Когда речь заходит об авторе, Мишель Фуко задаётся вопросом: «Кто вообще говорит?» — то есть, говорю ли именно я. Но, ответ не так однозначен: настоящий субъект речи может быть биологической волей к власти (Ницше), экономическим и классовым интересом (Маркс), или следом детского опыта и травмы (Фрейд). В итоге, там, где мы уверены в авторстве и свободе, скрываются мощные силы, управляющие нами. Наша индивидуальность рождается из того, что предшествует нам по природе — доиндивидуальные вещи: органы чувств, язык, производственные отношения. Таким образом, идеи современной философии о «смерти автора» опираются на то, что наш опыт коренится в доиндивидуальных основаниях. Субъективность и авторство — во многом иллюзия, «антропологический сон», в котором человек кажется всемогущим и подлинно автономным.
Кто не любит думать о себе как о свободном субъекте? Но, при более глубоком взгляде, мы видим причины поведения, не зависящие от воли: мы хотим поесть, хотим внимания и т. д. Мотивы ведут к объективным источникам. Философия же исследует последствия и то, как это меняет наши убеждения. Если речь изначально доиндивидуальна, то высказывания работают не как выражение желания, но как следствие предшествующего языка. Субъект ранее воспринимался как исток речи. Однако, владение речью — результат освоения доиндивидуального языка. Таким образом, субъект не хозяин речи, а результат её передачи через язык. Субъект — не вечная сущность, а исторический продукт обучения языку; речь реализуется через субъект, который сам лишь место, где язык осуществляет себя. Автор — это место высказывания. Узловая точка в структуре языка, которая сама по себе безлична. Таким образом, наши речевые акты представляют собой не акты выражения какой-то подлинной интенции, но топосы, общие места, проходящие через точку субъективности.
Джеймс Джойс в «Улиссе» строит огромный роман, описывающий детальное описания одного дня героя из цитат мировой литературы: его повседневность переполнена отсылками к Шекспиру, Данте, Гомеру и т. д. Наш опыт — доиндивидуальный: мы говорим и думаем через свод культурных традиций, сами не создавая оригинального контента. Персонажи «Улисса» — это не авторы высказываний, а места речи и дискурса, через которые проходит язык и конституирует реальность. Сам Джойс тоже не претендует называть себя автором, заявляя своим «Улиссом» о том, что любое высказывание, в том или ином виде, есть явная или скрытая цитата. В итоге — тезис о полной потере субъективной подлинности. Мы думаем священными текстами, разговариваем Пушкиным или Пелевиным, или, в худшем случае, Донцовой; воспринимаем, к примеру, Сезанном, или Матиссом. Персонажи «Улисса» не являются авторами своих высказываний, они — чудесная иллюстрация того, что Фуко называет местом речи, местом дискурса. Сами они ничего из себя не порождают, но через них проходит язык, который формирует реальность.