Шпилька архитекторки

Искусствоведческая оптика

Городские историки продолжили разговор о Новой истории архитектуры, и в связи с небольшой дискуссией упомянули и наш канал (безмерно признательна коллегам)

Они рассказали, что означает этот жанр и когда он появился в западной историографии.

А что же всё-таки не так со “старой” историей? Меня, как не-историка, а практика, почему-то задевает термин “искусствоведческая оптика” в контексте описательного анахронизма.

Подчеркнутый консерватизм классического искусствоведения, при его асоциальности, мне  кажется явлением глубоко социальным. Его герметичность и “эскапизм”, где в центре внимания - Автор и Форма, с одной стороны - отголосок времени, когда архитектура была мощным инструментом идеологии. С другой, изучение “высоких форм и стилей” стало своего рода легальным диссидентством, защитой “чистого искусства” и способом избежать обслуживания идей марксизма-ленинизма (а позже - и другой политической повестки (ценность экспертного и музейного искусствоведения, здесь, разумеется, в моих комментариях не нуждается)

Традиционно в Ленинграде - Санкт-Петербурге существовало две искусствоведческие школы:

- Университетская (СПбГУ) - историческая, на фундаментальной базе истфака,
- Академическая (АХ) - практическая,  “в полях”, точнее, в стенах Академии Художеств.

Может показаться упрощением, но принципиальное различие я вижу в том, что ещё с дореволюционных времён искусствоведов в Академии… учили рисовать.

Мне было интересно наблюдать “теоретиков”, штудирующих гипсовых Гераклов и Давидов, и подтрунивающих над ними “объектов наблюдения”, то-бишь  студентов-архитекторов. Впрочем, искусствоведы остроумно отбивались, а архитекторы их неплохо “поднатаскивали”. Уж не знаю, чувствовали ли себя искусствоведы антропологами, изучающими язык и техники племени туземцев, но как мне показалось, между “историками” и “художниками” отношения были иронично-дружеские, и с тайным чувством превосходства у каждой стороны.

Сейчас обязательную практическую часть убрали, но как я слышала, вход в классы для историков открыт. Это, конечно, не единственная ценность академической школы. Условная триада “Витрувий - Шуази - Арнхейм”  (изучение формообразования, развития архитектуры в связке с историей технологий и конструкций, использование в анализе психологии визуального восприятия) - инструментарий отнюдь не описательный,  а такой же сложный и необходимый, как многочисленные другие “истории архитектур”.

Я вижу некоторую опасность, что уходя в чистый социальный дискурс и урбанистику, европейская “внешняя” история искусства, да и отечественная, не побывав внутри этого странного племени туземцев с живой культурой, начинает приобретать привкус кабинетного высокомерия. А хотелось бы смотреть на архитектуру двумя глазами, причём одновременно.

Непридуманный контекст

На экскурсии Андрея Ларионова вместе с "Городом проектировщиков" -  "Город-сад Натальи Захарьиной" в Пушкине, мы много говорили об архитектурном контексте Царского Села. О том, что этому городу, с переменой эпох и стилей, удалось сохранить цельность, узнаваемость и камерный масштаб города-сада. И ещё о феномене, нехарактерном для большинства советских городов -  узнаваемости исторических мотивов в архитектуре модернизма.

Сейчас тема “поиска контекстов” в архитектуре звучит громко. Недавно мне довелось услышать замечательное - что в старых городах “столько контекстов, что архитектору бывает очень трудно что-то выбрать”.

Всё-таки контекст - не "волшебный ключ" для "интерполирования идентичности", а огромный  пласт культуры, и в том числе - культуры проектирования. И при этом никакие слова про “смыслы” не убеждают так, как узнаваемость образов в продуманных деталях.

История города, спланированного Вильямом Гесте в начале 1800-х как регулярный город-сад, арки Кваренги в Екатерининском парке, партерные сады и даже образы восточных бассейнов, терракота и местный известняк - стали контекстом, который не выбирали, а увидели Евгений Левинсон (фото 1, 2 - детали вокзала, 1946-1950), Наталья Гвоздева, а позже Наталья Захарьина, и отобразили в новом архитектурном языке.

