Городские историки

#Архитектура #Урбанина #Бихевиоризм

Журналист и популяризатор наук Дмитрий Прокофьев касается в свежем рассуждении причин и символизма того, что называется "поэзия в камне".
Его экскурс в историко-строительное и предыдущие цитируемые им размышления коллег о переломе в отношении архитектуры - срезонировали в этот пост.

Смена подхода в архитектуре со "строений" на "пространства" случилась в 20-м веке: когда её в историческом смысле уже перестали понимать просто как переключение типов декораций, стилей и вкусовых эпох, и поняли (широко - мастера это сделали раньше), что она - про людей (место, ситуации, игрища, технологии - но технологии тоже применительно к социуму, а не сами-по-себе), то и историографически начали к ней относиться по-другому - а у нас как бы нет. Но мне кажется, что дело тут не в истории и даже не философии, а - в культуре. Традиционно, особенно с социалистическим реализмом и коммунистическим материализмом, которые настолько въелись в нас, что мы их уже не отличаем, в 20-м веке для управленцев и для ширнармасс модерновая стройка стала идолопоклоннической.

Одна из причин любви к формуле "на завод!" - именно в этом и состоит: люди искренне считают завод - образом технологически оснащённого будущего, где мы все вместе что-то важное делаем и потому каждый из нас нужен (но не индивидуально, как некоторые ..сты, а - все вместе, как винтики этого механизма, да собственно только потому мы и "мы", что мы с ним - ОНО, общее, важное, государственное дело).
________________________

Но в бытийно-хозяйственном этот подход принимает совершенно дурацкие формы. Три зарисовки из относительно и не очень давнего прошлого:

✔️ Знаменитая ЗГРЛС "Дуга" в Чернобыле-2. Вблизи Чернобыля и под легендой и прикрытием его строили самую большую в мире РЛС, способную по проекту обнаруживать ранние пуски ракет на расстоянии до 9000 километров. Она так и не начала выполнять свою основную функцию (по неизвестным до сих пор причинам), о чём автор по ссылке скромно умалчивает.
Одна из причин того, почему всё-таки её решено было строить - именно в мегаломанском, мегалитическом подходе руководства страны, которое примерно всё так и видело, сквозь призму централизации и чудовищной, ископаемой и одновременно современно-промышленной мощи.

✔️ Огромное количество "коробок" заводов. Я спросил ИИшечу и он мне выдал десяток только при Чубайсе в Роснано построенных или чуть недостроенных заводов, которые так и не были запущены. Plastic Logic, Crocus Nano Electronics (12 млрд.рублей списано), Liotech (Лиотех), «Оптоган», «Нитол» - все до единого проекты на миллиард, все до единого виделись как огромная и высокотехнологическая стройка и были сформированы именно как "завод", но не были запущены (или запущены и быстро обанкрочены).
Стиль такого проекта могу рассказать (без названия) на том, что видел лично. Одного очень продвинутого губернатора (это был конец нулевых) его подчинённые убедили построить завод по производству пектина. Учитывая количество доступных яблок и спрос на товар, проект был почти золотым. Одна проблема - итальянцы сплавили в него старое оборудование. Которое к моменту установки уже морально умерло. Его запуск предполагал, что завод работает в ноль (без прибыли). Т.к. во всей отрасли как раз на этом этапе шло технологическое обновление.
Ну т.е. это был кидок, очевидно. Либо организованный итальянцами, которые успели сплавить шмурдяк нашим. Либо - что вероятнее всего - кем-то вместе с итальянцами, кто освоил финансирование на строительство красивенького завода (его возвели! под ключ! и не запустили...)

