Владислав Лебедько: психология, философия и др.

Ризома дала нам язык для описания мира как сети без центра: не корневой, а растущий во все стороны покров тропок. Задача не в том, чтобы вернуть утраченное ядро, а в том, чтобы признать множество взаимо-пересечённых линий, которые расходятся и сходятся без единой геометрии. Метафора «сада расходящихся тропок» — это визуализация: каждый путь — это выбор, который открывает другие тропы, а не завершает маршрут. В пространстве и во времени ветвления происходят одновременно: траектории могут ветвиться там, где нельзя предвидеть концов, и сходиться в неожиданных узлах, которые возникают внезапно и столь же внезапно исчезают. Ризома может иметь линейные участки, но они возникают случайно, кратковременно, как дорожки на песке, которые остаются лишь на миг, прежде чем разветвиться в новое пересечение. Такой характер делает знание не цельной крепостью, а лабиринтом, где смысл рождается на стыках, в контактах между разными дисциплинами, культурами и практиками.
И вновь вернёмся к медитирующему адепту. Допустим, некий Искатель сидит поздно вечером на коврике в позе лотоса (предварительно он подготовил тело тщательной практикой сочетания движений, асан и дыхания). И вот, успокоив дыхание, выпрямив позвоночник, он начинает медитировать, например, визуализируя зажжённую свечу. То есть, всеми силами пытается, не отвлекаясь, удержать внимание на пламени свечи… Оп!... Предыдущее предложение представляет из себя профанное, поверхностное описание опыта субъекта. Что же происходит с восприятием в это время?
Для того, чтобы ответить на этот вопрос, нам потребуется краткий экскурс в основы структурной лингвистики, привнеся которые в психоанализ, Жак Лакан пришёл к потрясающему прорыву в понимании субъекта и восприятия.
Итак: в конце 19 века основатель структурной лингвистики Фердинанд де Соссюр ввёл важнейшие для лингвистики, а затем и философии, понятия: разделив любое произносимое, написанное или помысленное слово на две части: Означающее и Означаемое. Это не сложно. Мы можем сами, взяв какой-либо наглядный пример, обнаружить необходимость подобного разделения: например, мы не ошибёмся, если предположим, что при произнесении, например, слова «собака», различные люди представляют себе не одинаковых собак, а чаще всего разных: кто-то представит овчарку, кто-то болонку, таксу, пуделя, и т. п. К тому же, разных размеров, окраски и т. п. То есть, слово и порождаемый им образ, суть не одно и то же. Звучащее или написанное слово Соссюр назвал Означающим, а то, что представлялось в сознании субъекта при произнесении или прочтении этого слова — Означаемым. Означающее и Означаемое связаны между собой неким кодом, зависящим от множества культурных особенностей, начиная от общих для данного этноса, и завершая историей индивидуального воспитания в данной культуре.

***
И ещё. Традиция, в своих попытках описания мира, всегда предлагала Метанаррации. Это сверх-обобщённые рассказы о мире, которые претендуют на универсальные объяснения, но скрывают конкретные контексты. Они формируют наше восприятие как набор сюжетов, из которых может быть выведен любой другой рассказ. Метанаррации обещают цельность, но ведут к монолиту, который держится на чужих словах и власти объяснений. Подобные «надмирные» рассказы про истину оказываются механизмами контроля, где голос каждого носят по очереди и подменяют карту маршрутом.
Комично наблюдать структуру некоторых эзотерических школ, утверждающих принадлежность Традиции, где седобородые пятидесятилетние ученики «просветлённого гуру», пытаются втиснуть свой опыт субъективного восприятия в слова Учителя, даже не давая себе труда подвергнуть их сомнению, дабы глубже вникнуть в свой субъективный опыт.
Пока, не обращаясь к практическому исследованию восприятия, уже на основе философских рассуждений, мы можем сделать вывод, что описать мир целостно невозможно — только как коллаж:
— множество источников — культуры, медиа, практики — как разноцветные кусочки, которые не совпадают по краям;
— аромат идентичностей — пересечения ролей и принадлежностей, где каждый состоит из смежных лоскутков;
— условность знания — научное и обыденное строят стены вокруг контекста, а не вокруг некоей вечной основы;
— медиа как усилитель фрагментации — изображает мир как череду образов, монтаж которых не стремится к единству.
Итог: вместо единой картины мы получаем монтаж, где смысл рождается на стыках контекстов, а не внутри монолитной теории.
***
Теперь обратимся к восприятию и наблюдению за внутренним миром. Наблюдали ли вы когда-нибудь траектории движения мыслительного процесса или внимания? Каковы они? Можем ли мы назвать их линейными? Обратимся к опыту. Что получается:
— Де-центрация: одновременно существует не один центр внимания, а сеть узлов, где контроль размывается между различными источниками.
— Пересечения линий: идеи соединяются на стыках, где обыденное и фантазия, логика и ассоциативность пересекаются и вызывают новые направления.
— Разрывы: внезапные пропуски и прерывания в потоке, которые открывают пространство для новых ассоциаций.
— Множество входов: внимание переключается между сенсорикой, памятью, эмоциями, контекстами — без единой иерархии.
— Непредсказуемость маршрутов: траектории мышления подчиняются локальным связям, а не глобальным правилам.
Кстати говоря, подобным же образом устроен интернет и поведение пользователя, кликающего по всплывающим ссылкам, скользящего взглядом по заголовкам, вдруг останавливающегося и вчитывающегося в какой-то текст, надолго задерживающегося на какой-то картинке из большой их череды, возвращающегося к новостной ленте, вновь соскальзывающего на фото красивой девушки из социальной сети и т. д.
Всё это подводит нас к тому, чтобы понять ещё одну фразу, которая, во второй половине 20 века разорвала сеть дискурса и радикально поменяла воспринимаемый мир:
«Мир потерял свой стержень» — высказывание из фундаментального труда Ж. Делёза и Ф. Гваттари «Капитализм и Шизофрения», написанного ими в 1973 году. Старые опоры рассыпаются, а вместе с ними распахиваются новые траектории мышления. Модель «дерева» уже не годится: она предлагает линейную иерархию, где каждый плод связан корнями с одним стержнем, а действительность же оказывается разложенной по множеству ветвящихся путей, где рост не подчинён единому стержню. И тогда Делёз и Гваттари предлагают метафору Ризомы (в биологии — это клубень, к тому же, еще неустойчивый во времени — «перекати-поле»).

