровне формы, приравнивая свой уродливый, антимелодичный поток мини-стимуляций к вертикальной ленте; условный Воскресенский или 9маус — ответвление, судя по рассказам, почти живущих в церкви, — тупо работают гоблинами-аниматорами, но с триггер-изюминкой: один буквально состоит из алкоголя, второй — мешает православие с пубертатным сатанизмом; а Френдлитаг и его паства — лагерь подбочененых сразу к Богу, а не к церкви, — сводят смысл веры к функциональному страданию и преодолению — к атрибутике, присущей пацантрэпу.

Мы живем в мире бросивших наркотики и прославляющих беговые дорожки реперов. Все это говорит не о музыкальных или рыночных тенденциях, а о том, что реп переживает коллективную «депрессивную гедонию» и любой вид терапии скорее является формой «ритуального подчинения», помогает чувствовать себя лучше, но не спасает Душу.. Алкоголь достался нам в качестве прожиточного минимума; и, кажется, были потуги, но, поскольку реперы им просто заливаются или сэмплируют, он тоже быстро оказался очищен от метафизики. А вот религия.. — вечный и универсальный конструкт (со своими правилами и традициями, этическими и эстетическими настройками), работающий на другом уровне погружения и призванный не просто помочь уставшим, загнанным в угол людям, погрязшим в работе-контенте и контенте-работе, но и пробить потолок новой реальности без наркотиков. Она дарует некоторую допустимую психоделию сознания, надежду и блаженство, и является, кажется, последним, самым сильным антидепрессантом (посоревноваться может разве что патриотизм, но об этом в другой раз) — или опиумом для реперов, облегчающим жизнь «в условиях беспощадной конкуренции, цифрового стресса и т.п.».

посктриптум 😉: в этом смысле очень своевременным становится такое.. онтологическое противопоставление Замая с его альбомом диссов на Дружелюбного. «В Ожидании Хана: Graf Anti-Christo» интересен в первую очередь именно как односторонняя война атеиста, режущего «ножницами бытия» веруна, как «Великий Отказ», вместо «Великого Принятия» («Молись богу, но как и его, в тебе духа нет!»): Замай отказывается верить в то, что за их репом, как и за верой, есть хоть что-нибудь, кроме попытки развлечь других и отвлечься самим. Мне нравится «Graf Anti-Christo» именно как альтернатива той действительности, которую продуцируют новые верующие реперы, — достаточно наивные, чтобы не видеть противоречий, и достаточно глупые, слабые, запуганные, уставшие, чтобы не просто поддерживать минимальный, терпимый уровень жизни и выпускаемой музыки, но и прорвать эту пелену, совершить побег.

«О, если бы я не был так глуп
Я бы пел лишь о любви к тебе, Кришна»

традиционный! ежелетний! ахуенный! список альбомов от всей братвы

Двадцать четыре чемпиона, двадцать четыре рассказа о солнечных движениях и музыке.

Шестой сезон вместе. Так рад, что у меня в жизни есть этот сентябрьский ритуал спама в лс с напоминанием + сбора текстов + верстки. Так рад, что каждый год в моей жизни появляются новые люди. Так (впервые) рад, что лето умеет заканчиваться.

Спасибо всем! И доброй осени.

https://teletype.in/@wierszy/kmpetl26

Завтра выложу традиционный! ежелетний! ахуенный! список альбомов от всей братвы, а свой текст про любимый летний альбом толкну в качестве затравочки.

В переездах + обустройствах + радостях realnost’ core так соскучился по письму и столько накопилось, что настругал на целую колонку про Пространство, деревню, наушники, отчужденность, одиночество и «Depression Cherry».

***

Мои мечты просты и запроста рифмуются с мечтами русских реперов: бездомный идеализировал «избушку из сруба», Слава КПСС хотел «домик в деревне, как с обложки молока», а Френдли Таг — выходить утром к реке с кофейком (надеюсь, без последствий). Не знаю, воплотили ли они в жизнь свои мечты, или так, пизданули чисто ради романтики, но я — да, хотя бы временно: почти на все лето размутил дачу в Ленобласти, блуждал по полям и СНТ, купался, жарил шашлыки и тусил с друзьями.

Такой лайфстайл сильно повлиял и на восприятие реальности, бытовые привычки, и на восприятие музыки, отношения между музыкой и мной. Надо было чуть отстраниться от непосредственности опыта, вернуться в город, чтобы понять, что же со мной такое стало, когда вслушался в альбом «Depression Cherry» когда Мы готовили шашлыки под Луну когда собирал под Джамала малину когда смотрели «Брат 2» под альбом «PHOSPHOR» когда просыпался под регги и засыпал с песнями собственного сочинения в голове.

