кооператив 1931

Кто хочет купить дом-коммуну? Мы уже писали, что Дом.рф сделал прекрасную базу, где можно искать объекты культурного наследия для покупки или аренды на льготных условиях под обязательства восстановления. Не знаем, насколько продвинулся процесс по памятникам конструктивизма и другой послереволюционной архитектуры, но вот этот новый лот просто пушка. Очень редкий и самый настоящий деревянный авангард, автор — знаменитейший ленинградский архитектор Ной Троцкий. Маленькое уточнение: здание находится не в Вологде, а в Вологодской области, в посёлке Чагода, который был спроектирован в лесах в 1926 году бригадой Троцкого.

Тогда Чагода называлась Белый Бычок и получила генплан в виде серпа и молота, где посёлок-сад расходился лучами от стекольного завода. Ещё в 2015 мы делали в Чагоду автобусную экскурсию с посещением производства (как всегда, завод — это огонь). В Чагодощенской администрации работают прекрасные люди, искренне переживающие за своё уникальное место. Когда в 2020 историк архитектуры из МУАРа Ирина Финская по собственной инициативе героически собрала все необходимые документы для постановки на охрану авангарда Чагоды, она получила поддержку. В итоге Ирина и команда коллег отсняли ещё и материал для документального фильма (обязательно посмотрите по ссылке расширенный трейлер, там и дома, и завод), собрав деньги на Планете. Благодаря работе Ирины и большой общественной активности в этом году центр Чагоды наконец получил статус достопримечательного места, это значит, что его уникальная планировка будет сохранена. А местные специалисты ещё раньше сделали два дома памятниками регионального значения. Конечно, хочется, чтобы были приведены в порядок и конструктивистские домики, особенно вот эти фирменные, с треугольными призмами

Вышла книга Виталия Стадникова о спасении фабрики-кухни завода им. А. А. Масленникова в Самаре. Виталий — один из тех, кто совершил это чудо, сделав так, что разрушающаяся заброшка стала федеральным памятником, одним из символов советского авангарда, а потом и филиалом Третьяковки. А ещё не будет преувеличением сказать, что поздняя слава её создательницы Екатерины Максимовой вернула женщин в нашу картину архитектурного процесса 1920–30-х.

Книга, вышедшая всего через пару месяцев после смерти Виталия, и сама становится памятником. На наш взгляд, помимо почти сказочных историй с бандитами и героями-градозащитниками, она о том, что 2010-е были временем, когда множество людей объединялись ради своей мечты и того, что им дорого. Россияне и иностранцы, градозащитники и чиновники, архитекторы и журналисты, москвичи и местные — все эти герои не противостоят друг другу, а создают бурлящую жизнь настоящего общества. Стадников всегда упоминал, что фабрика-кухня не была бы сохранена без участия Александра Хинштейна, депутата Госдумы от Самарской области («Единая Россия»). Нам повезло немного помочь Виталию чем-то вроде научного редактирования. Финальный текст мы увидели только сейчас, и несмотря на то, что далеко не все наши комментарии были учтены, мы не разочарованы. Этот текст навсегда останется свободным, горячим, наивным и проникновенным. По иронии, похожим на советский конструктивизм, фабрику-кухню и её проект реставрации, которым в книге достаётся от автора за то, что они не полностью и не очень качественно осуществлены.

Более чем достаточно причин, чтобы эта книга была слишком большим вызовом для рецензии. Тем не менее, попробуем в этот формат, раз уж. Книга состоит из двух частей: в первой автор рассуждает о конструктивизме вообще и месте в нём фабрики-кухни, а также о фигуре Максимовой. Это краткое и пристрастное резюме, запечатлевшее либеральный канон описания авангарда 2010-х: романтическое восхищение, акцент на интернациональности и связях с Западом, лишающая всех субъектности советская власть и т. п. Любопытный миф сформировался вокруг Екатерины Максимовой, вероятно, в ходе градозащитной кампании, совпавшей по времени с изучением её биографии. Она описывается (по нашему мнению, без достаточных биографических оснований) как личность, соединявшая в себе православие, наследие традиционной России и революционные модернистские идеи. Фабрики же кухни интерпретируются как панацея от голода (здесь, уж если и увязывать, логичнее, напротив, вписать их в программу коллективизации и уничтожения мелких производителей).

Главное достоинство книги — вторая часть, рассказ обо всех перипетиях возрождения фабрики-кухни. Стадников пишет, что его мотивация — «изложить всё без прикрас..., от первого лица», рассказав о самом интересном — «разрыве между результатами и ожиданиями, заложенными смыслами и тем, что считывает нынешний посетитель здания». Похоже, что настоящий жанр книги — автобиография современного архитектора и одновременно — градозащитного движения. Авторский текст сопровождается огромным архивом личных фотографий, проектной графики, плакатов, которые рассказывают параллельную невероятно красочную историю борьбы за памятник. Странная картинка на обложке — скульптура самого Стадникова «Сварочные работы. Монтаж радиаторов отопления. Блок Б. Второй этаж». Многие изображения, правда, даны в очень плохом качестве.

Любой, кто много общался с архитекторами, знает, как они любят красивые байки и самомифологизацию. С разницей лишь в том, что тут у нас настоящий, без оговорок, герой и 15-летняя эпопея со счастливым и одновременно трагическим концом. Что сообщает этому простому тексту невероятное эмоциональное напряжение, когда самые случайные слова начинают звенеть, дыхание сбивается и наворачиваются слёзы.

📖 Стадников В. От сарая к шедевру. История создания, спасения и реставрации Фабрики-кухни в форме серпа и молота. Екатеринбург: TATLIN, 2026. 180 с. Заказать здесь, стоит 1800 р.