***
Теперь давайте углубимся в некоторые парадоксы восприятия, которые «здравый смысл» вообще обходит стороной. Например, вопрос: как выглядит комната, в которой вы живёте, когда в ней никого нет? — Никак не выглядит, потому что сам вопрос содержит подвох, и обычно человек вспоминает своё жилище с 3-5 привычных ракурсов, реже с 7–10, но никак не более. Действительно, для того чтобы она как-то выглядела, нужен наблюдатель, ведь именно он выбирает откуда смотреть. Вид комнаты зависит от точки расположения смотрящего, а этих точек — тысячи даже в небольшом помещении, включая затейливые ракурсы с потолка или с той стороны открытой форточки. А ежели еще учесть специфику именно человеческого взгляда? Он же ограничен особенностями строения глаза, отличного от такового у кошки, мухи, случайно залетевшей птицы и приборов, настроенных на инфракрасный или ультрафиолетовый спектр. Наблюдателем-то оказаться может не только человек. В итоге мы получим еще больший парадокс, чем обозначенный в первоначальном вопросе. Получается, что, даже находясь в комнате, мы воспринимаем ее совсем не таковой, какая она есть «на самом деле».
Позволим себе метафизический пассаж и вспомним о некоем универсальном Вездесущем Наблюдателе. Назовем его, вослед за Гермесом Трисмегистом — умонеспостижимой бесконечной Сферой, центр которой в каждой точке, а периферия отсутствует. Если этот Вездесущий наблюдает из каждой возможной точки, во всех возможных ракурсах, да еще и неким совершенным взором, включающим весь спектр оптического диапазона и более того, то совокупностью всех этих миллиардов взоров является почти полнейшая абстракция — на языке радиотехники её можно назвать «белым шумом». Точнее, почти «белым». Ведь ваша комната все же отличается от соседней и от тех, что ниже этажом, и от миллионов других комнат на Земле. В ней по-своему расставлена мебель, своя гамма красок, освещения и других мелочей. Поэтому я и внёс поправку — не полнейшая абстракция, а почти (!) полнейшая. Это малюсенькое «почти», так много значащее порой для конкретного человека, для Всевидящего Ока воображаемой бесконечной Сферы даст всё-таки некоторую индивидуальную окраску абстракции, являющей собой эту комнату. Если, допустим, ограничить наблюдение радиусом квартала, то разница индивидуальных оттенков совокупного восприятия этой комнаты и соседней, также как и других, находящихся в этом радиусе, еще будет как-то заметна. Но такое обрезание Сферы — лишь мысленный эксперимент, ибо по определению она бесконечна. Да взять хотя бы масштаб города — разница уже будет исчезающее мала, а коли мы выйдем на масштаб Земли, а тем более, к примеру, Галактики… Тогда, можно сказать, что созерцающая самое себя из каждой возможной точки (в пределе — размер между точками — планковская длина, то есть, даже не микрон, а число, умноженное на десять в минус 35 степени метра,— непостижимо малая величина) во все стороны всеми возможными способами на всех частотах спектра — это и есть самосозерцающая умонепостижимая бесконечная Сфера, центр которой везде, а периферия отсутствует. Предвижу вопрос начинающего Искателя, который наслушался различных гуру, вещающих о Целостности и единении с Богом: «но я ведь могу в опыте самадхи отождествиться с богом — то есть, с этой Сферой». Увы, это невозможно. А если, как в выше уже обсуждавшихся случаях и произойдёт прорыв Реального (возможно — как раз этой самой Сферы), то переживать его будет уже не «я». А «я» так никогда целостности не достигнет, что я доказал несколькими страницами выше.

Это — первая иллюстрация к пониманию субъективной реальности. Даже улица, знакомая, порой с самого детства, запечатлевается у большинства из нас как набор разрозненных фрагментов зданий и других предметов, весьма далёкий от полноты. Да что там улица, даже узор на обоях, а порой и на тарелках и даже на любимой чашке — всё это так же фрагментарно — и память, и непосредственное восприятие изобилуют белыми пятнами. И в пространстве, и во времени, и в событиях. Смутные представления о районе и городе, в котором живешь, еще о десятке городов и нескольких сотнях природных мест, в которых бывал, да еще несколько тысяч обрывочных воспоминаний о местах, виденных на фотках или по телевизору. Несколько ракурсов знакомых людей, с упущенными из внимания и, порой, никогда за десятки лет не замечаемых родинках, цвете глаз, морщинках, соотношении длины пальцев хорошо знакомых и близких людей. А малознакомых, тем более, — случайно встречаемых прохожих, мы часто и вовсе воспринимаем как разноцветные контуры. Какие-то расплывчатые представления о лесах, горах, реках и морях. Взять, к примеру, огромный континент — Африку. Это внушительная часть согласованной реальности, но что лично я могу сказать о ней? Я был лишь в Египте, видел Нил в одном месте, Пирамиды, кусочки Красного моря, центральные улицы и пару залов аэропорта Хургады. Видел карту континента, помню названия, от силы, трех десятков африканских стран из пятидесяти пяти, отдельными пятнами всплывают кадры съемок реки Лимпопо, горы Калиманджаро, львы, леопарды, зебры, жирафы, чёрные женщины с мелкими кудряшками на головах. Вот и вся моя Африка. Европа и некоторые страны Юго-восточной Азии, пожалуй, представлены в моей субъективной реальности несколько более объёмно, Российские пейзажи — еще подробнее, но всё это не составит и миллионной доли согласованной реальности поверхности планеты Земля, не говоря уже о её недрах, звёздном небе и космосе, и глубинах Океана. Я уже не смею упоминать о временных аспектах и истории — личной и, тем более, общечеловеческой.
То есть, никакой целой картины — весьма расплывчатые коллажи.
Если обратиться к внутренним ощущениям — я, как человек, 40 лет занимающийся регулярными практиками, ощущаю своё тело очень хорошо, относительно некоего среднего уровня. И, сидя в медитации, могу ощутить более-менее ровным, установившимся вниманием, весь контур и какую-то внутреннюю «начинку», пульс в различных местах тела, дыхание; определённым усилием внимания могу выделить контуры некоторых органов. Но ощутить сразу все органы, такни, кожу, мышцы и т. п. — не под силу ни мне, ни какому другому практику.
Опять же, говорить о целостности восприятия даже в очень глубоких состояниях (дхияна, например) не получится, и тут тоже — достаточно расплывчатые коллажи.
Заметим, в конце этого параграфа, что я вскользь упомянул некие «несогласованные реальности», но пока не раскрыл это понятие. Просто обозначил. Это интереснейшая тема, к которой мы ещё вернёмся, когда уже будем говорить о Пост-Традициях.