Последние годы для меня прослушивание музыки почти всегда приравнивалось к наушникам, как единственно верному способу слышать — и, как следствие, приравнивалось к одиночеству. По-моему, вполне очевидно, что никакой Новой поп-музыки с точки зрения нарушения привычных паттернов восприятия или преодоления технологического тупика, или попытки придумать ощущение будущего (тем более сформулировать настоящее), или чего-нибудь за границами тех смыслов, которые приходится искать в себе самом, не существует. Интернет сильно персонализирует ощущения от музыки, уничтожает любую дистанцию ожидания-поглощения, стирая возможность-потребность коллективного переживания, отождествления эмоций. А наушники сами по себе и выражают эту трагедию, и дают возможность найти хотя бы какие-то оттенки новизны в том, как люди, давно научившиеся делать «качество», пытаются либо над ним сознательно издеваться, либо придумывать еле заметные фишки, дарующие хотя бы дополнительную инерцию. Наушничество (как мне сейчас кажется) — донельзя аутичный опыт, разрушающий взаимодействие между слушателем, звуком, пространством, да и само понимание сузившегося до капельки-затычки пространства в целом. Поэтому те из моих друзей, кто относится к музыке серьезно и с любовью, изо всех сил стараются разорвать порочный круг, бесконечно о ней разговаривая, танцуя, ставя, записывая, играя. Вместе — проще; но когда я оставался один — выбирал наушники, закрывался от мира вокруг, глушил его, стараясь расслушать вещи, существование которых, как видно из абзаца выше, сам же ставлю под сомнение.

На даче я открыл для себя Пространство, как способ единения с окружающим миром, — вместо уединения. Так появился некоторый диалог — не внутри, а снаружи меня, но при моем участии, — и музыка была главным (но не единственным) его содержанием. Навалив с колоночки, я как бы даю возможность послушать музыку всем: соседям, занавескам, кошке (об этом скоро будет отдельно!), самолетам, малине, кофейку, мангалу, а сама музыка — в ответ! — наполняет пространство такой непосредственной свободой и всевниманием, что одиночеству стыдно и невозможно вообще быть.

И выбор музыки переменился сам собой: разделять с Пространством хотелось совсем иное — оно ответило взаимностью. Альбом «Depression Cherry», кажется, начал играть случайно, его даже никто не ставил (лучшие вещи, зачастую, так и угадываются). Отвлечь от маеты мангальной, маеты кухонной, перекуров и угаров может только штука настолько волшебная, что абонент временно выпадает из движа, сидит на стуле и не верит, что такое вообще бывает. Высадило пиздец: наступило полнолуние, шашлыки стали трансцендентными, а я, по заветам Cindy Lee, «24/7 Heaven». Наверное, тот вечер оставил самое сильное воспоминание за все лето, потому что мне буквально подарили Новую музыку и завораживающий восторг, — не умещающийся внутри, и все-таки прожитый со всей возможной отдачей, с открытым сердцем и многообещающим завтра, разросшимся до масштабов всего лета.

Раньше, впервые сталкиваясь с чем-то будоражащим, я часто спрашивал себя: «интересно, а как это звучит в наушниках?». Вопрос как бы изначально символизировал невозможность всецело быть, здесь-сейчас разделять с окружающим миром трепет, обещал отложенный кайф, возможность утащить жемчуг в утробу ушной раковины, полакомиться им наедине, отрезав, умертвив Пространство.

Чуть ли не впервые в жизни, слушая «Depression Cherry», я откинул этот вопрос за ненадобностью и даже не вспомню, проверял ли вообще как эта музыка звучит в наушниках. Потому что я слушал и слушаю ее не один, а вместе с миром вокруг меня. Так пусть же играет «Space Song» — пока небо смотрит.

Вчера Тумба-Юмба играла на препати ИМИ феста (там будет Жарок и таīна = надо идти); меня с ребятами не было, а сегодня в комментах нашел видос из зала — и што-то меня так пробрало.. блуждающая по улыбкам-переглядкам камера застукивает пузырик с темноватой жидкостью, и это клавишное вступление, и то, куда понесло песню..

Впервые ее слышу вообще; всегда такая радость от прикосновения к новому, как будто это подарок лично мне — хотя бы на расстоянии зацепить то, что придумывается где-то на репетициях и на дачах.

Кроме счастья музыки и возможности почти-там оказаться (снято еще с такого знакомого места, где иногда, когда танцевать больше не хочется или не можется, стою, оперевшись на комбик, кажется, и улыбаюсь), понял, что люблю и скучаю безмерно по концертам, по ребятам, по возможности эту музыку слушать и переживать вместе. Аж в Москву на минутку захотелось вернуться и быть рядом везде и всегда..