А вот как удавалось добиваться реализации - история другая. И честно говоря, я не уверена, что сейчас согласятся об этом рассказать.

В Этнографическом музее последние дни работает выставка “Верните нам наши узоры ”, посвященная 150-летию И. А. Билибина и его трудам в качестве исследователя русского Севера.

Около 200 экспонатов народного быта, собранные художником в экспедициях, сто лет хранились в фондах, и наконец предстали перед публикой.

Внимательным  посетителям выставка может показаться провокационной - прежде всего из-за высказываний самого художника:

Трудно подвести итог тому, что творится сейчас с народным творчеством. Несомненно одно - оно падает и вымирает

Ещё более внимательным, читающим тексты до конца, увидится надежда: 

Сырой материал, богатейший и великолепнейший, достоин того, чтобы каждый русский исторический художник  [...] а равно и зодчий, всецело вникли в оставшееся наследство от старого времени и обращались к нему как к первоисточнику [...]. Этот первоисточник убьет тот известный в публике до сих пор псевдорусский стиль, когда например, на обложках рисовались разные бессмысленные полотенца, петушки, какие-то ковшики, тройки и балалайки.

Интересно было рассмотреть, какие вещи привлекли внимание Билибина. В коллекции есть странноватые, наивные росписи и орнаменты - выполненные  как-будто детскою рукой, и очень сложный сочно-яркий текстиль - в духе Уильяма Морриса. Мне даже крамольно показалось, что  в своём творчестве русский художник опирался не на одну “народность” и “насмотренность”, но и на идеи английского движения “Искусства и ремёсла”, возглавляемого философом и художником Моррисом.

Р. S. Жаль, что выставка была недолгой, и я добавлю ложку дегтя: администрация музея иногда сокращает часы работы ради мероприятий в главном зале. Поэтому рекомендую спрашивать на входе громким голосом - во сколько закрывается музей, и не будет ли каких-нибудь мероприятий  ущемляющих права посетителей - как иной раз случается.

Объявление для всех, кто интересуется застройкой Москвы петровского времени и находится недалеко от первопрестольной:

17 сентября исследователь петровской эпохи Александр Борисович Вержбицкий расскажет об истории окрестностей МГТУ им. Баумана. Встреча состоится в 18-00 на Лефортовской набережной, д. 1, в конференц-зале кафедры Э4.

На встрече будут представлены уникальные рисунки и чертежи, а также визуальные попытки реконструкций Екатерининского дворца. 

Историко-философский клуб “МВТУ” также сообщает, что рад видеть всех гостей и ждёт нас с чаем, пирожками и печеньем!

Важно: для прохода в бауманку необходим временный пропуск. Если вы пойдёте - напишите в комментариях к посту или на почту svetashveta@gmail.com - я вам пришлю инструкцию.

8 сентября 1941 года произошел пожар на Бадаевских продовольственных складах и замкнулось блокадное кольцо вокруг Ленинграда.

Рисунок архитектора Александра Никольского, 1941 г.

6 сентября исполнилось 35 лет со дня переименования Ленинграда в Санкт-Петербург. Решение принималось по результатам городского референдума. Соотношение голосов было 56 на 42, и я помню эту всеобщую взволнованность от ожидания.

Многие жители до сих пор душой остались в том Ленинграде, и их можно понять. Принято считать, что против переименования голосовали в основном защитники и жители блокадного города. Это верно лишь отчасти - ведь многие из них дореволюционную столицу не знали или никак не были с ней связаны.
Моя прабабушка, 1912 года рождения, пережившая блокаду, очень радовалась переименованию, и говорила: "В Санкт-Петербурге родилась, в Санкт-Петербурге и умру". Удивительно, что в 1990-е ниточка преемственности с прежней эпохой ещё была и я её застала.

Иллюстрация: В. Конашевич. "Финляндский вокзал". Альбом "Новый Ленинград", 1932 год. Литография из личного архива.