Смерть — это очень красивое зло

Очередные пять минут величия артиста из ск-тусовки начались. В первую голову меня Вилыч цепляет как не успевший на праздник жизни репер эпохи только начавшейся индустриализации. Его подход — вместо хайпитчинга и лоуфая — артикулированный реп нелепо флексящего в ванной подростка с налетом проклятой эрозии, клипами за пять минут, в н я т н ы м и текстами, главные строчки которых, казалось, уже давно должны были стать общим местом, но все еще работают, будто это сам старина Ваня Дремин поет про бургер, напоминают сразу все, что тогда было актуально и угарно — от коллективного Лизера до Пошлой Молли.

Вторая половина десятых была щедра еще и на реп-тусовки, которые что-то значили и притягивали именно соединением энергий-эгрегоров, — будто за границами контента есть нечто, добавляющее контенту чистого сияния. Ск-тусовка как бы тоже существует, но из-за атомизации, за ней не чувствуется никакой по-настоящему объединяющей силы, — будто дружат там только песнями. Виллиан резко оказывается в центре движа, который уже успел добрался до премии Яндекс. Музыки и Егора Крида, и пытается обвесить его культурными эмблемами и соответствующим пафосом (типа «Общество мертвых поэтов» или «Династии»), припорошив амбициями оставить след в «культуре» (забытое слово, о котором он думает неприлично для его репа много и серьезно), как в чем-то действительно однородном и объединяющем, в противовес подкультурью нынешнему.

При всей органике влета в московскую индустриальную шалаву, Вилыч кажется чуть инородным элементом не столько потому, что вообще старается читать реп, еще и понятно читать реп, сколько из-за обобществления личной трагедии. Документируя тусовку детей мертвой культуры, мечтающих оставить свой след, он тут же устраивает ей похороны, обрекая на успех ценой продажи души адской тикток-Москве. Этот троп обычно спускают с цепи, когда цепь уже есть, и ее тяжесть перевешивает любые музыкальные изыскания и стиль, заставляя месить чартовое говно при замке им. Егора Крида, — все страждущие проходят через ахуй стадионного масштаба от извинений перед Генсухой, но хотя бы спустя пару часов после хайпа, — а Виллиан заранее проклинает себя, чувствуя, что никакой альтернативы нет. С этого и начинается его альбом:

«Лицо затоптали, лицо затоптали
У-у-у, да, деньги меня поменяли
Деньги меня поменяли (Ха) и Москва меня поменяла
Лицо затоптали, лицо затоптали»

Самопровозглашающиеся пророчества раскиданы по всему релизу — они-то и составляют единственно ценное, что можно отыскать среди руин репрезента. Наваливая из пропасти под аккомпанемент хоть Дейли Слайма, хоть Аарни, Виллиан вроде дает стилька, но незаметно-постепенно умирает, оставляя только — эхом — полифонию предостережений: «Memento mori!» и «Carpe diem!» (вот оно, «Общество мертвых поэтов», внатуре).

Если по-русски, то весь альбом пропитан моментом смерти. Сразу в голову лезет Овсянкин, написавший сказку о мертвой деревне почти гоголевского пошиба и, супротив, Рики Ф, в тот же год написавший гимн новой Москве. Та футуристичная версия города казалась хоть и смешной, нелепой фантазией, но в самой надежде на живое будущее была своя романтика. Анти-реп Овсянкина мифологизировал увядающую периферию; у любого молодого репера остался только один путь — в рефлективную столицу Рики Ф. С момента влажных мечтаний Гены прошло девять лет, изменился состав веселящего газа, убивающего героев. Переехавший в Москву из Волгограда Виллиан видит город иначе — как некрофутуристичный или дорого-бомжичный, и пишет случайную повесть о распаде и завораживающей смертельной пляске репера, репа и культурного ландшафта (недавно все это отпели ангелы), об обществе мертвых поэтов, мертвой династии, мертвой любви и мертвом городе, душой которого и называет себя. Москва — его крест, и единственно возможный исход существования там: оказаться, стать, схорониться. Город оказывается куда порочнее, давит общественным мнением — и сжирает заживо. А по ту сторону красоты уже ждет мертвая династия, вместе с которой он читает о том, как заебали все (мертвые) московские шалавы.

Эпитафией становится трек «Лифт Упал»: Виллиан висит где-то между оксимироновским бэдтрипом и ситниковским радикальным эскапизмом. Ему все время «кажется» — что он потерял/обрел, что музыка — проклятье/дар. Реальность сделала его чемпионом, но что-то здесь не так.

И ведь правда, кажется, что успех есть, и песни есть, но нет тепла, зияет пустота. Трос давно оборвался. Смерть — это очень красивое зло.