Лаборатория исследований сознания

Коллеги, Лаборатория исследований сознания при Институте философии человека РГПУ им А. И. Герцена продолжает свою работу. Однако в наших регулярных заседаниях мы объявляем межсезонье, и уходим на летний перерыв.

Заметки по философии сознания, истории философии и истории человеческой мысли мы продолжим публиковать.

Наши социальные сети:

- ЛИС в VK: https://vk.com/soznanielab
- ЛИС в Telegram: https://t.me/soznanielab

- VK Видео: https://vkvideo.ru/@soznanielab
- YouTube: http://www.youtube.com/@soznanielab

Подписывайтесь, следите за анонсами.

Чем могло бы быть упомянутое в предыдущей заметке недвойственное сознание?

Само слово «недвойственное» указывает на отсутствие поддающегося содержательному описанию разделения между субъектом и объектом. Здесь сознание нельзя без дополнительных оснований представлять как существо, которое смотрит на мир со стороны. Этого «со стороны» здесь попросту нет!

Если Брахман является всей реальностью, то за его пределами нет отдельной вселенной, которую он мог бы наблюдать.

Нет и очевидного места, из которого такое наблюдение происходило бы. Любая точка зрения даже в очень минимальной форме неизбежно создаёт различие между тем, кому дан мир, и тем миром, который ему дан. Но именно это различие недвойственная философия ставит под сомнение.

В результате такого анализа возникают две очень разные картины.

В первой существует космический субъект. У него есть опыт вселенной. Возможно, все отдельные сознания представляют собой части, ограничения или локальные перспективы его опыта.

Во второй фундаментальная реальность является сознанием, однако её нельзя описать через привычную схему наблюдателя и наблюдаемого. Сознание здесь означает не деятельность огромного ума и не совокупность всех возможных переживаний. Оно обозначает саму основу данности как таковой, ещё до разделения на того, кому что-то дано, и то, что ему дано.

Вторая картина настолько странна, что даже описать её понятно сложновато. Мы привыкли узнавать сознание по его содержанию. Сознание проявляется как некий опыт — красного цвета, боли, звука, мысли или собственного тела. Уберите всё, что переживается, и становится трудно понять, что именно осталось. Есть ли вообще сознание, когда в нём нет его содержание?

Выход есть и здесь.

Можно назвать оставшееся чистой осознанностью. Но такое название — решение на словах. Оно лишь меняет лейбл на понятийной упаковке.

Что отличает чистую осознанность от полного отсутствия опыта? Как мы могли бы обнаружить сознание, если в нём нет ни объекта, ни перспективы, ни различия между переживающим и переживаемым?

Может ли существовать сознание, которому ничего не является?

https://www.youtube.com/watch?v=wHYVDVrCBRw

А вот и запись! Обсуждаем космопсихизм и космопротопсихизм с Иваном Девятко.

Подписывайтесь на мой Ютуб-канал, если еще не. И на канал Лаборатории исследований сознания в ТГ тоже подписывайтесь, где Иван будет писать всякое тематическое. А еще у них тоже есть Ютуб-канал.

Подписаться на канал PhiloStalkeR

Наш последний докладчик обсудит с Матвеем Сергеевичем Сысоевым часть вопросов, которые остались нерешёнными.

Разумеется, ожидаем, что нерешённых вопросов станет ещё больше.

Приходите послушать.

Если Брахман есть сознание, означает ли это, что Брахман является субъектом? Терминологический ли это вопрос или вопрос по сути? На самом деле к нему можно отнестись не только историко-философски, как к чему-то что требует реконструкции. Великие философские системы прошлого могут служить также источником аргументов и тем для исследований. Что мы можем узнать, если попытаемся ответить на этот вопрос, заданный в прошлом сообщении?

На первый взгляд ответ кажется очевидным.

Сознание ведь всегда кому-то принадлежит. Если есть сознание, должен существовать тот, кто сознаёт. Тогда наиболее фундаментальное сознание легко представить как огромного космического наблюдателя. Вселенная разворачивается перед ним примерно так же, как окружающая комната разворачивается перед каждым из нас.

Получается существо, которое видит все звёзды, слышит все звуки, чувствует каждое живое тело и одновременно знает всё происходящее. Его опыт был бы несравненно богаче человеческого, но сохранял бы знакомую структуру. Речь идёт о наиболее общей и очевидной структуре — существует субъект, а перед ним находится мир.