Приходите на наши концерты, потому что такой музыки просто нет больше сейчас на сцене. И себе тоже пообещаю приезжать-приходить почаще, чтобы все это объять и обнять.

Слежу за собой: когда накатывает желание нарубить Канье, в первую голову почти всегда приходит не что-то из классики, а «Jesus is Born».

Альбом, вышедший ровно в тот день, когда и обещался; альбом, на котором самого Канье вообще нет; альбом, застрявший между десятыми и двадцатыми (можно жонглировать контекстами по настроению: это и «конец» и «начало» того, куда мысль — ретроспективно — заведет музыку).

По мне так это все же очень красивый «конец» художественной эры Канье, последнее рождественское чудо, собранное на уровне классики — и с точки зрения методы, и с точки зрения идеи, и с точки зрения альбомной секвенции, и с точки зрения синхронизации перформативности и музла. Натурально сборник психодел-хопа, сотканный из спиричуэлса и треков Канье, и бросающий из крайности в крайность: от репитативного смирения и покоя до полного со-переживания этому празднику, иммерсивного погружения в служение, доводящее до катарсиса (любимый момент на всем альбоме, разъебывающий в нулину каждый раз, — как виляет, а потом взрывается, а потом угасает семиминутная песня «Follow Me - Faith»).

Мне особенно дороги моменты, когда артисты, заигрывающие с определенными темами, идеями, эстетикой и звучанием, душой в эти темы, идеи, эстетику и звучание диалектически проваливаются: как Викенд на «Dawn FM», как Тальник на «Любовь и сладкие духи прохожих», как Кедр на «KOSOGOR», и как, собственно, Канье на «Jesus is Born»: сверхидея спродюсировать Миф и столпотворение + излюбленный метод сэмплирования и самосэмплирования, воплощенный в живом церковном хоре + метафизический реп (спиричуэлс, госпел, молитва) + личность, мечтающая захватить музыку, мир, на полтора часа растворившаяся в богослужении.

Все, что было после — уже публицистика одичалого одиночества. Кривая, уродливая борьба-попытка объяснить себе и всем остальным, почему второй том «Мертвых душ» не мог быть дописан. За то Белинский критиковал Гоголя, за то мы все в разной степени сомневаемся в Канье последних шести лет. В темнейшие он выпустил много рваной музыки, которую обсуждать чуть интереснее, чем слушать, а, послушав-обсудив, возвращаться если и хочется, то скорее к отдельным песням. Для меня между словами «Канье Вест» и музыкой, которая за этими словами стоит, давно образовалась огромная эго-информационная пропасть, которую невозможно переварить и из которой все сложнее (и нам, и ему) вычленять звуки.

Шесть лет назад Канье мог приехать с воскресной службой и проповедовать вместе с огромным церковным хором, уступая микрофон, дирижируя представлением, сливаясь с толпой в религиозном экстазе (посмотрите записи выступлений — это очень впечатляющие праздники музыки, причем, в зависимости от конкретного концерта, очень разные). Сейчас Канье может приехать в статусе «Канье Веста» — неприкаянного слоняры, в одиночестве топчащего шар земной под солянку из своих лучших треков, от которых кажется столь же далек, как купивший на «Газпром Арену» самый дешевый билет фанат от сцены.

the pak, Петар Мартич — Троллит

обложка: anärel
свед/маст: мачи марк
прод: laguna, sleep, anluka

СЛУШАТЬ

Любить прошедшую любовь

«Анна Каренина» (по половинчатым ощущениям) — роман об укладе жизни, жизни вообще и ее отражениях, супротив «Войне и миру», посвященному укладу смерти, смерти вообще и ее отражениям: Каренина пытается заглянуть за ширму положенной ей жизни и преодолеть эту условность точно так же, как Андрей Болконский, умирая, преодолевает условность смерти и пробуждается, или Пьер Безухов, не оглядываясь на Платона Каратаева, смерти больше не замечает («В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня — мою бессмертную душу!»).

Все прочие — любимые — герои-проводники Толстого в «Карениной» интенсивно и интуитивно проживают события, ставя любое их осмысление, рефлексию проживания — супостатом, за событиями не успевающим: сначала почувствовать, принять решение, только потом — задуматься (или одуматься). Противоположные же естеству персонажи, в силу руководства правилами, законами и нормами приличия, перед «самой жизнью» (подчас алогичной, страстной, безумной, неправильной, дикой, одинокой) теряются полностью, не зная, что делать и как быть, поскольку не существует никакого регламента, на который можно опереться в своей интерпретации, оценке и последующих действиях:

«Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь, кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим»

Между умом (отданным на попечительство общественному мнению, укладу, привычкам) и чувствами-действиями (выражающими самость:саму жизнь) — зияющая — внутренняя и внешняя — пропасть, которая выкидывает на обочину; существуя всему в разрез, чувствуя себя на грани трагедии, в тотальном разладе мечты с реальностью, жизнь не может быть комфортна и спокойна, но позволяет отделять зерна от плевел, учит видеть и чувствовать отражения. Одно из самых важных лично для себя я нашел в реплике Долли:

«Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я любила его, как любила, что я люблю свою прошедшую любовь к нему..»

