Капром в исторической ретроспективе
Для
городских историков этот год проходит под знаком капрома — архитектуры капиталистического романтизма. В апреле в Тюмень приезжал архитектор
Даня Веретенников, автор тг-канала
Призма урбанизма, но еще недавно более известного под названием
Клизма романтизма. Мы много рассуждали о том, как изучать капром, как его интерпретировать и какие исследовательские вопросы нужно ему задавать. После чего вместе с коллегами по Центру урбанистики ТюмГУ стали прорабатывать что-то вроде исследовательской программы по капрому.
Так, в мае городской историк и археолог
Андрей Кердивар проводил публичную лекцию о тюменском капроме, обратив внимание, что для него характерна черта
«цитаделизма». Затем социолог
Анна Клещенок на своей публичной лекции о советском модернизме Тюмени особенно подчеркнула, что тюменский совмод практически тотально был капрометирован. И, наконец, архитектор
Владимир Ротбергер сделал тему капрома центральной для своих штудий в аспирантуре по истории, уже провел первые экскурсии, а вчера публично выступил в культурном центре
Золото+Болото с рассказом о создании путеводителя по тюменскому капрому.
Дорогие подписчики, конечно, резонно спросят — где история, а где капром? Еще год назад мы думали точно так же, пока не прочитали ставшим бестселлером книгу
Круги капрома, авторами которой выступили главные амбассадоры этого феномена
Даня Веретенников,
Гавр Малышев и
Александр Семенов. Для нас стало полной неожиданностью, что чуть ли не главным лейтмотивом книги была мысль об историчности капрома. Во-первых, авторы однозначно вписывали его в конкретный исторический период 1990-х — 2000-х гг. Во-вторых, они показывали, что история была важнейшей частью репрезентации и художественного образа капромантизма.
Уже во введении авторы описывали капром через историю архитектуры и не спешили с его стилистическим определением. В их образной модели архитектура XX века была одной пьесой с актами авангарда, сталинского ампира, борьбы с излишествами и брутализмом, где капром выступил финальным занавесом. То есть архитектура 1990-х — 2000-х гг. не являлась модой, а отражала логику прежних архитектурных эпох, от которых ей пришлось оттолкнуться. Капром же был про свободу слова и самовыражения, как сказали авторы,
«на общегородском форуме». Поэтому авторы заявляют о его конце в 2010-е гг., так как в это время государству снова появилось дело до архитектуры. В результате книга оценивает капром через ностальгию о скоропостижно ушедшей свободной эпохе.
Историческая репрезентация в капроме наиболее хорошо была показана в разделе
«Реваншизм», написанным
Веретенниковым. Суть в том, что колонны и купола капрома выражали попытку взять реванш у советского прошлого через возврат к отринутому имперскому и буржуазному наследию.
Веретенников кратко вписал эти изменения в концепцию
«ретроразвития», которую в 1980-е предложил архитектор
Борис Еремин. Она означала, что в городах должны были воссоздаваться утраченные памятники, получавшие новые функции, пока города не становились похожи на себя в свой
«золотой век». Так, Храм Христа Спасителя стал особым воплощением этой идеи.
Подобная логика была и в процессе
«капрометирования» старых зданий, когда девелоперы подчеркивали связь с прошлым дома и нередко указывали на фасаде две даты — год постройки и год реконструкции. В разделе
«Регионализм» Малышев объяснял, что после распада СССР города конструировали собственную домодерную идентичность руками местных архитекторов, сравнивая это с романтизмом XVIII–XIX вв.
Подводя итог,
городские историки хотят сказать, что пора изучать капром как историческое градостроительное явление. Сегодня мы убеждены, что капром был частью городской политики на рубеже XX и XXI вв., когда точечно, но в конечном счете масштабно перестраивал российские города. Пора заняться историческими поисками того, кто к этому был причастен — архитекторы, заказчики, политики; и нужны ответы на вопросы — в каких градостроительных контекстах на местах он реализовывался? была ли у капрома идеология? На данным момент мы об этом практически ничего не знаем.