Однако выражение «Брахман есть сознание» само по себе не сообщает ничего подобного.

Чтобы увидеть проблему, нужно различить сознание, субъекта и личность. Пойдём сверху вниз.

Личность обычно обладает биографией, памятью, характером, желаниями и способностью действовать. Она может принимать решения, вступать в отношения с другими личностями и отвечать за свои поступки.

Концептуальный анализ понятия «субъект» требует меньше. Субъекту необязательно иметь сложный характер или размышлять о себе. Животное может быть субъектом боли, страха или зрительного восприятия, даже если оно не способно рассказать свою биографию.

Но и субъект предполагает определённую структуру опыта.

Существует точка зрения, из которой нечто переживается. А есть то, что дано в опыте. Наконец, есть различие между ними — между переживающим и переживаемым. Я вижу дерево. Дерево является объектом моего опыта. Я являюсь тем, кому оно является.

Поэтому человеческое сознание обычно описывается как направленное на что-либо. Мы видим предметы, слышим звуки, вспоминаем события, размышляем над вопросами. Даже когда мы обращаем внимание на собственные мысли, возникает различие между актом осознания и тем, что в этом акте осознаётся.

Если для субъекта это необходимо так, то и космический субъект тоже должен иметь перспективу. Пусть эта перспектива охватывает всю вселенную, но остаётся перспективой, из которой мир каким-то образом представлен.

Но вообразимо ли недвойственное сознание? Такое, устройство которого было бы совсем иным в силу отсутствия разделения в нём между воспринимающим и воспринимаемым.

Конститутивный панпсихизм пытается закрыть объяснительный разрыв, указав на существование простейших феноменальных или протофеноменальных свойств внутри самой природы. Разумеется, для этого есть разные основания. Например, приведённая в одной из заметок выше хотя бы какая-то «информационность» любого элемента мира. Другой пример, подробно обсуждавшийся в литературе — попытка показать, что физика фиксирует только реляционные свойства объектов, но у них должны быть и какие-то внутренние свойства. Почему бы не предположить что они-то и носят феноменальный характер? Возможно, мы поговорим об этом позже.

Космопсихизм же предлагает начать с другой стороны. Фундаментальным является сознательное целое, тождественное всей вселенной. Человеческое сознание тогда нужно понимать как зависимую, производную или, скажем, локальную форму этого более фундаментального сознания.

Разумеется, космопсихизм изобрели не вчера. Сергей Владимирович справедливо указал на это после доклада Ивана.

Эта идея хорошо знакома индийской философии. Самая очевидная ассоциация возникает с адвайта-ведантой. В этой традиции фундаментальной реальностью является Брахман, а подлинная природа индивидуального Я — Атмана — в конечном счёте тождественна Брахману.

На первый взгляд перед нами почти готовый космопсихизм. Есть единая фундаментальная реальность, она несомненно связана с сознанием и множество индивидуальных субъектов каким-то образом зависит от неё. Казалось бы — вот оно.

Однако сходство может оказаться обманчивым.

Словосочетание «космическое сознание» допускает по меньшей мере три разных прочтения. Во-первых, вся вселенная может быть одним огромным субъектом. Тогда существует некто, для кого есть «каково это — быть вселенной». Во-вторых, сознание может быть фундаментальным свойством или аспектом реальности, хотя единого космического субъекта при этом нет. Именно на такую возможность напирал Матвей Сергеевич в дискуссии после доклада. В-третьих, может существовать единое сознание, а наше представление о множестве отдельных субъектов оказывается в каком-то смысле ошибочным.

Всё это разные — теории. Современный космопсихизм обычно принимает первый или близкий к нему вариант. Он пытается объяснить реальность множества человеческих субъектов через их зависимость от одного фундаментального субъекта.

Адвайта-веданта может быть прочитана совсем иначе. Возможно, нам вообще не нужно получать много полноценных субъектов из одного. Отдельность человеческих сознаний может принадлежать тому уровню реальности, который возникает из-за нашего буквально неверного понимания себя и мира.

Поэтому вопрос «был ли космопсихизм в Древней Индии?» требует от нас большей осторожности. Мы имеем право быть более осторожными!

Вопрос можно поставить так. Когда индийский философ говорит, что Брахман есть сознание, утверждает ли он тем самым, что Брахман является субъектом?