Носил эту мысль на языке, заучивал, репетировал, чувствуя настолько новое звучание, что даже и распознать значение окончательно был не в силах. Всегда казалось, что над проживанием расставания кружит призрак любви — некий романтизированный слепок памяти, который невозможно оживить, но который когда-то был настолько тотален, назойлив, как набоковские «muscae volitantes», что до сих пор одолевает при любом дуновении воспоминаний, заменяя собой реальность. Интерпретировал его как угодно: банально — ностальгия, строго — слабость и страх, житейски — влечение, — но точно не как «любовь своей прошедшей любви». Осознание того, что тоска, страдание, мечта, надежда по прошлому — может быть не только химера, а столь же сильное, настоящее чувство, оказалось освобождающим, спасительным, нужным в моменте, — и я как будто весь воссиял над своей памятью, которая казалась лишь изменчивым и обманчивым отражением: любовь прошедшую тоже можно любить, — ни на что не претендуя, ничем не заменяя, а во всю силу и страсть, как нечто самодостаточное, цельное, существующее помимо сентиментальных узоров памяти.

«Анна Каренина» и эти строчки наложились на прослушивание дискографии Луны (которая последний месяц заменяет мне почти всю музыку). Кажется, что все ее песни, независимо от сеттинга, написаны так, будто «время вдруг остановилось, сердце замирает», — написаны в прошедшем времени, обращены к памяти о вещах, событиях, чувствах и умело избегают что настоящего, что будущего. В особенности это касается ну чисто «каренинского»

(«То, что мы видим, и то, что реальность
Таким разным порою бывает
Я в иллюзии этих таинств
Нахожусь и снова теряюсь
Мне не обидно, было что было
Мне не страшно, будь что будет
Я позабуду, если надо
Пусть меня за это не судят»)

альбома «Заколдованные сны» (с четвертой по одиннадцатую песню — моего любимого), сказочный, сновидческий пафос которого полностью раскрывает поэтику «нехватки времени», развязывает руки и усиливает стандартные для Луны тропы, ибо «яркий полусон» на устах — всегда лишь неуловимое, далекое прошлое.

Коля точно подметил, что местами пошловатые, скабрезные строчки позволяют песням трогать на ином уровне: через кринж выйти за границы кринжа. Так и с главной тематической рамкой: вся Луна — о притяжении расставания или невозможности обладания — о чувстве чувства, которое можно ошибочно принять за общее поп-место, за аберрацию памяти, легко поддающуюся романтизации, — но сила формулировок, музыки, образов преодолевает и ностальгию, и страх, и влечение — и открывается той самой любовью к любви прошедшей. Чувством сильным, честным и самодостаточным, как я теперь его понимаю.

«Вновь закат нальётся цветом орхидей
На лазурном берегу, там, где нет людей
Мы летим на скорости, ветер нас ласкает
Время вдруг остановилось, сердце замирает
Вылетаем за предел опасности навстречу
Звёзды тут, едва мерцая, о любви нам шепчут
Ты спросил, люблю ли я, я тебе отвечу
Солнце золотом укроет, и тебя я встречу
Мы расстанемся к утру, несмотря на чувства
Будешь ждать меня, мой ангел, без тебя мне пусто
Я люблю тебя, мой милый, чистая свобода
И любовь мою наполнят вспышки небосвода»

Мимолетное напоминание о мимолетности бытия, прекрасно выраженное в треке «бретельки» мс улыбочки, — одном из любимых за это лето.

Набоков любит слово «шоколад» — не его значение, а цвет, звучность, динамику, эстетику. По пути на работу я каждый день проходил такой «шоколадный» дом. Плитки его имели особливый оттеночный ритм: на солнце он подтаивал, под дождем — становился пористым, а снег покрывал его белесой холодильной пленочкой. Идя-глядя на дом, я как бы замирал — и раскладывалось на слои, притормаживало на пешеходном переходе время, и в наушниках ниче не играло.

мс улыбочке по той же причине очень идет слово «бре-те-ль-ка»: в нем есть и бульк льда в напиток и какой-то.. болезненный ритм камушка в сандальке, заставляющий поймать зазор между прошлым и будущим. Этот камушек когда-то почти-что кинул Жан Поль Сартр (сцена, после которой я навсегда закрыл «Тошноту»), но как ощущение он, через «неловкие волны» и время, — уже стертый в песок, — долетел до «причала» музыки мс улыбочки, зашлепал по куплету аллитерациями, и заставил ее пережить кроткое экзистенциальное озарение в припеве:

«Я прямо тут-ту-ту-ту-тут
Иду-иду-иду-иду
Бретельки жмут-тут-ту-туту
Мне больно — значит я живу»

Это так просто и так красиво.