✔️ государственный проект по строительству ипотечного жилья, который наплодил квадратных метров, но не привёл к улучшению жилищной ситуации в целом. Тут можно долго рассуждать об основных выгодоприобретателях (девелоперах и банках), но если посмотреть в базу, -то понятно, что устроители жилстрой пирамиды "продали" государству - именно квадратные метры. Башенки. Корпуса. Кварталы. И даже целые города новые. В натуре.
___________________________

Между тем - нанотехнологии - это мировой фронтир в промышленности, в который чтобы встроиться нужны проектные институты, университеты, лаборатории и куча смежных отраслей, производств и прочая обвязка. Построить отдельную коробку завода - это как ровно в классическом карго-культе - аэродром для приёма гум.помощи. Также и один локатор не решает проблем радиопоиска и предупреждения. И это кроме того, что он ещё (будучи один) тотально уязвим. И коробки не закрывают жилищную проблему - она чуть посложнее.

Но всё это, как и кубики из детского конструктора, проще всего продать руководству. Потому что оно любит пощупать, посмотреть, потрогать, поиграться и очень важно, стоя над макетом чего-то натурально-воплощённого, хоть и в папье-маше, разрешить.

Так что вопрос тут не в архитектуре, повторю, и не в истории её - а в онтологически-корявом материально-квадратно-гнездовом мышлении, которое только в коробки играться и может. В буквальном почти, сексуализированном восторге; властно-доминирующей фетишизации кирпичей и всего, что его напоминает в пропорциях и стройности, а также щупаемой притёртости и ладности.

И при полном игноре всего остального - как будто, не помышляя об этом, мы буквально уничтожаем, делаем его ненужным... (при том, что всё ровно наоборот).

Причины и символы
 

Из всех различных языков, рассказывающих прошлое, произведения искусства, в особенности произведения архитектуры, — еще самые понятные. Более искренние, чем книги, менее искусственные, чем религия и язык, они передают одновременно чувства и потребности. Архитектор — строитель жилища человека и обители богов; а ведь всегда в ограде храма или около домашнего очага вырабатывались первые причины событий, составляющих историю

– эта цитата великого Гюстава Лебона, которая, на мой взгляд служит хорошим комментарием к постам уважаемых  @urbanhistorians, @archispilka, @USSResearch
https://t.me/urbanhistorians/1204
https://t.me/archispilka/3612
https://t.me/USSResearch/6802

Единственная искренняя архитектура наших дней, потому что она только одна соответствует потребностям и идеям нашей цивилизации, — это архитектура пятиэтажного дома, железнодорожного моста и вокзала. Это утилитарное искусство также характерно для известной эпохи, как были некогда готическая церковь и феодальный замок; а для будущей археологии большие современные гостиницы и готические соборы будут представлять одинаковый интерес, потому что они будут последовательными страницами тех каменных книг, которые оставляет после себя каждый век

, продолжает свою мысль Лебон ("Психология народов и масс")
 
Я бы еще добавил даже не про архитектурный символизм, а и про символизм в строительстве по-настоящему важных зданий - политолог Чарльз Гудселл в статье The Architecture of Parliaments: Legislative Houses and Political Culture, опубликованной в British Journal of Political Science, приводил такой пример – здание Имперского Совета в Вене было построено из камней, доставленных изо всех королевских провинций Австро-Венгерской империи ( вот здесь есть подборка постов на тему истории создания парламентских зданий в мире от ув. @archispilka)
 
Так вот про строительство
 
Из какого строительного материала построено главное здание в РФ (да, это Кремль, вы поняли)
Из кирпича
Почему это важно?
Потому, что кирпич в то время – это дорогая (и трудоемкая) штука, Считай, до  19 века кирпичи формовали вручную, сушили летом, а обжигали в напольных печах-времянках, выложенных из высушенного кирпича-сырца.
Откуда взялся у князя Ивана Третьего кирпич? Итальянцы сделали, те же самые, которых он привез строить Кремль "… и кирпичную печь устроили за Андрониковым монастырем, в Калитникове, в чём ожигать кирпич и как делать, нашего Русского кирпича уже да продолговатее и твёрже, когда его нужно ломать, то водой размачивают. Известь же густо мотыками повелели мешать, как на утро засохнет, то и ножём невозможно расколупить..."
То есть не просто строили итальянские мастера Кремль для великого князя, а фактически создали для этого дела целый строительный комплекс, начиная от производства самих стройматериалов, кстати, это же был в Московии не единственный «кремль» - в то же время плюс минус, такие крепости встали во множестве городов – новгородский, коломенский, зарайский и не только они. То есть это была какая то совершенно грандиозная строительная история, причем чрезвычайно затратная, но для московского царя невозможного нет
 