Прежде всего, мир, с которым мы соотносимся в своей оппозиции, никогда не дан нам как целое, он подчеркнуто фрагментарен и хаотичен, начинаясь до нас и заканчиваясь где-то после нас — так, что мы не сможем ухватить эти концы. Целый мир никогда не является нам как объект, всякий объект по определению частичен (хотя бы потому, что он предполагает некого субъекта и некий фон). Таким образом, какой бы Гегель, а за ним и Генон ни взывали в нас к тотальности мироздания, эта тотальность никогда не дана нам, от нас всякий раз ускользает завершенность смысла.
Теперь об опыте субъективного восприятия.
Так называемая «согласованная реальность», являющаяся, как я уже писал выше, ссылаясь на работу Г.Джемаля «Ориентация Север», самонаводящейся суггестией — это как раз то, что дано нам в ощущениях, и воспринимается, именно благодаря согласованности, как мир неких отчётливых форм и их взаимодействий, прописанных в дискурсе. Она, в свою очередь, может быть представлена как сочетание предметной реальности и дополненной реальности.
С предметной реальностью всё более-менее просто: это материальные объекты и физические законы. Они достаточно устойчивы в восприятии большинства людей, хотя иногда отдельные участки предметного мира могут быть изменены или, хотя бы, расшатаны — случайными коллективными галлюцинациями. Отдельные натренированные люди тоже могут её менять путём специальной практики: самое простое действие из этого разряда — растворение облаков. Понятно, что даже то облако, которое кажется с земли маленьким, содержит тонны воды, и растворение облака приводит не к испарению этого колоссального объёма жидкости, а к «стиранию» его из согласованной реальности.
Дополненная реальность — это социальная система, и о ней я здесь говорить не стану, это отдельная тема, важная для разбора социальных манипуляций. Здесь же я намереваюсь обозначить еще два компонента, являющиеся, в свою очередь, отражениями согласованной реальности.
Во-первых, это субъективная реальность. Она, безусловно, вписана в согласованную, но отражает лишь какие-то очень небольшие её кусочки: как предметной ей части, так и дополненной.
И, наконец, несогласованная реальность — я её затрону пока очень поверхностно. Несогласованная реальность может сотворяться как минимум двумя людьми, и этим она отличается от субъективной. Она строится совместным активным воображением из кусочков предметной части согласованной реальности, например, деревьев, земли, воды, воздуха, каких-то строений и других предметов так, что это построение не совпадает ни с каким местом согласованной предметной реальности.
В самом простом случае — это совместная фантазия. В пределе же, несогласованная реальность может даже воплотиться для некоторой группы людей, подобно оазису внутри согласованной реальности, в котором действуют совершенно иные законы, чем в согласованной реальности, а пуще того, даже местность и предметы в ней могут быть собраны произвольно. Но, это тот случай, когда за дело берется достаточно большая группа людей, имеющих очень развитое воображение и способных к высокой степени концентрации внимания без усилий.
Перейдём к субъективной реальности. Она никак не может претендовать на целостность! Во-первых, даже люди с хорошо натренированное вниманием, всё же не смогут воссоздать до мельчайших деталей всё, что находится в комнате, где они прожили много лет. Конечно, случались в истории люди с фотографической памятью (В.Мессинг и т. п.), но это исключения, подтверждающие правило. Да и видит-то нормальный человек, отнюдь далеко не всё, что потенциально может увидеть и что запечатлел бы, например, фотоаппарат. Но и в фотоаппарате-то толку мало, ведь фотографию, в конечном итоге, будет рассматривать человек, с его неизбежно рассеянным и фрагментарным вниманием.

***
Я еще раз прибегну к свободной краткой интерпретации лекций Дмитрия Хаустова и некоторых других текстов.
Современная философия объективировала для себя странное содержание: пост-современность — после сейчас. Как возможно такое сейчас, которое — после сейчас? Такое настоящее, которое после настоящего? В этом вопросе заключена проблема времени и истории. Получается, что современная философия занята попыткой написать историю настоящего! Это уже парадокс.
Ведь если настоящее, то это еще не история. История возможна только в модусе прошедшего. Мы ведь из своего настоящего объективируем некоторое прошедшее как историю и рассматриваем его — исторически. Но если у нас возникает история настоящего, то само настоящее перестает быть настоящим — ломается основополагающий модус настоящего. Парадоксально, но наше настоящее стало историей, даже не успев уйти хоть в какое-то прошлое. Это трудно помыслить, но выход есть. История настоящего возможна, если осуществить временной сдвиг. Время съезжает в прошлое и незаметно накладывается на настоящее.
В своё время Декарт ввёл оператор современности, который позволяет нам четко фиксировать момент «сейчас» в нашей мысли. Я мыслю — и это всегда сейчас. Это акт само-сотворения мыслящего субъекта, субъекта рефлексии. Все дано в cogito, в сейчас, в вечном настоящем мышления. Все присутствует в моем cogito, и мое cogito присутствует для самого себя. Я присутствую здесь и сейчас для самого себя в чистом акте мысли. И все объекты моей мысли присутствуют здесь и сейчас для меня в моем чистом акте мысли.
Всё присутствует в cogito, все дано сейчас. Так, метафизика присутствия оборачивается метафизикой одновременности — cogito и его объектов. Для критики метафизики одновременности Деррида использует тот же ход — временной сдвиг. Что получается в результате: присутствие сдвинуто, «сейчас» отсрочено… Оно приходит будто бы с опозданием. Все дано не здесь и не сейчас, но во временном сдвиге. Все приходит после, «пост». Объекты cogito приходят после — после сейчас, после современности.
Субъект создаёт самого себя в моменте «сейчас». Это чистый субъект, ему ничего не нужно, он сам себя определяет. Это называется «самосознание». Теперь наложим на это проблему временного сдвига. Если время сдвинуто и настоящее чревато прошлым, а не будущим, то это не я определяю себя сейчас. Если время сдвинуто, и нет чистого момента настоящего, то именно заложенное в сейчас прошлое, заложенное в сейчас «уже» определяет субъекта. Субъект в своем возникновении уже детерминирован, определен чем-то, что не есть он сам, что не есть чистое сейчас, что есть прошлое, бывшее. Чистый субъект проваливается в следы повторения. В начале был след. Следы прошлого в сейчас вызывают субъект к его подлинной, сознательной жизни. Это временной сдвиг его определяет, а не субъект самоопределяется во времени. Он не возникает с чистого сейчас. Он сам по себе уже след прошлого.
Мы подходим к кризису субъективности, который опрокидывает всю традицию: картезианство, трансцендентальную философию, феноменологию, ряд философий «чистого субъекта», и, конечно же, традиционализм!
Вернёмся на шаг назад. Сама Современность (Модерн) в литературе и, шире, в искусстве и культуре 20 века была предельно оппозиционна буржуазной пошлости, сентиментальному рыночному гуманизму. Она явилась на историческую сцену как критика шаблонного массового сознания своего времени. Вокруг этой критики построены произведения Джойса, Кафки, Пруста, Элиота, Музиля, Германа Гессе, Томаса Манна, Стефана Цвейга и др. Но, вся эта критичность не мешала Современности двигаться к тотальности. Модернистский роман — это подчеркнуто тотальный роман, соперничающий в своей необъятной целостности со всей вселенной, со всем миром, и он смело противопоставляется всему мирозданию. В Современности популярен мотив выстраивания авторских космогоний и космологий — мир изобретается там заново. Эта задача восхитительна, но провальна.