❗️Видеозапись 34-го регулярного заседания ЛИС при ИФЧ РГПУ им. А. И. Герцена

- Смотреть в VK Видео
- Смотреть на YouTube

Докладчик: Иван Владимирович Девятко, независимый исследователь, секретарь Лаборатории исследований сознания при ИФЧ РГПУ им. А. И. Герцена (Санкт-Петербург).
Тема: Приоритетный космопсихизм как теория сознания

- ЛИС в VK
- ЛИС в Telegram
- ЛИС на YouTube

Справки по адресу: quantropology@gmail.com

Литература к докладу Ивана.

- Чалмерс, Дэвид. Сознающий ум. М.: URSS, Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013.

- Goff, Philip. "Why Panpsychism Doesn’t Help Us Explain Consciousness". Dialectica, 2009.

- Nagasawa, Yujin, Wager, Khai. "Panpsychism and Priority Cosmopsychism". In: Godehard Brüntrup (ed.), Panpsychism. Oxford University Press, 2016.

- Nagel, Thomas. Mind and Cosmos: Why the Materialist Neo-Darwinian Conception of Nature Is Almost Certainly False. Oxford University Press, 2012.

- Schaffer, Jonathan. "Monism: The Priority of the Whole". The Philosophical Review, 2010.

- Strawson, Galen. "Realistic Monism: Why Physicalism Entails Panpsychism". In: Real Materialism and Other Essays. Oxford University Press, 2008.

Дорогие друзья!

Приглашаем на 34-е заседание Лаборатории исследований сознания.

18 июня 2026 г. 19:00-21:00 (время московское)
Независимый исследователь, секретарь Лаборатории Исследований Сознания, Иван Владимирович Девятко (Санкт-Петербург).

Если вы хотите принять участие в мероприятии, зарегистрируйтесь здесь: https://forms.gle/yHyJyMwrUtDBDfB88 Через некоторое время вам будет выслана ссылка для подключения.

Приоритетный космопсихизм как теория сознания

Доклад посвящён одной из радикальных альтернатив материализму в современной философии сознания — приоритетному космопсихизму. Будет представлена презентация этого взгляда на онтологический статус сознания, а также связанные с ним онтологические обязательства и аргументы. В качестве отправной точки будет взят провал в объяснении — даже полное объективное описание мозга, кажется, не объясняет, почему физические процессы сопровождаются субъективным опытом. Панпсихизм предлагает сильный ответ на эту трудность. Объяснительного провала нет, так как материя сама по себе не является полностью бессознательной и уже обладает либо сознательными, либо протосознательными свойствами. Однако за это решение приходится платить проблемой комбинации. Это вопрос — как из множества сознательных элементов возникает единый человеческий опыт именно в таком виде, в каком мы проживаем его каждое мгновение? Однако возможно сохранение теоретических преимуществ панпсихима при избавлении от проблемы комбинации. Достаточно взять обратное направление объяснения. Целое может быть фундаментальнее своих частей. На этой основе и строится космопсихизм Юджина Нагасавы и Кая Вагера. Космопсихизм — теория, согласно которой базовой является не протосознательность материальных частиц, а космическая форма сознания. Тогда индивидуальные сознания производны от неё. Как можно защитить такую позицию? Что может её мотивировать? К каким онтологическим обязательствам и иным следствиям она вынуждает? Это и будет рассмотрено в докладе.

Справки по адресу: quantropology@gmail.com

Кратко резюмируем идею конститутивного панпсихизма. Сознание сложного существа не возникает из абсолютно несознательной материи. Оно составляется из более простых феноменальных или протофеноменальных аспектов природы.

Если в природе уже есть элементарный феноменальный аспект, то опыт не нужно получать из полного отсутствия опыта. Это решает важнейшую проблему философии сознания — даёт ответ на вопрос почему функционирование неких физических систем не происходит «в темноте», а освещено сознанием.

Однако мы пришли к тому, что сразу же появляется новая проблема. Как именно простые феноменальные аспекты образуют единое сознание?

Допустим, фундаментальные элементы природы имеют какие-то минимальные формы субъективности. Даже если согласиться с этим, из этого ещё не следует, что при соединении таких элементов возникает один общий субъект. Множество маленьких «каково это» само по себе не даёт одного большого «каково это — быть мной».

Можно представить тысячу людей, стоящих на площади. У каждого есть собственное сознание. Но из факта, что их тысяча, не возникает один дополнительный субъект, которому дано состояние всей площади сразу. По крайней мере это правдоподобно. Простое множество сознаний не является единым сознанием.