Все видео лектория «Заводской авангард»
В честь дня знаний добрались выложить на наш ютуб записи всех лекций, прочитанных в Центре «Зотов» с великой идеей продвинуть изучение промышленной архитектуры. Продвигаем! Всего в четыре лекции мы уместили главное, что нужно знать о проме — от истории индустриальной архитектуры до рабочей истории. Спасибо «Зотову» за поддержку.

🏭 Горячие сенсации Хлебозавода № 5
Константин Гудков, историк, независимый исследователь, канал «кооператив 1931»
В первой серии мы заходим с козырей и рассказываем детективную историю, как установили имя архитектора, который спроектировал тот самый круглый хлебозавод, где сидит Центр «Зотов» (и нет, это не инженер Марсаков). Что он ещё построил и как сложилась его жизнь. Ну и конечно рассказываем про сам легендарный хлебозавод

🏭 Хлебный авангард. Все хлебозаводы Москвы и что они сегодня производят
Константин Гудков, историк, независимый исследователь, канал «кооператив 1931»
Разговор про все-все-все хлебозаводы Москвы (а их 14! и авторы были известны у примерно 4). В чём была роль американцев, почему в итоге отказались от гениальной системы Марсакова, и главное, что можно делать с хлебозаводами, если не сносить

🏭 Хлеб и город. Продовольственная политика, труд и будущее рабочей истории
Егор Мишин, историк, ЕУСПб, канал Petroworkers
О том, как заводские рабочие перестали быть «наполнением» завода и превратились в действующих лиц — сначала для владельцев заводов (1850–1910-е), затем для историков (1950–1980-е), а теперь — и для историков архитектуры (пора!)

🏭 Дворцы производства: проблемы изучения индустриальной архитектуры
Константин Бугров, историк, УрФУ, канал Уральский индустриозавр
Обязательная база о главных этапах истории промышленной архитектуры. Когда их эстетика то мимикрирует под дворцы, то под жилую застройку, то подчиняется производственной рациональности, а теперь служит экономике впечатлений. И немного о том, как сохранение прома эволюционирует вместе с обществом

Балки́
Все много раз слышали, что в 1930-е во время форсированной индустриализации советские рабочие, строившие заводы, жили в землянках, самострое и бараках. А про советскую бездомность, главными героями которой были строительные рабочие, мы делали отдельное исследование. Там мы рассказывали о московских посёлках прекрасного вернакуляра самостройных хибарок 1930-х в районе Зелёных Гор и Шелепихи (карточка 4).

Куда менее известно, что такое же жильё было распространено на Западе (например, на окраинах Берлина в 1920–1930-е), в Российской империи (первые «нахаловки» в Ростове-на-Дону), а также в позднем СССР. А как насчёт сегодняшней России?

Благодаря приглашению исследователей из Сургута Артёма Михалишина и Максима Мочалина мы поучаствовали в обсуждении будущего местного модернистского наследия. Сегодня в Сургуте живёт почти 450 тысяч человек, хотя городом он стал только в 1965. Сургут стремительно растёт до сих пор, из-за чего модернизм 1960–1970-х попадает в зону риска: снесён прекрасный вокзал с мозаиками, под угрозой кинотеатр «Аврора». В качестве бонуса к конференции мы получили возможность посмотреть сам Сургут и соседний Нефтеюганск, где нас очень интересовала архитектура, скажем так, «экстремальной урбанизации» — балки́.

В 1960–1970-е прибывающие в новый советский город рабочие в условиях острого дефицита жилья явочным порядком занимали участки и строили времянки из подручных материалов. Предприятия также вовлеклись в этот процесс, централизованно закупая материалы для балков, а затем и стандартные «вагончики» и «бочки», которые часто доставляли на место на полозьях. Государство закрывало глаза на это самоуправство, и так на периферии модернизма возникали целые районы организованного хаоса из балков.

Мы увидели, что бывшие районы балков до сих пор существуют в Нефтеюганске. Они проходят своеобразную джентрификацию, превращаясь в коттеджные посёлки. Как и в советское время, большинство их жителей — мигранты. Нам удалось застать два настоящих балка (фото 1–3). Это одноэтажные домики, сколоченные самостоятельно из досок и обитые рубероидом. Балки сейчас имеют участочки за деревянными заборами, через калитку мы увидели хозяина, который сидел на крыльце и занимался домашней работой, хозяйка выглядывала из окна.

Стандартные дома — ещё одна архитектурная типология, которая связывает модернизационные проекты 1920–1930-х и 1950–1970-х. Это быстровозводимое жильё из индустриально произведённых элементов на основе дерева. Мы исследовали эти проекты 1930-х, а теперь увидели последние постройки подобного типа. В Сургуте это двухэтажные деревянные дома из бруса, сейчас они украшены сайдингом (фото 5–6). А в Нефтеюганске застали снос щитовых «финских домов» 1980-х (7).

В Сургуте хотя бы пару таких домов нужно обязательно сохранить в качестве музея, общественного центра или кафе. Иначе может получиться как в Нефтеюганске — там первые бараки на высоком берегу Юганской Оби сначала снесли, а потом построили заново в 2008–2010 из цилиндрованного бревна (8–10). Увы, эти аккуратные муляжи вряд ли способны возбудить какие-то чувства.

В Сургуте есть мнение, что все его проблемы — от временщиков. Почти все сургутяне откуда-то приехали, а их дети обязательно уедут из города. В этой логике утилитаризм доминирует над безусловной любовью к родине. Именно «здравый смысл» управленцев-прагматиков обосновал тотальный снос Старого Сургута в 1980–1990-е, несмотря на борьбу патриотов. Сегодня вопрос о том, нужна ли Сургуту (или Москве?) история, снова на повестке дня.

подписаться на кооператив 1931