PS. Да, и еще про кирпич. Про государя Николая Павловича рассказывали такую историю – посещал император строительство Брест-Литовскую крепости (да, той самой), и взял в свои августейшие руки кирпич – из чего, спрашивает, он сделан? Из глины, В.И,В. отвечают ему. А я так думаю, что из чистого золота, говорит император. - ??? – Ну, во всяком случае, во столько он мне обошелся, пояснил государь
 
PPS. Да, и было время, когда Кремль был белый – как государь Алексей Михайлович приказал выбелить его стены, так и белили их до Первой мировой. Тоже, символ.
 
⬆️ А. М. Васнецов. "Расцвет Кремля. Всехсвятский мост и Кремль в конце XVII века"

Давно прочитал у уважаемого Игоря Стася пост, связанный с презентацией книги уважаемых Александра Дуднева и Константина Гудкова, и вот только дошли руки написать свои мысли.

Игорь Стась выдвинул 7 тезисов новой истории архитектуры. Сама постановка вопроса мне понятна. История архитектуры действительно не может бесконечно оставаться описанием стилей, фасадов и авторских манер. Рано или поздно приходится разговаривать с социальной историей, антропологией, социологией города, постколониальной теорией и исследованиями повседневности. Но вот в чем у меня возникло сомнение. Если это «новая история архитектуры», то новая для кого?

Потому что в мировой историографии такой поворот давно произошел. Уже Энтони Кинг в книге о колониальном городе 1970-х годов показывал, что пространственная форма связана с социальной структурой и политической властью. Долорес Хейден писала историю жилья через домашний труд и положение женщин. Гвендолин Райт выводила американский дом из отношений между технологией, семьей и идеологией нормальной жизни. Позже Зейнеп Челик перенесла постколониальную оптику в разговор о выставочной архитектуре и ориентализме. Беатрис Коломина стала читать модернизм через медиа, взгляд и сексуальность. У Марка Уигли даже белая стена переставала быть невинной формой и превращалась в исторически собранный дискурс.

Такие работы есть и применительно к истории советского времени. Виктор Бухли в An Archaeology of Socialism рассматривал Дом Наркомфина как социально-антропологический эксперимент, где архитектура должна была перепрошить быт и отношения внутри семьи. Хизер ДеХаан в Stalinist City Planning показывала сталинское градостроительство через профессиональные конфликты; через административную власть; через публичное исполнение политического порядка. Кристина Кроуфорд в Spatial Revolution писала о раннесоветском планировании как о попытке заново распределить в пространстве людей вместе с трудом и промышленностью. Алла Вронская в Architecture of Life связывала советский модернизм с науками о человеке, выводя архитектурную форму из представлений о восприятии и труде. Кэтрин Зубович в Moscow Monumental разбирала сталинские высотки через городскую жизнь Москвы; через интересы элит; через работу проектировщиков; через опыт жителей, для которых монументальная архитектура становилась частью повседневного мира.

Если тезис состоит в том, что российская история архитектуры должна наконец встроиться в эти разговоры, то да, это важная и нужная задача. Но тогда честнее говорить о преодолении локальной изоляции дисциплины, а не о создании принципиально новой программы.

Если история архитектуры в России действительно слишком долго держалась за дескриптивный метод и стилистическую парадигму, разговор с социальными науками нужен ей как воздух. Просто тогда надо точно назвать проблему: дело не в том, что миру срочно нужна новая история архитектуры, а в том, что российскому полю необходимо перестать описывать здания так, будто за ними нет общества.