С человеческим мозгом проблема становится особенно острой. Если элементарные составляющие мозга имеют простейшие феноменальные свойства, то почему из них получается одно поле опыта?

Здесь есть несколько стратегий.

Во-первых, можно сказать, что комбинация является базовым фактом. При правильной физической организации простые феноменальные свойства действительно образуют сложное сознание. Это довольно мутный ответ, мы объявляем существование довольно тяжёлого факта, который заведомо нельзя проверить. Раньше это было только само феноменальное, а теперь ещё и закон комбинации.

Во-вторых, можно искать специальный принцип объединения. Например, сказать, что сознание возникает там, где информация не просто распределена между частями, а интегрирована в единую систему. Это ставит другой вопрос — почему именно интеграция должна давать единство субъективного опыта?

В-третьих, можно… Вообще отказаться начинать с маленьких элементов. Может быть, первичным является не множество микросубъектов, из которых затем собирается большой субъект, а некое целое. Тогда индивидуальные сознания нужно понимать как производные, ограниченные или локальные формы более фундаментального большого сознания.

Так мы вынырнули около космопсихизма.

Космопсихизм начинает сверху и получает другую проблему. Как из одного фундаментального сознания получить множество конечных субъектов?

Это уже проблема декомбинации.

На самом деле в предыдущем сообщении речь идёт не просто о панпсихизме, а о конститутивном панпсихизме.

Суть в том, что сознание сложного существа конституируется, то есть составляется или образуется, из более простых сознательных свойств самой природы.

У этого подхода есть две версии.

Первая версия — на фундаментальном уровне уже есть элементарные феноменальные свойства. То есть простые формы опыта. Подчеркнём ещё раз — не мысли или воспоминания, а предельно бедные формы субъективности.

Вторая версия осторожнее. На фундаментальном уровне есть не сами феноменальные свойства, а — некие протофеноменальные свойства.

Протофеноменальное свойство — чисто теоретическая штуковина. Это ещё не опыт само по себе, но это такое свойство физической реальности, которое при правильной организации может объяснять появление опыта. Оно не является сознанием в полном смысле, но оно уже не является совершенно чуждым сознанию материалом.

Зачем нужна эта осторожность?

Потому что утверждение «электрон что-то переживает» звучит очень сильно. Утверждение «фундаментальная физическая реальность содержит свойства, из которых при сложной организации может быть составлено переживание» звучит намного аккуратнее.

Главное здесь вот что.

Конститутивный панпсихизм закрывает провал в объяснении. Если мы начинаем с полностью бессознательной материи, то непонятно, почему в какой-то момент у некоторых систем появляется субъективный опыт. Почему физические процессы вдруг оказываются не только процессами, но ещё и как-то переживаются?

Панпсихист отвечает, что что феноменальное не появляется из абсолютного нуля. В более простой форме оно уже входит в устройство мира.

Но за всё надо платить.

Если сознание человека конституируется из феноменальных или протофеноменальных свойств, то нужно объяснить, как именно это происходит. Как множество простых элементов образует одно сознание?

Почему из многих элементарных «каково это» получается единое «каково это — быть мной»?

Почему простые свойства природы не остаются просто множеством разрозненных микросостояний, а собираются в связное поле опыта.

Это и есть знаменитая проблема комбинации.

Конечно, панпсихизм удивителен. Однако слово звучит гораздо более экстравагантно, чем сама мысль, стоящая за ним в аналитической философии сознания. В минимальной форме панпсихизм — это отказ считать, что феноменальное не появляется в мире внезапно, когда физическая система начинает удовлетворять определённым условиям (с чего бы метаболизму быть таким условием, а сложным реакциям внутри звёзд — не быть). Напротив, элементарные формы опыта уже каким-то образом изначально встроены в саму природу.

Предыдущий шаг был таким.

Если феноменальное сознание не обязательно связано с развитой психологией, но связано с физически реализованной структурой состояний, то жизнь перестаёт быть очевидной границей. Термостат не живой, но у него есть различимые состояния и переходы между ними.

Но тогда возникает ещё более радикальный вопрос. Зачем нам останавливаться на термостате?

В самом деле, термостат — это физическая система. Он состоит из частей, имеет состояния, реагирует на среду и находится в причинных отношениях с другими вещами. Этим условиям удовлетворяют очень многие вещи во вселенной.