В следующей жизни планирую переродиться семплом клэпа в драмките эмси улыбочки.

Два впечатления от Пикника Афиши в СПБ

1. От корпораций невозможно съебать даже на Елагин остров (и в парк Горького..) — ни организаторам, ни зрителям. Блуждая по фесту в поисках самой маленькой сцены, где выступал горячо ожидаемый нашей компанией репер кухня, я не мог пройти и двадцати метров, не наткнувшись на очередной стенд, рекламу, интерактив от Сбера, Магнита, Теле2, РЖД, Орбита или Черкизово (последние установили невероятную фотозону с мясным полом и добавили в меню изысканный попкорн из сосисок).

Вроде пора бы уже привыкнуть к таким движухам, но каждый раз торкает, как в первый. В городе нагромождение вывесок принимается проще (единственное, во что я до сих пор не совсем верю, так это в существование огромного витража букмекерки прямо у Московского вокзала), но среди зелени, моста, реки и музыки, торчащие на каждом шагу эмблемы, вывески или заботливо раскинутые по берегу пуфики ТНТ (вызвали больше всего эмоций), вводят в лихорадочное состояние: очень смешно и очень уныло одновременно, и хотя знаешь, что такова реальность, данная в цифрах, все равно не веришь.

2. Именно так и с концертом Олега ЛСП. Ребята, это просто пиздец. Большие фестивальные выступления важны скорее в антропологическом разрезе, нежели в музыкальном: за ними очень интересно наблюдать, их интересно обсуждать, но никаких эмоций они не дарят и не оставляют. Но вот на сцену вышел Олег вместе с девчонками в масках и с трубами и начал презентовать тематическое шоу под эпичное инструментальное интро, дополняемое всратыми визуальными эффектами на экранах по бокам от сцены. Сначала я лениво слушал и больше думал про то, что тенденция концертов как шоу идеально рифмуется с засильем сказок в кинотеатрах. Но потом Олег и его лайв-бэнд полностью завладели моим вниманием. Постепенно зарождалось чувство, а не мысль, — и где-то к середине концерта я начал ржать с каждой песни и визуального обрамления (иногда даже не понимал, куда лучше смотреть, потому что то, что происходило на экранах — от шиншилл и сердечек с вайбом вотсап-арта до хит-бокс эффекта — это абсурд высшей пробы). В общем, в какой-то момент развезло буквально до слез — абсолютно искренних слез от смеха. Допускаю, что это просто защитная реакция — экзистенциальному ужасу мозг предпочел спасительное веселье. Разъебало меня не от качества выступления — Олег и его группа отлично сценически существуют, у них подготовленная и отработанная программа, все песни сыграны в живых аранжировках, которые технически исполнены безукоризненно. Просто глядя на сцену и вслушиваясь в музыку, невозможно отделаться от ощущения, что приехал с родителями на фестиваль Нашествие, что такие аранжировки абсолютно не идут этой проклятой музыке. Чем сочнее барабаны, тем мертвее слова: все, что позволило Олегу оказаться на этой сцене, обессмысливается, превращается в уродливую версию старых песен о главном. Но ведь главное в них — это святая троица: pussy, money, weed, — а ничего из этого на сцене быть просто не может, поскольку и комфортные поп-рок инструменталы не имеют с этим ничего общего, и даже тупо воспроизвести мертвые слова на семейном фестивале, как задуман Пикник, сейчас нельзя по понятным причинам.