Если новая история архитектуры будет говорить именно об этом, я готов за нее голосовать обеими руками. Но с одной поправкой: хорошо бы помнить, что велосипед уже давно изобретен. Теперь вопрос в том, умеем ли мы на нем ездить.

Между историей и мыслью. Архитектура.

Городские историки написали очень важный текст, обозначив - ни много ни мало - смену парадигмы в истории архитектуры (рекомендую прочитать по ссылке и о событии, вдохновившем авторов на выступление на крыше Дома Наркомфина).

То, что изучение архитектуры давно вышло из описания стилистики и хронологии - вообще одна из моих любимых тем. И на самом деле посты канала - в основном про это.

Историки изложили семь тезисов «Новой истории архитектуры», где предлагают смотреть на архитектуру как на социальный, политический и человеческий процесс. Привожу их ниже:

Семь тезисов Новой истории архитектуры:

1. В истории архитектуры должен появиться историографический разговор с социальными науками — классическими историками, социальными антропологами, социологами, географами и т.д.

2. В истории архитектуры больше нельзя основываться только на дескриптивном методе и стилистической парадигме — историки архитектуры должны научиться работать с социальной теорией.

3. В истории архитектуры необходим исследовательский язык постревизионистской историографии, использующий дискурс-анализ, постколониальную оптику, теории субъективности, гендерный подход и т.д.

4. В истории архитектуры больше нельзя описывать власть и заказчика как абстрактную и обобщённую категорию — нужен анализ и реконструкция политического контекста в архитектурном проектировании и градостроительстве.

5. В истории архитектуры нужно открывать и возвращать имена обычных проектировщиков и раскрывать феномен коллективного авторства, а не сосредотачиваться только на именах известных архитекторов.

6. В истории архитектуры необходимо как можно больше историй обычных людей, которые работали или просто жили в зданиях, интересных сегодня с точки зрения историков архитектуры.

7. В истории архитектуры важно использование эмического подхода, когда первостепенным становится не внешний взгляд исследователя, а голоса современников эпохи об архитектуре.

Признаюсь, в какой-то момент чтения во мне содрогнулся индивид с предустановленной программой «архитектор»:

Что же останется от архитектуры как искусства в учебнике по Новой "социальной" истории архитектуры? Не затеряется ли в антропологических методологиях автор и художник с его искусством тонких линий и пропорций? Не станут ли малозначительны все эти милые истории про гениев, увидевших в "корзине на могиле" листья аканта и будто так создавших коринфский ордер? А на фоне "политических контекстов" с "голосами современников" все эти "Цикламены" - прообразы стиля ар-нуво Виктора Орта и "ёлочки" Сааринена, дошедшие с ним от романтизма до небоскрёбов ар-деко, и даже теории Малевича и Чернихова - ну просто детские фантазии, ей-богу…

Но всё же нет. Я думаю, что "Новая история архитектуры" не отменяет архитектуру как искусство. Просто пора перестать делать вид, будто искусство возникает из ничего, а какой-нибудь "национальный стиль" можно создать волевым решением, без понимания того, как работает культура.

И ещё. Мне показалось, что в своём посте Городские историки не столько объявляют о смене парадигмы, сколько сообщают: она уже наступила. Просто не все пока заметили.

Рисунок Акрополя - Луис Кан. 1951 год

Капром в исторической ретроспективе

Для городских историков этот год проходит под знаком капрома — архитектуры капиталистического романтизма. В апреле в Тюмень приезжал архитектор Даня Веретенников, автор тг-канала Призма урбанизма, но еще недавно более известного под названием Клизма романтизма. Мы много рассуждали о том, как изучать капром, как его интерпретировать и какие исследовательские вопросы нужно ему задавать. После чего вместе с коллегами по Центру урбанистики ТюмГУ стали прорабатывать что-то вроде исследовательской программы по капрому.