Песчинка пыли на Плутоне тоже имеет структуру. Одна её сторона соприкасается с другими песчинками, другая обращена вверх и касается слабой атмосферы Плутона. Песчинка имеет температуру, форму, массу, микрорельеф, внутреннюю молекулярную организацию, но также и историю столкновений с другими песчинками и вообще историю.

В определённом смысле песчинка пыли тоже информационна. В ней есть различия, состояния и отношения к другим состояниям мира.

Конечно, это не значит, что песчинка думает, скучает или созерцает небо Плутона.

Панпсихизм не объявляет каждую вещь эдаким маленьким человечком. Мысль здесь более сдержанная, но и более надёжная. Может быть, физическая реальность имеет не только внешнюю, структурную и причинную составляющую, которую описывает физика, но и внутренний феноменальный аспект.

Тогда сознание человека и других животных не возникает из абсолютно несознательных кирпичиков. Оно конституируется из более простых аспектов природы, организованных в чрезвычайно сложную систему.

Мы можем сколько угодно подробно описывать физическую систему извне. Масса, структура, функции, поведение — всё это физично и доступно для описания. Но из такого описания всё равно не становится ясно, почему у некоторых систем появляется переживание.

Панпсихизм предлагает радикально простое решение. Он отказывается считать, что феноменальное возникает из полностью нефеноменального. Если в фундаментальном описании мира уже есть феноменальное в элементарной форме, то сознание сложных существ перестаёт быть возникновением чего-то из абсолютного нуля.

Пока мы говорили только о живых существах. Многие и здесь, и на нашей странице ВКонтаке обратили внимание, что человек, собака, мышь, рыба, пчела, слизень — это не просто примеры систем, это живые системы.

Это создаёт довольно естественную интуицию, что сознание связано именно с жизнью. Живое чувствует, неживое просто взаимодействует.

Однако стоит ли что-то за этой интуицией, когда речь идёт о феноменальном сознании?

Если нас интересует не мышление и не богатая психология вообще, а минимальное феноменальное переживание «каково это», то почему решающей границей должна быть именно жизнь?

Ответ опять же понятен. У живого есть тело, метаболизм, чувствительность к среде и саморегуляция. Это серьёзный ответ. Но надо показать, почему именно эти свойства являются необходимыми условиями феноменального опыта. Это ключевой момент.

Дэвид Чалмерс в «Сознающем уме» (1996) предлагает радикальный поворот мысли. Он обсуждает не только людей, животных или простые организмы, но и термостат.

Термостат — предельно простой пример. У него есть несколько состояний. Он может нагревать, охлаждать и ничего не делать. Разумеется, он не думает и ему не бывает скучно или уютно. У него нет внутреннего монолога и памяти.

Но термостат всё же реализует простую информационную структуру. Различия во внешней среде становятся различиями в его собственном состоянии, а различия в его состоянии ведут к различным действиям.

Здесь и возникает вопрос, который задаёт Чалмерс. Если мы уже допустили, что феноменальное сознание может становиться всё проще и проще при движении от человека к более простым существам, то почему оно должно в какой-то момент просто исчезнуть?

Получается, что мышь — да. Рыба — возможно. Слизень — трудно сказать. А термостат — что? Уже совершенно исключён?

Суть в том, что ответ «потому что термостат не живой» хоть и выглядит естественно, но он вообще никак не решает проблему. Нужно объяснить, почему жизнь как таковая является условием феноменальности, а такого объяснения нет.

И напротив — феноменальное связано не с богатой психологией, а с физической организацией, различением состояний и простейшей формой того как эти состояния даны самой системе. Тогда неживое как раз исключать нельзя. Первичной здесь оказывается сама физическая система.

Слизень, может быть и переживает различие между нахождением в воде и на воздухе, пусть и не способен дать даже оценку этим состояниям. У чалмерсовского термостата опыт ещё беднее. Эдакая нерасчленённая вспышка состояния, минимальное «вот оно как», почти лишённое структуры.

В философии сознания существует одно важное различение, которое критически важно для анализа сознания.

Когда мы говорим «психическое», мы можем иметь в виду разные вещи. В русскоязычной литературе и переводах часто используется синоним — «ментальное».

С одной стороны, есть психологические свойства. Память, понимание, обучение, распознавание, способность решать задачу и менять поведение в зависимости от ситуации. Такие свойства обычно важны потому, что они помогают объяснять поведение существа.

