Если понимание может быть распределено между мозгом, телом, языком и средой, то возникает вопрос о границах психического вообще.

Начать можно с простого случая.

У человека есть сознание. Это кажется несомненным (если мы вообще допускаем существование сознания). У людей есть боль, страх, удовольствие, внимание, ожидание, тревога, интерес. Мы не наблюдаем эти состояния напрямую, но уверенно приписываем их окружающим по их поведению и сходству с нами.

Дальше мы почти так же уверенно говорим о сознании животных.

Собака радуется хозяину. Кошка боится пылесоса. Ворона решает задачу. Обезьяна злится. Дельфин играет. Здесь язык психических состояний кажется вполне естественным. Он может быть неточным, иногда излишне человекоподобным, но не выглядит пустой метафорой.

Затем мы начинаем спускаться ниже.

А что с мышью? С ящерицей? С рыбой? С осьминогом? С пчелой? С жуком? С червём? Слизнем?

Да, на каждом шаге уверенность становится слабее. Но всё же трудно указать точку, где происходит резкий онтологический обрыв. Только что была боль, восприятие окружающего мира и стремление избежать повреждения, а затем внезапно остались одни сигналы с сенсоров и физико-химические процессы.

В принципе, такой обрыв можно защищать. Например, можно сослаться на сложность нервной системы. Но тогда нужен критерий. Причём критерий должен быть не просто удобным, а философски обоснованным.

И вот здесь появляется крайне интересный вопрос.

Если мы готовы постепенно спускаться от человека к животному, от животного к более простому организму, от организма к минимальной чувствительности и реакции на среду, то где именно мы должны остановиться?

И должны ли?