Я прекрасно понимаю, почему песни звучат именно так — в сорок лет петь под минусовки из прошлой жизни странно и неинтересно; хочется переоткрывать свою дискографию и выдавать больше энергии путем работы с живой музыкой. Но когда все, что ты и твой лайв-бэнд может, это выдать порцию батя-рока с катарсическим врывом на парт Фараона некоего Андрея Собаки, выглядящего так, будто он только что давал концерт в составе группы Кирпичи, и превращающего трек в колхозный реп-кор, а граница между «Монеткой», «Секретаршей», «Шиншиллой» и «Холостяком» (забавно, что именно «Холостяк» воспринимается самой органичной Олегу песней; уже через двадцать минут после концерта он переоденется в грандмастебита и выйдет к Федуку на сцену, чтобы исполнить ее еще раз), стирается совершенно, то остается либо фрустрация, либо спасительный, очищающий смех. Несмотря на то, что музыкальное старение — вполне естественный процесс, тяжело смотреть на то, как любимые, определяющие свое время артисты не просто превращаются в абсолютно противоположных своим же песням персонажей (это как раз-таки естественно, нормально, понятно), но еще и не понимают, что с этим вообще можно сделать. У меня нет ультимативного решения или вывода, только чувство какой-то беспомощности, образ набоковской тюрьмы. Я ничего про это не думаю, потому что все происходящее.. слишком логично, что ли. Быть может, лучше просто не петь старые песни, в которых тебя давно нет, и которые ты не умеешь пересобирать в новые (послушайте лайв-альбом Скриптонита — сравните), но как их не петь, если они нужны людям и позволяют выступать на больших фестивалях? Может, надо просто забить хуй на несоответствие и принять тот факт, что песни стали гораздо больше, чем их автор, и играть как хочется и можется, тупо отрабатывая материал и гонорар. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Но я посетил концерт отвратительной живой музыки и прекрасных мертвых слов — и меня довели до слез от смеха над абсурдом, ужасом, невозможностью происходящего. Это было впечатляюще.

какой же это пиздатый альбом ребята

Смерть — это очень красивое зло

Очередные пять минут величия артиста из ск-тусовки начались. В первую голову меня Вилыч цепляет как не успевший на праздник жизни репер эпохи только начавшейся индустриализации. Его подход — вместо хайпитчинга и лоуфая — артикулированный реп нелепо флексящего в ванной подростка с налетом проклятой эрозии, клипами за пять минут, в н я т н ы м и текстами, главные строчки которых, казалось, уже давно должны были стать общим местом, но все еще работают, будто это сам старина Ваня Дремин поет про бургер, напоминают сразу все, что тогда было актуально и угарно — от коллективного Лизера до Пошлой Молли.

Вторая половина десятых была щедра еще и на реп-тусовки, которые что-то значили и притягивали именно соединением энергий-эгрегоров, — будто за границами контента есть нечто, добавляющее контенту чистого сияния. Ск-тусовка как бы тоже существует, но из-за атомизации, за ней не чувствуется никакой по-настоящему объединяющей силы, — будто дружат там только песнями. Виллиан резко оказывается в центре движа, который уже успел добрался до премии Яндекс. Музыки и Егора Крида, и пытается обвесить его культурными эмблемами и соответствующим пафосом (типа «Общество мертвых поэтов» или «Династии»), припорошив амбициями оставить след в «культуре» (забытое слово, о котором он думает неприлично для его репа много и серьезно), как в чем-то действительно однородном и объединяющем, в противовес подкультурью нынешнему.

При всей органике влета в московскую индустриальную шалаву, Вилыч кажется чуть инородным элементом не столько потому, что вообще старается читать реп, еще и понятно читать реп, сколько из-за обобществления личной трагедии. Документируя тусовку детей мертвой культуры, мечтающих оставить свой след, он тут же устраивает ей похороны, обрекая на успех ценой продажи души адской тикток-Москве. Этот троп обычно спускают с цепи, когда цепь уже есть, и ее тяжесть перевешивает любые музыкальные изыскания и стиль, заставляя месить чартовое говно при замке им. Егора Крида, — все страждущие проходят через ахуй стадионного масштаба от извинений перед Генсухой, но хотя бы спустя пару часов после хайпа, — а Виллиан заранее проклинает себя, чувствуя, что никакой альтернативы нет. С этого и начинается его альбом:

«Лицо затоптали, лицо затоптали
У-у-у, да, деньги меня поменяли
Деньги меня поменяли (Ха) и Москва меня поменяла
Лицо затоптали, лицо затоптали»

Самопровозглашающиеся пророчества раскиданы по всему релизу — они-то и составляют единственно ценное, что можно отыскать среди руин репрезента. Наваливая из пропасти под аккомпанемент хоть Дейли Слайма, хоть Аарни, Виллиан вроде дает стилька, но незаметно-постепенно умирает, оставляя только — эхом — полифонию предостережений: «Memento mori!» и «Carpe diem!» (вот оно, «Общество мертвых поэтов», внатуре).

Если по-русски, то весь альбом пропитан моментом смерти. Сразу в голову лезет Овсянкин, написавший сказку о мертвой деревне почти гоголевского пошиба и, супротив, Рики Ф, в тот же год написавший гимн новой Москве. Та футуристичная версия города казалась хоть и смешной, нелепой фантазией, но в самой надежде на живое будущее была своя романтика. Анти-реп Овсянкина мифологизировал увядающую периферию; у любого молодого репера остался только один путь — в рефлективную столицу Рики Ф. С момента влажных мечтаний Гены прошло девять лет, изменился состав веселящего газа, убивающего героев. Переехавший в Москву из Волгограда Виллиан видит город иначе — как некрофутуристичный или дорого-бомжичный, и пишет случайную повесть о распаде и завораживающей смертельной пляске репера, репа и культурного ландшафта (недавно все это отпели ангелы), об обществе мертвых поэтов, мертвой династии, мертвой любви и мертвом городе, душой которого и называет себя. Москва — его крест, и единственно возможный исход существования там: оказаться, стать, схорониться. Город оказывается куда порочнее, давит общественным мнением — и сжирает заживо. А по ту сторону красоты уже ждет мертвая династия, вместе с которой он читает о том, как заебали все (мертвые) московские шалавы.