Например, собака ищет хозяина, потому что помнит его запах. Ворона достаёт пищу из сложного устройства, потому что способна решить задачу. Человек отвечает на вопрос, потому что понимает смысл сказанного.

С другой стороны, есть феноменальное измерение психического.

Это уже не то, какую роль состояние играет в объяснении поведения, а о том, есть ли для самого существа нечто, что даёт ему то каково быть в этом состоянии.

Боль как переживание боли. Голод как переживание голода. Сухость, тепло, холод, давление, повреждение, контакт с поверхностью как нечто данное самому переживающему эти состояния субъекту.

Так и сосуществуют два аспекта психического: психологический и феноменальный.

У слизня, вероятно, нет огромного числа психологических свойств, которые есть у человека. Он не понимает, что с ним происходит и не думает: «Кажется, я оказался на сухом бетоне, а мне нужно обратно во влажную траву».

Но из этого ещё не следует, что у него вообще нет феноменального состояния.

Когда слизень оказывается вне влажной среды, переползает с травы на бетон или реагирует на свет, мы можем не приписывать ему мыслей. Но всё ещё остаётся вопрос — есть ли для него какое-то примитивное «каково это»?

Возможно, его жизнь почти полностью лишена того, что мы назвали бы психологической сложностью. Но она может быть не лишена чувствительности.

Умеет ли слизень думать или планировать? Почти наверняка нет. Это слишком высокий этаж психики. Феноменальное сознание может начинаться ниже.

Может быть, есть существа, у которых почти нет психологии в богатом смысле, но есть минимальная субъективность. Слизню не бывает «скучно» или «интересно». Но субъективно переживать, что он прилепился к водоросли и находится под водой, он может вполне.

Тогда вопрос о границе сознания становится точнее.

Нас интересует не только то, где заканчивается разумное поведение. Нас интересует, где заканчивается переживание.

Если понимание может быть распределено между мозгом, телом, языком и средой, то возникает вопрос о границах психического вообще.

Начать можно с простого случая.

У человека есть сознание. Это кажется несомненным (если мы вообще допускаем существование сознания). У людей есть боль, страх, удовольствие, внимание, ожидание, тревога, интерес. Мы не наблюдаем эти состояния напрямую, но уверенно приписываем их окружающим по их поведению и сходству с нами.

Дальше мы почти так же уверенно говорим о сознании животных.

Собака радуется хозяину. Кошка боится пылесоса. Ворона решает задачу. Обезьяна злится. Дельфин играет. Здесь язык психических состояний кажется вполне естественным. Он может быть неточным, иногда излишне человекоподобным, но не выглядит пустой метафорой.

Затем мы начинаем спускаться ниже.

А что с мышью? С ящерицей? С рыбой? С осьминогом? С пчелой? С жуком? С червём? Слизнем?

Да, на каждом шаге уверенность становится слабее. Но всё же трудно указать точку, где происходит резкий онтологический обрыв. Только что была боль, восприятие окружающего мира и стремление избежать повреждения, а затем внезапно остались одни сигналы с сенсоров и физико-химические процессы.

В принципе, такой обрыв можно защищать. Например, можно сослаться на сложность нервной системы. Но тогда нужен критерий. Причём критерий должен быть не просто удобным, а философски обоснованным.

И вот здесь появляется крайне интересный вопрос.

Если мы готовы постепенно спускаться от человека к животному, от животного к более простому организму, от организма к минимальной чувствительности и реакции на среду, то где именно мы должны остановиться?

И должны ли?

Если анализировать «понимание» в духе Гилберта Райла, то есть просто через способность отвечать на вопросы, переформулировать сказанное, связывать сведения и действовать уместно, то не только вопрос о наличии психологических свойств у ИИ резко заостряется.

Появляются и другие вопросы.

В самом деле, а где находится понимание?

Инстинктивный ответ, разумеется, «в голове». Человек понимает текст, потому что в его мозге происходят определённые процессы. Это разумный ответ, но ка всегда в жизни всё не так как на самом деле.

В действительности человек понимает текст не одним мозгом. Он понимает его потому что есть язык, письменность, общая культура чтения и частная привычка к чтению, школьная и университетская подготовка, культура сама по себе со своими разнообразными книгами и базами данных, а также разговоры с другими людьми.