Здесь возникает вопрос: «значит Целостность никогда не достижима»? Да, та Целостность о которой можно говорить и так называть — не достижима, хотя состояния покоя, гармонии и многое другое вполне можно испытывать достаточно продолжительное время. Но, это не Целостность и далее я поясню почему! Но, достижимо нечто иное, к чему и ведёт нас Путь искания того, чем заполнить Нехватку, иногда переживаемую как незаживающая рана. Это нечто невозможно назвать, помыслить образом, так как оно принципиально вне дискурса и вне воображения. Но, именно оно является Реальным, оно может ворваться в жизнь субъекта либо через катастрофу, когда человек «теряет себя», «забывает себя» от ужаса или экстаза, сравнимого с доведённой до предела оргазмической болью; либо оно может ворваться через рану Нехватки, если путём специальной практики мы умудрились её «натереть до крови» (метафора). Естественно, такой накал переживания человеческий организм может выдержать лишь несколько секунд, в крайнем случае — минут. И, что очень важно — там нет никакого «я», так как слов там вообще нет и не может быть. Если тот, с кем подобное произошло, не сошёл с ума и не умер в результате катастрофы разрыва Реальным ткани его бытия, то постепенно, «прийдя в себя» и стремясь ухватить ускользающее переживание непостижимого, он всё-таки пытается описать окружающим (если это мистик, то — окружающим его ученикам) это потустороннее и неназываемое — посюсторонними словами и образами, то вводит учеников и тех, кто читает его описание в заблуждение, ибо они полагают, что тоже прикоснулись к Реальному через слова и образы, продолжая переживать себя как «я». Но фокус в том, повторюсь, что в Реальном никакого «я» нет.
Что мы получаем: «я» — это зафиксированные в определённый момент младенчества потоки образов, ощущений, звуков в кажущуюся Целостность. Именно кажущуюся, потому как, если, пустившись в путь к этой Целостности, мы сподабливаемся соприкоснуться с Реальным, то там, как раз, нет никакого «я».
Вполне вероятно, что физическая смерть, высвобождая нечто, что мы назовём осознанием (в том отрицательном опыте, который можно, условно уподобить «пустоте», каковая одинакова для всех, без малейших различий!) из пут дискурса, и осознание сливается с Реальным, но это уже не «я», не слово и не то, что с этим словом связывалось…
Дальше мысль, подойдя к границам непостижимого, начинает кружиться вокруг него — в само непостижимое ей не проникнуть. Но, главное, мы пришли к пониманию очень важного парадокса, который никак не тематизировался подобным образом в Традиции (где существовали понятия Целостности, Бога, и т.п.). Смерть Бога констатировал Ф. Ницше (хотя в массовом сознании это звучит как анекдот «Бог умер» — Ницше, «Ницше умер» — Бог) — всё, конечно, сложнее и, для того чтобы понять это, можно вернуться на несколько страниц выше, и ещё раз прочитать про Смерть автора и субъекта, как переосмысление соответствующих понятий и снятие с них многозначительной метафизической шелухи. А сейчас нам нужно сделать ещё один экскурс в современный философский дискурс, чтобы пояснить, как рассыпалась Целостность, и тогда мы будем готовы уже к тому, чтобы со всеми почестями похоронить Традицию, не пытаясь её реанимировать, и начать движение к Пост-Традиции.

И вот ещё незадача: мы хотим выразить себя, что-то сказать, но у нас нет языка для того, чтобы это сделать, потому что язык уже существует до меня. Уже все сказано на этом языке. Можно переставлять слоги и производить новые слова, но это редчайшее исключение на 8 миллиардов людей. Можно еще переставлять слова в миллионы раз звучавших уже предложениях, и получать выражения, которые фиксируют новые комбинации потоков самого дискурса. Но и это происходит не часто, хотя если случается и артикулируется в значимых для культуры текстах, то можно разорвать сети устоявшегося дискурса, что, тем самым, поменяет и восприятие людей, и события, формирующие культуру и бытие. Это происходило, когда язык таким образом проговаривал себя через Гомера, Платона, Шекспира, Декарта, Маркса, Ницше, Лакана и ещё несколько сотен раз за всю историю нашей цивилизации. И уже во второй половине 20-го века несколько раз прозвучат такие фразы в философском дискурсе, и обнаружится ещё несколько «дыр» в «шитом белыми нитками» «здравом смысле» и обыденном восприятии. Но об этом позже.
Вернёмся к маленькому ребёнку. Примерно до момента, в среднем случающегося от полугода до полутора лет, ребёнок не называет себя «я» и, соответственно, не переживает себя как «я». Наше восприятие до некоего ключевого момента разорвано и хаотично, в нём перемешаны потоки ощущений, возникающих от хаотичных схватываний различных частей тела и его позывов, цветовые гаммы и пятна: все эти потоки первоначально вообще никак не структурированы — ни внешних чётко очерченных предметов, ни внутренних границ еще нет, и выделение из этого вихря гамм и красок отдельных форм происходит постепенно, по мере освоения новых слов. А затем возникает то, что Лакан назвал «стадией зеркала». В какой-то момент ребенок видит своё отражение в зеркальной поверхности (когда не было зеркал, это могла быть вода и т. п.) взрослый показывает ему на отражение и говорит: «это ты, Петя…», (это бывало и раньше, но тогда Петя еще не увязал некоторые предметы и потоки образов и ощущений в слова). В этот момент, вдруг, разрозненные потоки ощущений и образов фиксируются в то «целое», которое он видит в зеркале. Этой внезапной фиксацией открывается возможность для того, чтобы впервые назвать себя «я». Драматизм же заключается в том, что «я», при этом, находится в зазеркалье, и для его утверждения требуется Другой.
Мы обретаем представление о себе в оптическом поле (если зрение доступно, и с помощью слуха через речь, если нет). Если я обретаю себя в другом, то тогда, не столько я смотрю на себя, сколько другой смотрит на меня, другой создает меня. Мое бытие отчуждено от меня, оно принадлежит другому, который конституирует меня, смотря на меня. Я смотрю глазом, а на меня смотрит взгляд. Поэтому, начиная со «стадии зеркала», мы оказываемся в плену трех иллюзий:
1) иллюзия целостности;
2) иллюзия синтеза;
3) иллюзия автономности.
Но, так как другой «я» (который потом станет даже не конкретным другим, а т. н. большим Другим — собирательным образом Авторитета, Бога, Социума, Культуры — но это отдельный разговор), занял моё место — уже он имеет то, чем я не обладаю, следовательно, я обречён на постоянное ощущение нехватки, сравнивания себя с другими, которое в более взрослом возрасте можно лишь заглушить суетой и многозаботливостью. Но, зияющая дыра, в случайные моменты тишины, может быть столь невыносима, что кого-то это заставит пуститься в долгий Путь на поиск той самой Целостности, которой нет, и никогда не было.