Так, в мае городской историк и археолог Андрей Кердивар проводил публичную лекцию о тюменском капроме, обратив внимание, что для него характерна черта «цитаделизма». Затем социолог Анна Клещенок на своей публичной лекции о советском модернизме Тюмени особенно подчеркнула, что тюменский совмод практически тотально был капрометирован. И, наконец, архитектор Владимир Ротбергер сделал тему капрома центральной для своих штудий в аспирантуре по истории, уже провел первые экскурсии, а вчера публично выступил в культурном центре Золото+Болото с рассказом о создании путеводителя по тюменскому капрому.

Дорогие подписчики, конечно, резонно спросят — где история, а где капром? Еще год назад мы думали точно так же, пока не прочитали ставшим бестселлером книгу Круги капрома, авторами которой выступили главные амбассадоры этого феномена Даня Веретенников, Гавр Малышев и Александр Семенов. Для нас стало полной неожиданностью, что чуть ли не главным лейтмотивом книги была мысль об историчности капрома. Во-первых, авторы однозначно вписывали его в конкретный исторический период 1990-х — 2000-х гг. Во-вторых, они показывали, что история была важнейшей частью репрезентации и художественного образа капромантизма.

Уже во введении авторы описывали капром через историю архитектуры и не спешили с его стилистическим определением. В их образной модели архитектура XX века была одной пьесой с актами авангарда, сталинского ампира, борьбы с излишествами и брутализмом, где капром выступил финальным занавесом. То есть архитектура 1990-х — 2000-х гг. не являлась модой, а отражала логику прежних архитектурных эпох, от которых ей пришлось оттолкнуться. Капром же был про свободу слова и самовыражения, как сказали авторы, «на общегородском форуме». Поэтому авторы заявляют о его конце в 2010-е гг., так как в это время государству снова появилось дело до архитектуры. В результате книга оценивает капром через ностальгию о скоропостижно ушедшей свободной эпохе.

Историческая репрезентация в капроме наиболее хорошо была показана в разделе «Реваншизм», написанным Веретенниковым. Суть в том, что колонны и купола капрома выражали попытку взять реванш у советского прошлого через возврат к отринутому имперскому и буржуазному наследию. Веретенников кратко вписал эти изменения в концепцию «ретроразвития», которую в 1980-е предложил архитектор Борис Еремин. Она означала, что в городах должны были воссоздаваться утраченные памятники, получавшие новые функции, пока города не становились похожи на себя в свой «золотой век». Так, Храм Христа Спасителя стал особым воплощением этой идеи.

Подобная логика была и в процессе «капрометирования» старых зданий, когда девелоперы подчеркивали связь с прошлым дома и нередко указывали на фасаде две даты — год постройки и год реконструкции. В разделе «Регионализм» Малышев объяснял, что после распада СССР города конструировали собственную домодерную идентичность руками местных архитекторов, сравнивая это с романтизмом XVIII–XIX вв.

Подводя итог, городские историки хотят сказать, что пора изучать капром как историческое градостроительное явление. Сегодня мы убеждены, что капром был частью городской политики на рубеже XX и XXI вв., когда точечно, но в конечном счете масштабно перестраивал российские города. Пора заняться историческими поисками того, кто к этому был причастен — архитекторы, заказчики, политики; и нужны ответы на вопросы — в каких градостроительных контекстах на местах он реализовывался? была ли у капрома идеология? На данным момент мы об этом практически ничего не знаем.

Постколониальная теория и городская история
 
Известный тг-канал AnthropoLOGS, автором которого выступает антрополог и этнограф Дмитрий Верховцев, рассказал о нашей статье и дискуссии вокруг нее на страницах журнала «Этнографическое обозрение». Помимо исследовательского сюжета о коллективизации на Енисейском Севере, основной спор состоялся на тему использования постколониального подхода в российской антропологии. В этой полемике не было «городского» материала, но она на самом деле весьма показательна для урбанистики и городской истории.
 
Постколониальная теория редко становится частью городских исследований в России, в том числе в русле исторической урбанистики. Многие думают, что постколониальное можно найти только в империях, колониях или национальных политиках. Между тем именно город является пространством, где воспроизводятся отношения власти, различия между «своими» и «другими», а также представления о том, каким должен быть «современный» человек. В то же время город обеспечивает производство различий и самых разных практик подчинения. В таком случае постколониальный анализ становится незаменимым для понимания сути города.
 