Когда мы разбираем трудный философский текст, понимание часто возникает не как мгновенный внутренний акт, а как работа довольно сложной и распределённой во времени и пространстве системы. И человек (и тем более его мозг) — лишь один элемент этой системы.

Это не значит, что мозг не важен. Разумеется, без мозга человеческого понимания не будет. Но из этого ещё не следует, что понимание локализовано внутри черепа.

Если одна психологическая способность — понимание — распределена между человеком и его средой, то это может касаться и всех других свойств психики. Отсюда неизбежен следующий вопрос.

Где заканчивается носитель психологических свойств и начинается всё остальное?

В последних постах мы говорили о вычислительной метафоре сознания. Словарь «мозг — компьютер» легко превращается в обратный ход «компьютер — мозг», а затем начинает менять наши представления и о человеке, и о машине.

Но есть и следующий вопрос. Даже если не считать ИИ сознательным существом, может ли он стать чем-то большим, чем инструмент? Что следует из утверждения, что различия между психикой людей и машин носит количественный, но не качественный характер?

В рамках философского семинара, организуемого Институтом философии НАН Беларуси, секретарь нашей лаборатории недавно прочитал доклад на тему «Планетарный искин. Как сервис станет правителем».

Видеозапись доклада.

Это доклад не о восстании машин, а о более спокойном и, возможно, более реалистичном сценарии: власть возникает тогда, когда сервис становится инфраструктурой.

Следите за анонсами ЛИС!

Конечно, в наше время разговоры о компьютерной метафоре сознания стали ещё более актуальны чем тридцать или десять лет назад. И даже чем пять лет назад. Современные большие языковые модели — несомненный прорыв. Выступая в апреле 2025 года на конференции TED Эрик Шмидт (бывш. Глава Google) дал довольно интересную формулу: «The AI revolution is underhyped».

По его мнению, общественная реакция широкой публики и научного сообщества попросту не соответствует масштабу тех событий, которые сейчас так стремительно происходят, и эту реакцию можно назвать только «underhyped».

В прошлом сообщении был приведён аргумент против того, что у ИИ есть понимание. А что если этот аргумент ошибочен? Мы вполне можем заниматься анализом в духе Гилберта Райла («Понятие сознания», 1949). Бихевиористского подхода ко многим психологическим понятиям может быть достаточно.

Что такое «понимание»? Это способность поговорить на понимаемую тему другими словами. Например, ответить на вопросы по ней. Следует обратить внимание, что критерий того понимает некто тему или нет здесь ясен — он внешний. Достаточно просто опросить человека или поговорить с ним. Так, «понимание» может стать предметом изучения респектабельной эмпирической науки.

При чём же здесь ИИ? При том, что такое понимание у него со всей очевидностью есть. Он демонстрирует искомую способность или склонность (диспозицию) к её демонстрации.

Можно возражать, что понимание это «внутренний свет», эмоциональное проживание чего-то и т. п. Хайдеггер в «Бытии и времени» (прежде всего в параграфах 31–32) пишет, что понимание — это экзистенциальная раскрытость Dasein собственным возможностям бытия.

Слабость всех этих экзерсисов перед бихевиоризмом очевидна. Нечего предъявить. Уже на уровне определения задана невозможность конструирования операционального критерия, который показал бы наличие самого предмета.

Всё это не ведёт к тому, что у ИИ «есть сознание». Но если бихевиористсткий анализ верен, то некоторые психологические свойства и способности есть у ИИ ровно в том же самом отношении, что у человека.

И тогда действительно, значительная часть разницы между ИИ и человеком носит не качественный, а чисто количественный характер.

Всё это ведёт к гораздо более сильным онтологическим обязательствам, чем определённый метафорический язык. К каким? Это достойно размышления.

В статье можно найти ещё один аргумент. Аргумент против отождествления предсказания и понимания. Реконструируется он примерно так:

(1) Современные ИИ-системы могут хорошо предсказывать следующие состояния, слова, действия или паттерны.
(2) Успешное предсказание не означает, что система обладает пониманием предметной области.
(3) Можно натренировать модель предсказывать траекторию полёта бейсбольного матча, но из этого не следует, что внутри модели содержится ясная теория бейсбола, закон гравитации или человеческое понимание игры.
Следовательно,
(4) рост точности и масштаба ИИ не должен автоматически интерпретироваться как рост понимания или интеллекта.