***
Перейдём теперь к «критике слева». Если «критика справа» могла показаться хотя и строгой, но, всё-таки, наполненной присущей метафизике драматичностью и патетикой, «критика слева» окажется куда более жесткой и совсем не романтичной. Поэтому, если в ходе дальнейшего чтения вы почувствуете нарастание тревоги в предощущении, что нечто внутри, скрепляющее ваше мировоззрение, может рассыпаться — позвольте защитным механизмам психики одержать верх и отложите чтение до лучших времён, когда вы будете готовы допустить вторжение того самого Реального, на встречу с которым отправляется почти каждый Искатель. Хотя, конечно, прочтение текста подобного прорыва не гарантирует, тревога может и не возникнуть, напротив, скептическая позиция позволит спокойно прочитать завершение и, либо покрутить пальцем у виска, либо добавить в копилку своих интеллектуальных моделей ещё одну, что, впрочем, тоже полезно.
Начнём с одновременно банального и, в то же время, сложнейшего вопроса: что же такое «я»? Ответ, казалось бы, напрашивается простой: «да вот же я! Тот, кто это читает, видит, произносит слова…». Многие могут увлечься апофатическим рядом перечислений: «я это не роль, не тело, не мысли и даже не ощущения…» или наоборот «я — это всё!» и т. п. Осмелюсь заметить, что подобные рассуждения никуда не приведут.
«Я» это слово. И, пардон за тавтологию, никакого «я» без слова «я» не существует. Более того, когда мы рождаемся, тоже никакого «я» еще нет. Ребёнок уже немного умеет говорить, но не называет себя «я» и, как это не покажется странным, удивительным, нелепым и т. п., он не переживает себя как «я», а потому так себя ещё не может назвать. Любой, кто наблюдал за малышами, умеющими говорить, но не достигшими еще возраста в год-полтора (иногда обретение «я» может произойти и в полгода), слышал, как ребёнок говорит: «Вася хочет кушать», «Петя покакал» и т. д. Не «я», а именно Вася, Петя и т. п.! Я понимаю, что трудно, будучи взрослым человеком, помыслить, что когда-то мы не воспринимали то, что не названо понятными нам словами (или воспринимали как хаотические потоки ощущений, цветовых гамм и смутных пятен). Что именно слово первично. Буквально: «в начале было слово».
Но я постараюсь постепенно это пояснить.
В своей фундаментальной работе 1949 года «Стадия зеркала как формообразущая функция Я, как нам она открылась в психоаналитическом опыте», Жак Лакан, чьи работы открыли новую эру не только в психоанализе, но и во всей современной философии, децентрировал субъекта. На заре эпохи Просвещения Декарт постулировал основу прямой перспективы: «Я мыслю значит я существую!» Фрейд же пошатнул прямую перспективу, открыв бессознательное, которое и порождает мышление, и окончательно, постулировав субъекта, как именно субъекта бессознательного: «Не у меня есть бессознательное, а я есть функция, манифестация бессознательного». И окончательно перевернул «здравый смысл» Лакан: «Я мыслю там, где не существую и существую там, где не мыслю». И это не просто частное высказывание какого-то чудика, с которым можно не соглашаться (конечно, можно, но это ничего не поменяет). Эта фраза, знаем мы её или нет, повлекла столь мощные тектонические сдвиги в дискурсе, что мир после озвучивания её, буквально стал иным. Ведь не мы порождаем мысли — мы уже рождаемся в купель языка, в сеть дискурса, который полностью обуславливает то, что мы считаем непосредственным восприятием, никак не связанным с языком. А оно связано, и ещё как!

Продолжение следует

Разум в этих ориентациях создаёт иллюзию пути спасения, но они остаются сценами гипноза, поддерживающими сценарий всеобщего сна. Субъект загипнотизирован иллюзией истины; которая охраняет сон от ужаса и шанса пробуждения. Встреча с ужасом собственной неопределимой сущности взрывает иллюзию родовой укоренённости и показывает внеразумность и иррациональность подлинной природы бытия. Все опоры, предлагаемые разумом (вверху, внизу, спереди, сзади) рушатся, обнажая потерянность. Но именно эта потерянность становится ориентиром субъективного духа, а отказ от мифа неизбежности — ключ к пробуждению. Это путь без традиционных опор, но с перестройкой восприятия и роли внутри мира. Путь к свободе начинается с отказа от мифа неизбежности и с готовности идти «с закрытыми глазами». Дальнейшее движение к свободе и пробуждению больше не нуждается ни в опоре, ни в покровительстве. Разум на этом пути снимается с пьедестала, он становится одним из многих инструментов, который можно использовать для решения возникающих задач, выбирая наиболее подходящую карту для ориентации на соответствующей территории и системы координат для решения задач; он уже не претендует на всеобщие объяснения, не мешает принимать риски и не накидывает суггестивные иллюзии для упорядочивания иррационального. Субъект уже готов к встрече с иррациональной природой бытия, не выражаемой ни словами, ни образами, встрече, сопровождающейся уже не только предельным ужасом, но и предельным восторгом и восхищением.