Для городских историков наиболее ценным в постколониальном подходе является применение его исследовательского языка и понятий. В частности, в статье для «Этнографического обозрения» мы продвигали тезис о «колониальной мимикрии» теоретика Хоми Бабы. Советские управленцы стремились сделать индигенное население частью социалистической модерности, а коренные жители демонстрировали соответствие этим ожиданиям. Возникала двойная игра. Государство репрезентировало успешную модернизацию, а местные сообщества осваивали язык этой модерности, нередко сохраняя прежние хозяйственные практики. Колхоз существовал одновременно как политический идеал и как форма его постоянной имитации.
 
Базовым также является понятие «колониального дискурса» Эдварда Саида, которое позволяет исследовать, каким образом городские власти создавали образ «отсталого» населения и одновременно предлагали нормативную модель «правильного» города. Так, генпланы, проекты благоустройства, музейные экспозиции или местная пресса выступали не просто источниками по истории города, а механизмами производства власти, через которые формировалась фигура «другого». Этого «другого» нужно было модернизировать, дисциплинировать или включить в новую городскую среду.
 
Еще один продуктивный концепт — это «гибридность». Любой город всегда отражает в своей культуре колониальное и локальное. Понятие гибридности дает возможность уловить этот момент и показать города не в качестве завершенных модернистских проектов, а как пространства, где сосуществуют и переплетаются различные образы жизни. Понятие же «колониальной ситуации» будет полезно для городских исследователей тем, что позволяет установить, существовали ли в городе отношения неравенства между центром и периферией, кто производил знания о городе, кто определял нормы современности и кто получал право говорить от имени будущего.
 
Так что городские историки всячески призывают не бояться постколониального подхода и использовать его в своих городских исследованиях. В заключении хочется напомнить о программной статье Постколониальная критика и урбанистическая теория Елены Трубиной, опубликованной в журнале «Новое литературное обозрение» в 2020 году. Она утверждала, что постколониальный подход важен не столько для изучения городов бывших колоний, сколько заставляет вообще пересмотреть основания городской теории. Вместо того чтобы рассматривать западный город как универсальную модель, Трубина вслед за географами-урбанистами Дженнифер Робинсон и Ананьей Рой предлагала исходить из принципиального равенства всех городов как источников теории. Поэтому для городских исследователей важно сравнивать свои изучаемые города не с идеальными городами или продвинутыми центрами, типа Лондона и Нью-Йорка, а искать в этих городах то, что позволяет сказать что-то большее о городской теории и природе урбанизации вообще.

P.S. Туземный колхоз в гостях в городе Игарка, 1937 г.

Недавно вышел новый номер Этнографического обозрения, где опубликована, как кажется, очень интересная дискуссия вокруг статьи Игоря Стася (автора канала Городские историки) Коллективизация как колониальная мимикрия: индигенное население и создание модерности на Енисейском Севере в 1930-е годы. Игорь довольно смело обратился к часто табуируемой у нас теме приложимости колониальных концепций к политике советских властей на национальных окраинах, и интерпретирет свой материал о коллективизации в Заполярье в русле концепции колониальной мимикрии Хоми Бабы. Это помогает увидеть интересную, и в чем-то комичную историю создания "национальных" колхозов на Енисейском севере, где местные старательно делали вид, что они "коллективизированы", а советские власти делали вид, что они видят именно колхозы, хотя каждая следующая кампания по коллективизации по сути начиналась с нулевой отметки. В целом, я считаю, это очень удачный опыт распространения известной, хорошо проработанной концепции на советскую историю Севера, который поможет нам лучше понять советскую власть, её политику, и подчинённого ей советского субъекта, в том числе индигенного.