Эпитафией становится трек «Лифт Упал»: Виллиан висит где-то между оксимироновским бэдтрипом и ситниковским радикальным эскапизмом. Ему все время «кажется» — что он потерял/обрел, что музыка — проклятье/дар. Реальность сделала его чемпионом, но что-то здесь не так.

И ведь правда, кажется, что успех есть, и песни есть, но нет тепла, зияет пустота. Трос давно оборвался. Смерть — это очень красивое зло.

«Телка-телка, дай мне реп»: Кирилл Бледный как отец современного хип-хопа

Пластиковая бутылка поднимается, фольга поджигается, пластиковая бутылка опускается, ее содержимое вдыхается внутрь. Так Кирилл Бледный впервые ловит бледного, из-за чего позже и получит свое Имя, а вместе с дымом в его организм попадает внепланетный дар чувствовать время, музыку, стиль — да и вообще жизнь. Творческая инициация, достойная супергеройского боевика про репера, по иронии судьбы выпала человеку, которого принято ассоциировать с рок-сценой.

Мало в русскоязычной музыке было визионеров, по влиянию сопоставимых с Кириллом Бледным. Уже 10 лет голоса в голове, проснувшиеся после того водника, безошибочно нашептывают ему то, что будет актуально через пару сезонов. Фараон пел: «Как я выглядел год назад — тебя щас одевают», а наработки Пошлой Молли доедают гораздо дольше — буквально годами.

Влияние «8 способов» и «Грустной девчонки» давно стало общим местом. Кажется, уже все согласны, что эти альбомы состоят из сплошь культовых песен, запустивших возрождение поп-панка и породивших десятки подражателей. Самая бесспорная классика из всех бесспорных классик.

Намного же меньше принято говорить про все то, что было после. В плясках под заебавший до смерти «Супермаркет» все как-то упустили, насколько вышедший после первых релизов «Paycheck» определил звучание и эстетику современного репа. Да, именно репа — совершив революцию в рок-музыке (не в плане звучания, конечно, — а в плане восприятия: оказалось, гитарная музыка может быть свеговой и сейчас), Бледный отправился менять положняки в репе. Вернулся на место своего рождения — прямиком к воднику.

В момент выхода «Paycheck» Кирилл шуточно (или нет?) объявил о ренейминге Пошлой Молли: мол, проект теперь будет называться Беспечный Рыцарь Тьмы — по названию одной из песен. Так появление Темного Принца было предсказано за 5 лет. На этом, конечно, весточки из будущего не заканчиваются.

На протяжении 6 песен мы слышим все то, из чего состоит нынешняя реп-сцена: ностальгия, смесь репа и электроники, как бы постироничная любовь к попсе нулевых, Катя Кищук, даже место строчке про вампиров нашлось (за полгода до WLR!). Через облако тегов «Paycheck» можно описать и репера 9мауса, и песню «Гламур», и последние «Патрули» Овсянкина, и саундклауд-демки Фортуны 812. Все бы ничего — но «Paycheck» вышел за несколько лет до всех них.

Потом был альбом «Ratt#Whore», который ненадолго прервал обращение Бледного из Курта Кобейна в Кизару — все-таки, мрачная сказка о Банде Крыс, старающейся не обидеть Господина Министра, была намного больше в Духе Времени.

Но после того, как время было описано, пришла пора снова реализовывать свою давнюю грезу о покорении хип-хопа. За последний год у Пошлой Молли вышло два трека, в которых явно наметился новый курс.

Первый — сольный «Акне» с абсолютно реперским стрит-видео by Nikita Vilchinsky в комплекте. Там Кирилл флексит своими... нет, не группис, не разъебами номеров, а битами: «Если сука, то кричи, если слышишь биты Молли» — буквально как Барбитурный читал: «Каждый мой бруклинский бит как биттер на душу».

Второй — фит со Славой КПСС, на котором Бледный выдал ебанутый по плотности угара баттловый куплет. «Ебал этот роддом, туда хуярю FPV» — после такой прямолинейности беззубый куплет Славы — для которого баттлы, вроде как, дом родной, — уже просто скучно дослушивать.