***
Итак, критика «справа». С точки зрения принципа переживания, Иное — есть именно то, чего нет. Иное дано, как раз, через отсутствие переживания, в нулевом опыте. Относительно Иного реальность пребывает в совершенном покое неведения. Стало быть, реальность не может быть абсолютной, потому что дух предполагает помимо нее нечто еще. Тогда всё, что мы знаем о себе и мире, с точки зрения духа, лишено ценности. Любое переживание обосновано тотальным гипнотическим произволом социума и определяется им. Социуму важно упорядочить индивидуальное бытие, создав суггестию т. н. «здравого смысла» и «объективности». Важнейшими элементами этой суггестии являются причинно-следственные связи, целесообразность бытия и наличие некой цели. Созданный, таким образом упорядоченный Космос выступает преградой между субъектом и реальностью: он рождает ощущение обречённости и воспринимается как нечто объективное.
Функциональная ангажированность существа (социумом) — это гипнотическая вовлечённость в мираж разума, поддерживающего мифотворчество по поводу причины, цели и направления. А вот подлинно субъективная воля, ориентированная на духовное рождение, отказывается быть ангажированной в космической реальности. И тогда только Космос является для субъективной воли тем поворотным пунктом, с которого она начинает свой путь к пробуждённости.
Дух может узнать лишь в безумии истинную подоплеку реальности. Разум же — гипнотическая цензура бытия, подменяющая осознание навязчивым бредом целесообразной идеи. Превознесение разума (как интеллекта) и установление его приоритета над чувством, сенсорикой и интуицией, приводит к убийственно серьёзному восприятию мира и отношению к собственному «я», что лишено (в перспективе Иного) всякого смысла. Внеразумность — пребывание вне гипноза. Но наша онтологическая наивность приводит к абсолютному доверию к внешнему миру и внутреннему восприятию, которые, в свою очередь, сформированы внешней суггестией. И потому нормальное сознание можно назвать жизненным идиотизмом.
Лишь безумие является единственной альтернативой нормальному жизненному идиотизму, находясь в плену которого, субъект становится функциональным и бытийно-некомпетентным, отчуждённым от себя и смысла ситуации. Функциональность часто имеет коллективные или родовые корни. Глубокий личный инстинкт предупреждает о дисгармонии реальности, но мы игнорируем его и верим в мифы о бытии. Нормальный жизненный идиотизм поддерживает вера в предназначение и неизбежность последствий.
Социум принципиально не заинтересован в пробуждении субъекта: сформированная им суггестия подсовывает всё более тонкие и изощрённые виды гипноза «как-бы пробуждённости», удерживая сознание в рамках иллюзии. Перед нами стоит задача увидеть этот гипноз не как чужую манипуляцию, а как часть собственного опыта, которая требует обнажения.
Одержимое идеей «я» существо не замечает абсурдности и постановочности своего бытия в театре мирового абсурда. Снять покров гипноза может ирония и самоирония, становясь способом противостоять гипнотизирующему сценизму бытия. Из всех видов человеческой деятельности, лишь искусство и игра могут возникнуть помимо исходных данных и традиций, питаемые не мотивированной извне субъективной волей. Игра и искусство предлагают первую попытку противостоять детерминизму и открыть равную немотивированность и безоценочность результатов творчества.
Анархизм и индивидуализм, являясь предшественниками реального восстания, сами по себе декларативны и не заменяют самостоятельного пробуждения.
Разум же предлагает четыре ориентации к спасению:
— вверх: к наблюдающему Отцу, к идее нерождающего принципа;
— вниз: к порождающей Матери, к идее рождающей природы;
— назад: к реализации сверхчеловеческих возможностей;
— вперед: к ожиданию мессии, к идее избавителя.

***
Следующий наш шаг — это уже попытка провести операцию деконструкции непосредственно с Традицией.
Трудно найти мало-мальски образованного человека, который не употреблял бы, по случаю, цитату из Экклезиаста: «суета сует, всё — суета». Увы, как правило, очень немногие утруждают себя постижением глубины этого, казалось бы, простого тезиса.
Вначале я предлагаю читателю критику Традиционализма «справа», используя мою краткую интерпретацию знаменитого текста Гейдара Джемаля «Ориентация — Север» для понимания равнозначной бессмысленности любых потуг (особенно психологических, эзотерических и т. п.) обрести «спасение» за счёт любых опор, подсказываемых разумом. Этот шаг может способствовать выходу из иллюзий и многозаботливости. И в этом нам поможет ирония и самоирония — как по поводу бытия как такового, так и по поводу собственного «я», а также — понимание тщетности попыток выйти за произвол мира как суггестии, хаотически порождающей разнообразные миражи, принимаемые за нечто «искомое». Возможно, это создаст предпосылки для целительного безумия и ужаса, дающих шанс на пробуждение в то Реальное, что не имеет никакого отношения к чему-либо в наличном бытии. Но, несмотря на всю безнадежность этой перспективы, выход есть, однако, не там, где обычно его ищут.
Затем, я обращу ваше внимание уже на критику Традиционализма «слева», с позиций структурализма Ж.Лакана и постструктурализма Ж.Деррида, Ж.Делёза и Ф.Гваттари и других. Но одной лишь критики будет недостаточно. Важно не путать деструкцию — разрушение, с деконструкцией — разборкой и новой сборкой в другом контексте и времени. Нам нужно провести операцию деконструкции применительно к Традиции с тем, чтобы выйти к Пост-Традиции, ибо реанимировать Традицию в современной ситуации так же нелепо и, более того, опасно, как и оживлять мертвецов — в случае успеха подобного предприятия могут восстать из праха зомби, и, полагаю, это совсем не то, что мы ищем. Пост-Традиция же может быть максимально живой — с одной стороны; не противостоящей бездушной, беспощадной и лживой Современности, а просто ускользающей от неё — с другой стороны; и сохраняющей множество вариаций и инструментов для пробуждения — с третьей стороны.