Я поучаствовал в обсуждении, и поразмышлял над тем, какие нужны ограничения и поправки при применении теории, сформулированной на материале заморских европейских колоний, в приложении к Заполярью, которое не было отделёно непреодолимой преградой от "внутренних" районов, и не было культурно однородно, в частности, в населении Енисейского севера индигены не составляли даже простого большинства, особенно после высылки туда разных категорий лишенцев. То есть, я предложил более широко сформулировать нашу версию "мимикрии" с оглядкой на модель внутренней колонизации, где национально-культурные оппозиции не играют такую важную роль, как в модели колонизации заморской.

Другим дискутантом выступила Алима Бисенова, автор канала Qala men Dala Anthropology, которая очень уместно напомнила, что у рассмотрения раннесоветской политики индустриализации и коллективизации как внутренней колонизации довольно долгая история, начинающаяся ещё с Магнитной горы Стивена Коткина, и продолжающаяся в работах исследователей коллективизации и принудительной седентаризации кочевников в Казахстане (а то у нас любят считать, что внукол — это какое-то изобретение Александра Эткинда, включённого Минюстом РФ в перечень иноагентов, но нет, он скорее самый известный популяризатор этой концепции)

Святослав Ковальский, в свою очередь, показал важность внимания к этнографическим и этническим подробностям енисейского материала, и порассуждал об уместности применения термина "индигенный" в статье Игоря, вместо исторических терминов "туземец", "национал" и т.д.. В последнем вопросе, как можно понять даже из постов этого канала, я скорее за термин "индигенные" как наиболее универсальный и проработанный в многочисленных исследованиях проблемы индигенности по всему миру.

В общем, читайте, найдёте много интересного! 🙂

PS Внизу два файла — статья и дискуссия с репликами всех участников )

Балки́
Все много раз слышали, что в 1930-е во время форсированной индустриализации советские рабочие, строившие заводы, жили в землянках, самострое и бараках. А про советскую бездомность, главными героями которой были строительные рабочие, мы делали отдельное исследование. Там мы рассказывали о московских посёлках прекрасного вернакуляра самостройных хибарок 1930-х в районе Зелёных Гор и Шелепихи (карточка 4).

Куда менее известно, что такое же жильё было распространено на Западе (например, на окраинах Берлина в 1920–1930-е), в Российской империи (первые «нахаловки» в Ростове-на-Дону), а также в позднем СССР. А как насчёт сегодняшней России?

Благодаря приглашению исследователей из Сургута Артёма Михалишина и Максима Мочалина мы поучаствовали в обсуждении будущего местного модернистского наследия. Сегодня в Сургуте живёт почти 450 тысяч человек, хотя городом он стал только в 1965. Сургут стремительно растёт до сих пор, из-за чего модернизм 1960–1970-х попадает в зону риска: снесён прекрасный вокзал с мозаиками, под угрозой кинотеатр «Аврора». В качестве бонуса к конференции мы получили возможность посмотреть сам Сургут и соседний Нефтеюганск, где нас очень интересовала архитектура, скажем так, «экстремальной урбанизации» — балки́.

В 1960–1970-х прибывающие в новый советский город рабочие в условиях острого дефицита жилья явочным порядком занимали участки и строили времянки из подручных материалов. Предприятия также вовлеклись в этот процесс, централизованно закупая материалы для балков, а затем и стандартные «вагончики» и «бочки», которые часто доставляли на место на полозьях. Государство закрывало глаза на это самоуправство, и так на периферии модернизма возникали целые районы организованного хаоса из балков.

Мы увидели, что бывшие районы балков до сих пор существуют в Нефтеюганске. Они проходят своеобразную джентрификацию, превращаясь в коттеджные посёлки. Как и в советское время, большинство их жителей — мигранты. Нам удалось застать два настоящих балка (фото 1–3). Это одноэтажные домики, сколоченные самостоятельно из досок и обитые рубероидом. Балки сейчас имеют участочки за деревянными заборами, через калитку мы увидели хозяина, который сидел на крыльце и занимался домашней работой, хозяйка выглядывала из окна.