Вывод означает, что инструмент становится лучше, точнее, более развитым. Но нас это и не должно удивлять. Во все времена человечество совершенствовало инструменты.

В конечном итоге обсуждаемая статья даёт внятный список обязательств, которые навязывает вычислительная метафора. Причём не только своим сторонникам, но и как бы всему миру.

Если принять метафору буквально, мы обязуемся видеть мозг прежде всего как систему обработки информации. Разумеется, это не обязательно ложное описание. Проблема в том, что оно делает вычисление привилегированной онтологической категорией для понимания психики.

Тогда не только решение задачи, но и вера, память или переживание чувств начинают пониматься по аналогии с операциями вычислительной системы. Это ведёт к риску ограничения, например, понятия человеческой веры теми свойствами, которые есть у машинного аналога. Вера компьютерной системы это набор утверждений плюс склонность к определённым реакциям на запросы. Такова ли вера человека?

Обратная же метафора «компьютер — это мозг» заставляет приписывать машине уже человеческие психологические способности. В слабом смысле это удобная речь. В сильном смысле она создаёт ложную онтологию машины как субъекта или агента. Но перед нами всё ещё машина.

Всё это мотивирует определённую идеологию (или мотивированно ей? из стать это, как раз, трудно понять однозначно), согласно которой интеллект отождествляется с расчётом, рациональностью и эмоциональной нейтральностью. Такая онтология интеллекта легко делает машину «более чистым» интеллектом, чем человек, потому что машина кажется свободной от тела, эмоций, контекста и социального положения.

Авторы считают это особенно вредным. Реальные ИИ-системы работают не как люди и устроены иначе. Например, для их работы нужны… Люди. Если мы говорим «ИИ решил», мы онтологически стираем эту зависимость.

Если собрать всё это вместе, то получается что «безобидная» вычислительная метафора создаёт мир, в котором человек выглядит проще, а машина — умнее. Это не опровержение компьютационализма, но требование понимать следующие из него обязательства.

Бариа и Кросс работают в аргументативном ключе.

Формально, сказанное можно представить в виде двух аргументов.

(1) Вычислительная метафора работает в обоих направлениях: «мозг — компьютер» и «компьютер — мозг».
(2) Эти направления не изолированы друг от друга. Научная метафора легко переходит в публичный язык.
(3) Когда машина описывается как мозг, ей приписываются человеческие способности, когда человек описывается как машина, человеческая психика упрощается до вычислительных функций.
Следовательно,
(4) вычислительная метафора не является нейтральным описательным инструментом. Она меняет то, какие свойства мы склонны видеть в людях и машинах.

С посылками легко согласиться. Даже посылка (3) не должна вызывать каких-либо сомнений. Модель это всегда упрощение. Это, собственно, входит в определение модели. И вывод действительно следует.

Этот аргумент дискрептивный — мы выводим некоторое положение дел в мире, с которым следует согласиться, если мы согласны с посылками. Второй аргумент — нормативный, то есть из него следует как надо или не надо поступать.

(1) Даже если в некотором абстрактном математическом смысле мозг можно назвать компьютером, это не совпадает с тем, как большинство людей понимают слово «компьютер».
(2) Публичный научный и научно-популярный дискурс работает не только с технически строгими смыслами, но и с обычными ассоциациями слов.
(3) Если технически допустимое утверждение систематически порождает ложные ожидания у неспециалистов, оно требует осторожного употребления.
Следовательно,
(4) утверждение «мозг — это компьютер» или «ИИ — это интеллект» может быть вредным даже тогда, когда у него есть ясная и обоснованная техническая интерпретация.

«Вредность» появляется здесь в силу ложных ожиданий. Нормативность же появляется потому, что вредного обычно следует избегать.

Авторы предлагают и позитивную программу. Нужен новый лексикон для ИИ.

Бариа и Кросс конструируют сами и ищут альтернативные метафоры. ИИ как атлас, ИИ как оптический инструмент (очёчки), облачные вычисления — это фабрики, распознавание лиц — плутоний от мира ИИ.

Последняя метафора может быть несколько неясной. Речь идёт об оружейном плутонии. Материале ценном, но требующем жёсткого контроля и ответственного отношения.

Общий смысл этих альтернатив сводится к тому, что ИИ лучше понимать не как искусственный разум, а как фабрику, машину, инструмент для взгляда на мир и тексты, для классификации, для измерения, для получения выводов, для управления и для распределения власти. Инструмент, а не разум.