Я — это функция речи, а не величественная личность. Индивид коренится в доиндивидуальном, но от этого он не в меньшей степени индивид. Делая что-то, говоря что-то, он хоть и пользуется объективными ресурсами знания, языка, восприятия, но он все же делает и говорит.
Из вышесказанного не стоит полагать, что субъекта не существует. Речь о том, что существенно меняется понимание субъективности, а не то, что для нас с вами все потеряно. Субъект, действительно, во многом подобен актеру — то же слово, что и автор (актор). Мы не можем сказать, что актер, в особенности — хороший актер, это просто марионетка. У актера на сцене много свободы и много ответственности, от него зависит наиболее успешная реализация условий, которыми определяется его место в той или иной сцене. Сама сцена, условия, контекст для актера играют определяющую роль — он именно тот, кем ему предписано быть объективными рамками сценической ситуации. Но, поведение в этих рамках является проявлением свободы — от актера зависит, как он отыграет эту сцену, насколько сможет поразить зрителя или вогнать его в скуку. То есть, в какой-то мере, актер способен менять правила игры. Объективные условия и субъективная свобода вступают в непростые диалектические отношения. Хотя язык, как структурная данность, предшествует индивидуальным актам высказывания, мы можем реализовать такое высказывание, которое будет оригинальным и необычным. Поэтому Смерть автора у Ролана Барта и Мишеля Фуко означает преодоление определенного понятия «автор», господствовавшего в философии и просто в культуре Нового времени. Субстанциальное понимание фигуры автора сменяется скорее операциональным, техническим пониманием автора как функции. Барт и Фуко подробно описывают основные черты этой функции. Мы узнаём, что основная черта функции автора в нашей культуре — это организация единств внутри того или иного дискурса (например, разметка пространства). Некоторое количество дискурсивных элементов буквально штампуется именем «Маркс» или именем «Достоевский» и, благодаря этому штампу, наши элементы могут быть отнесены к более крупным единствам, которыми могут быть художественные жанры, идеологические течения, исторические периоды и прочее. Визуально можно представить себе библиотеку с множеством полок и множеством ящиков, которые проштампованы ключевыми словами для удобства поиска необходимых элементов: мы ищем нечто по жанру «роман», по имени «Сервантес», поэтому искомое будет обнаружено очень быстро. Вся культура представляет собой такой архив, который систематизирован с помощью разнообразных имен — собственных и нарицательных.
Итак, функция автора — это некая связка или ячейка в общем порядке дискурса или ансамбля множественных дискурсов. Функция, как видим, вполне утилитарная, и от романтического понимания автора как суверенного творца здесь не остается и следа. Автор — это механизм (не единственный, но один из) дискурсивной дифференциации. Поэтому можно сказать, что автор — это элемент дискурсивной грамматики. Как и всякий элемент грамматики, он не предшествует языковой деятельности как таковой, но соприроден ей. То есть, неверно полагать, что сначала рождается автор, а потом им порождается дискурс. Верно другое — автор принадлежит дискурсу, как, в некотором смысле, и дискурс принадлежит автору, ибо дискурс есть система, а без автора он не систематизируется.

Когда речь заходит об авторе, Мишель Фуко задаётся вопросом: «Кто вообще говорит?» — то есть, говорю ли именно я. Но, ответ не так однозначен: настоящий субъект речи может быть биологической волей к власти (Ницше), экономическим и классовым интересом (Маркс), или следом детского опыта и травмы (Фрейд). В итоге, там, где мы уверены в авторстве и свободе, скрываются мощные силы, управляющие нами. Наша индивидуальность рождается из того, что предшествует нам по природе — доиндивидуальные вещи: органы чувств, язык, производственные отношения. Таким образом, идеи современной философии о «смерти автора» опираются на то, что наш опыт коренится в доиндивидуальных основаниях. Субъективность и авторство — во многом иллюзия, «антропологический сон», в котором человек кажется всемогущим и подлинно автономным.
Кто не любит думать о себе как о свободном субъекте? Но, при более глубоком взгляде, мы видим причины поведения, не зависящие от воли: мы хотим поесть, хотим внимания и т. д. Мотивы ведут к объективным источникам. Философия же исследует последствия и то, как это меняет наши убеждения. Если речь изначально доиндивидуальна, то высказывания работают не как выражение желания, но как следствие предшествующего языка. Субъект ранее воспринимался как исток речи. Однако, владение речью — результат освоения доиндивидуального языка. Таким образом, субъект не хозяин речи, а результат её передачи через язык. Субъект — не вечная сущность, а исторический продукт обучения языку; речь реализуется через субъект, который сам лишь место, где язык осуществляет себя. Автор — это место высказывания. Узловая точка в структуре языка, которая сама по себе безлична. Таким образом, наши речевые акты представляют собой не акты выражения какой-то подлинной интенции, но топосы, общие места, проходящие через точку субъективности.
Джеймс Джойс в «Улиссе» строит огромный роман, описывающий детальное описания одного дня героя из цитат мировой литературы: его повседневность переполнена отсылками к Шекспиру, Данте, Гомеру и т. д. Наш опыт — доиндивидуальный: мы говорим и думаем через свод культурных традиций, сами не создавая оригинального контента. Персонажи «Улисса» — это не авторы высказываний, а места речи и дискурса, через которые проходит язык и конституирует реальность. Сам Джойс тоже не претендует называть себя автором, заявляя своим «Улиссом» о том, что любое высказывание, в том или ином виде, есть явная или скрытая цитата. В итоге — тезис о полной потере субъективной подлинности. Мы думаем священными текстами, разговариваем Пушкиным или Пелевиным, или, в худшем случае, Донцовой; воспринимаем, к примеру, Сезанном, или Матиссом. Персонажи «Улисса» не являются авторами своих высказываний, они — чудесная иллюстрация того, что Фуко называет местом речи, местом дискурса. Сами они ничего из себя не порождают, но через них проходит язык, который формирует реальность.

Продолжение следует

***
Время Традиции — циклично. Отчасти это было обусловлено еще и достаточно низкой плотностью социальных трансформационных событий относительно продолжительности индивидуальной человеческой жизни. Образно это можно отразить следующей метафорой: когда человек рождался, за окном проезжала карета, и когда он умирал, за окном проезжала примерно такая же карета. Но, с конца 19-го века эта метафора перестала работать. Циклическое время Традиции оказалось «разорванным» и «завременилось» линейно. Почему и возникли такие фигуры, как Генон, Эвола и др. Затем разница между циклами социального и индивидуального времени стала сокращаться. Примерно в 1998–2001 гг, эта разница исчезла, а затем снова начала стремительно нарастать, но уже в другую сторону — социальное время уплотняется, его циклы сокращаются, вплоть до ежедневного, сремясь к коллапсу.
Именно в период с 1998 по 2001 можно констатировать Смерть Традиции (в ряду других символических «смертей» — «Смерти Бога, автора, субъекта» и др.) Отмечу, во-первых, что исчезновение разницы между циклами социального и индивидуального времени — это не причина Смерти Традиции, а тот момент (точнее — интервал) когда эта Смерть произошла. Во-вторых, как и в случаях «Смерти Бога, автора, субъекта, истории и т. п.», речь идёт не о буквальном исчезновении, а о радикальном переосмыслении понятия, роли и функции. В ходе такого переосмысления отваливаются большие фрагменты иллюзорных наслоений, развенчиваются жесткие метафизические конструкции, ранее нагружавшие Бога, автора, субъекта, историю…, а далее и Традицию.
Чтобы подвести читателя к тому, как это происходит, я приведу пример, показывающий, как происходила т. н. Смерть Автора, воспользовавшись вольным и кратким пересказом фрагмента из книги Дмитрия Хаустова «Лекции по философии постмодернизма».