Стандартные дома — ещё одна архитектурная типология, которая связывает модернизационные проекты 1920–1930-х и 1950–1970-х. Это быстровозводимое жильё из индустриально произведённых элементов на основе дерева. Мы исследовали эти проекты 1930-х, а теперь увидели последние постройки подобного типа. В Сургуте это двухэтажные деревянные дома из бруса, сейчас они украшены сайдингом (фото 5–6). А в Нефтеюганске застали снос щитовых «финских домов» 1980-х (7).

В Сургуте хотя бы пару таких домов нужно обязательно сохранить в качестве музея, общественного центра или кафе. Иначе может получиться как в Нефтеюганске — там первые бараки на высоком берегу Юганской Оби сначала снесли, а потом построили заново в 2008–2010 из цилиндрованного бревна (8–10). Увы, эти аккуратные муляжи вряд ли способны возбудить какие-то чувства.

В Сургуте есть мнение, что все его проблемы — от временщиков. Почти все сургутяне откуда-то приехали, а их дети обязательно уедут из города. В этой логике утилитаризм доминирует над безусловной любовью к родине. Именно «здравый смысл» управленцев-прагматиков обосновал тотальный снос Старого Сургута в 1980–1990-е, несмотря на борьбу патриотов. Сегодня вопрос о том, нужна ли Сургуту (или Москве?) история, снова на повестке дня.

подписаться на кооператив 1931

Тг-каналы 7 потока Архитекторы.рф

В этом году городские историки завершили увлекательное обучение на 7 потоке лидерской программы Архитекторы.рф. Мы получили огромный опыт и, надеемся, стали лучше понимать, как устроена современная урбанистика и архитектура в России.

Давно хотелось рассказать о телеграм-каналах, которые ведут ребята с моего 7 потока. Это паблики об архитектурной жизни, наследии, медиа и развитии городской среды. Обязательно посмотрите эти каналы и подписывайтесь!

архиблог | ефимов — мемный тг-канал необыкновенного архитектора, который поступил на программу с 7 раза

БЕРЕГ КАНАЛ — тг-канал о развитии прибрежных территорий России и мира

Бюро Плотинка — пожалуй, самое любимое и душевное уральское архбюро

бюро челы — то самое бюро с 7 тезисами об архитектуре

Городские интонации — похоже, лучшие городские медиа России

Городские историки — канал профессора 7 потока о городской истории и урбанистике

Дневник экспедитора — канал с полевыми заметками о практиках памяти и советской архитектуре в Республике Коми

Лучше звоните архитектору — личный тг-канал от неподражаемого архитектора уличных пространств

маленький канал — канал Гули Рэп, и этим все сказано

Мария из Мурманска — тг-канал с арктическими вайбами от прекрасной художницы с берегов Баренцева моря

Маша заварила кашу — тг-канал об авантюрах ижевского архитектора в сфере реновации и ревитализации

Мишина улица — тг-канал самого обаятельного архитектора в мире

локальные смыслы — тг-канал от королевы коммуникации Маши Савичевой

Наивная урбанистика — добрый тг-канал неравнодушного горожанина о том, как менять Калугу

Не только Лавра — уникальный лайфстайл-канал о городской жизни Сергиева Посада

Право на наследие — тг-канал Сергея Белова о сложных вопросах правового регулирования архитектуры и ОКН

Проекты D.Ryzhkova: inside — личный тг-канал от ГИПа, который не боится сложностей

Простите за мой архитектурный — канал главной по городской среде в Краснодарском крае

Территория ИЖС — канал о территориальном развитии из всеми любимой Белгородской области

Форма и хаос — канал про городской дизайн от молодого кандидата искусствоведения

Chasing koala — увлекательные заметки о путешествиях и не только от архитектора на краю земли

KUSSMAUL LEGAL — юрист первой помощи для архитекторов и урбанистов

И, конечно, подписывайтесь на телеграм-канал лидерской программы Архитекторы.рф 🖤