На обоих треках Бледный звучит голодным и злым — может, именно это и нужно сейчас, в эпоху повсеместной усталости? Человек, который принесет панковский угар на подзатихший в этом году реп-маскарад. Не знаю, но почти точно уверен, что следующий альбом Пошлой Молли будет хип-хопом — это самое логичное развитие проекта сейчас, да и перспективу делать репчик Бледный не отрицал еще в 2017-м. Реп уже несколько лет пользуется языком, который Бледный придумал на «Paycheck» — пришло время забирать авторство обратно. Как говорится: «Группа Кантейнир породила половину русского хип-хопа — где отчисления (а точнее paycheck), епта?»

Ладно, нет в самом деле никакой надежды (или не вижу, или не хочется искать). Любовь к русскому репу — бессмысленна и беспощадна, и непреодолима. Но трагичность положняка лучше всего чувствуется на контрастах: как только врубаю любую другую музыку, сразу накатывает ощущение, как будто гравитацию отключили. Не обязательно даже эта музыка будет невероятной — просто все ее с у щ е с т в о в а н и е кажется невероятно свободным, и волшебным, и гармоничным, и простым. Вот, например, безостановочно слушаю новый альбом Стива Лейси, песни перебивают мысли — о, собственно, Песнях, и моей к этому слову с большой буквы привязанности. Все время пытаюсь детерминировать это слово-чувство, а оно тает и тает, и тает.. и вновь являет себя только в самый момент прослушивания. Сразу-спасительное: ничего не хочу и не прошу от музыки вообще — кроме пары минут блаженства сердечного («Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую..?»:) дайте всего лишь услышать, как человек преодолевает себя любыми возможными способами, как возникает электричество; и все. Ничего кроме Песен (совсем хороших и не совсем) на «Oh Yeah?» и не будет, потому что единственная идея Стива — играть; и ради игры он готов взяться за любой инструмент или от инструментов почти полностью отказаться — какая вообще разница кто ты, что ты, на чем ты? Вот и мне — никакой (может, именно в этом и дело..? потому что реп — слишком контекстуален + эгоизирован и даже в каком-то смысле аутичен, а сейчас никто не сияет (— т.н. «время шнырей» —), да и писать-читать очевидно труднее). Или новый альбом Nia Archives — вообще в меня не попала эта идея соединить рок и джангл, аналог и синтетику, потому что сильно как-то подстух, относительно предыдущих релизов, сонграйтинг, и куплеты проиграли войну бесконечным бриджам-припевам, и мелодии блекло поигрывают, не цепляя, однако даже средненький + разочаровывающий электронный музон слушается гораздо живее, нежели (почти) любой актуальный хип-хоп. Может быть, сейчас еще и действительно не самое альбомное время, но та же история, например, с клипами: после невероятного трипа по клипографии Виллиана и рекомендациям ютуба (Никита Вильчинский = «я хип-хоп богема мама репчик это тема» = раковая опухоль на теле русского репа), новый клип Луны выглядит ну просто как нечто спущенное с небес (видимо, за то, что я прошел сложный путь и не потерял улыбки — а только это и осталось, честно говоря: ржать с русского репа можно каждый день, каждый час, каждую минуту, и это все еще отлично получается, и это я люблю, может, больше всего на свете, но хочется еще и..); такое там сыграно-спето всецелое Лето.. — гипноз, — и счастье сравнимое с первым днем после выхода из тюрьмы (самодельной, конечно). Меня очевидность этого контраста пугает: шаг в сторону — и ты реально оказываешься на свободе. Кроме другой музыки, под свободой я в первую очередь подразумеваю новый альбом старины Джамала а.к.а. нового Леонида Агутина («SON CUBANO» изысканной босановы не станцует — образ неповоротливого мужика в трико с сигой на балконе никуда не денешь (и не надо!), но идеально подойдет для собирания малины поутру, а в конце и вовсе разъебет песней «Пела и пела»), во вторую — альбом капсайза. Надежду вчера подарил Зангези и его «СУВЕРЕННОЕ СИЯНИЕ», но тут и сияние все в том, что никому это безумие нахуй не сдалось, и спасти оно может только самое себя (с чем вполне успешно справляется); надежду дарит и группа ежемесячные (всегда), — но тут та же проблема, что и с Зангези.

Кроме удачно сформулированного как раз Даньком:

«Едет электробус
Дети играют в Roblox
И всё идёт как надо
Большими шагами в пропасть»

и

«Кому-то нужен русский рэп, в котором нету идей?
В сравнении с этим русский рок звучит музлом сверхлюдей
Вы как хотите, я под землю, как Корнеич Корней
То, что я должен сказать: трава была зеленей, да»

есть конечно и огромная вероятность, что я просто не туда смотрю. Поэтому поделитесь пожалуйста со мной пиздатым репом = спасите.