Рене Генон отстаивает идею Традиции как некой суммы сакральных знаний. По его мысли, Традиция имеет сверхъестественный источник. Такую Традицию он называет примордиальной, первичной. Ядро этой традиции — метафизика, которую он видит в различных странах: так, метафизикой в Китае он считает даосизм, в исламе — суфизм, в индуизме — веданту, особенно Адвайта-веданту. Комплекс сакральных знаний транслируется из сверхъестественного источника на человеческих носителях. В различных центрах, в том числе — в гиперборейском центре, в древнеарктическом центре Туле, в Атлантиде, люди улавливали эти потоки знаний и оформляли их в виде тех или иных институтов. Так складывались различные сакральные науки: сакральная медицина, сакральная магия, сакральная алхимия, астрология и тому подобное. С другой стороны, эти сакральные науки находили свое проявление в различных ремеслах: кузнецы, ювелиры и другие ремесленники в своем прикладном практическом творчестве реализовывали те же самые знания. Это и была традиционная эпоха. Но со временем эта эпоха превращается в нетрадиционную. По мнению Рене Генона, это происходит уже с XIV века, когда Европу начинают накрывать псевдоценности гуманизма и терпимости, которые постепенно превращают западные страны в нечто псевдотрадиционное, а потом и антитрадиционное. Иными словами, Запад в своем развитии противопоставляет себя всему остальному миру, особенно Востоку, и, в результате, человечество начинает деградировать.
Таким образом, традиционалисты — это пессимисты, которые считают, что мир катится в тартарары; а современная философия, современная культура, современная наука, современные общественные институты — все это представляет собой совершеннейшее извращение. Это связано с переходом Запада не просто к псевдотрадициям (например, оккультизму различных мастей, включая теософию и спиритизм), но к антитрадиции. Традиция постепенно вытесняется, уходит из тайных центров, даже из Агартхи, одного из последних очагов сопротивления антитрадиционным силам, которые поддерживаются некими инфернальными влияниями.

Генон затрагивает вполне традиционную тему приверженности религиозной истине вопреки выводам естественных наук. Эта мысль не нова и высказывалась неоднократно. Генон еще более категоричен: с его точки зрения, выводы естественных наук ложны, потому что ошибочен сам метод, применяемый в них.
Генон выступал против еще одной из главных особенностей «профанического мировоззрения» — индивидуального сознания. При этом, он противопоставлял индивидуальное не коллективному, как обычно делают те, кто критикует индивидуализм за эгоистичность, а тому, что выше индивидуального — сакральному знанию. Для Генона «индивидуализм» — это прежде всего индивидуальное знание, в конечном счете, ум, ошибочно считающийся высшим авторитетом — заблуждение, виновником которого Генон называет Декарта. Генон отождествляет эту установку с протестантизмом и характерным для него «свободным критицизмом», который трактует как «интерпретацию, полученную на основании частного суждения нередко даже самой невежественной и некомпетентной личности». Генон и здесь затрагивает важную для современной мысли тему, пусть и не такую масштабную, как в других случаях. Несмотря на то, что в популярной культуре авторитет рассудка редко подвергается сомнению, в научных кругах все чаще звучит мнение, что реальность — социальный конструкт.
Генон подвергает критике другие черты современной эпохи, в которых видит симптомы утраты сакрального знания. В их числе и некоторые признаки секуляризации, в том числе — рост интереса к таким течениям, как спиритуализм, сведение религии к нескольким условным жестам в большей части общества. Когда мы говорим о Традиции с большой буквы, мы говорим о парадигме, о понятии, которое наделяется по-настоящему значимым и ясным содержанием, когда мы соотносим его с Новым временем, с западноевропейской культурой Нового времени. Когда сложилась и восторжествовала идеология, философия, культура, политика, общество Модерна (Нового времени) — это не было аналогом новой религии, не просто сменой одной сакральной формы на другую, как было в случае религиозных реформаций или революций. В Новое время в Западной Европе утвердилась философия, которая отрицала вообще всё трансцендентное, всякую вечность, всякую сакральность; это было «расколдовыванием мира», по М. Веберу. Таким образом, современная цивилизация воплотилась в определенную форму, в парадигму, которая представляет собой антитезу всех традиций, всех религий, всех типов сакральности. Вот это и есть «современный мир» как концепт по Генону и Эволе. Это антитеза не просто христианства, но и иудаизма, и ислама, и индуизма, и буддизма. Вообще всё, что связано с духовным опытом человечества, отрицается Галилеем, Ньютоном, Декартом, Кантом и дальше уже сложившимися тоталитарными идеологиями: либерализмом, марксизмом и национализмом.

Генон заявлял, что современная цивилизация не переживает кризис, а сама является им. Причина этого кризиса в том, что в Кали-югу люди утратили сакральное знание. В предшествующие эры сакральным знанием легко мог овладеть каждый, но в Кали-югу получить к нему доступ становится все труднее. Поэтому мир движется по пути упадка, а не, как ошибочно полагают многие, прогресса. Выводы секулярной философии, которые Генон называет мирскими «догмами», — ложны и лишь усугубляют кризис современности. Генон утверждал, что знание традиции ещё живо на Востоке, — мысль, созвучная идеям, которые были широко распространены как среди его современников, так и среди мыслителей более ранних эпох. Западу присуща «потребность в нескончаемой деятельности, в бесконечных изменениях, в погоне за скоростями, в стремлении поспеть за все убыстряющимся ритмом разворачивающихся событий». Эта мысль созвучна утверждению Генона, что скорость, с какой происходят события, постоянно растет. Это ощущение, знакомо многим хотя бы потому, что так устроена человеческая память: недавние события она удерживает с большим количеством подробностей, чем отдаленные — за счет чего и кажется, что за последнее время событий произошло больше, чем в прошлом.