се рен ков

Музыковедческие уроки книги Макарова

В книжке есть воспоминание о том, как выглядела сельская ночная жизнь в начале двадцатого века. Фрагмент большой, но, по-моему, интересный:

«Девицы наши все были отъявленные модницы. У каждой было непременно городское платье, а у многих и не одно. Главная модистка Матрена Милантьевна из Лобанова получала модные журналы даже не из Ярославля, а прямо из Москвы.

В мое время у нас в моде цвета были яркие, кумачовый красный, канареечный желтый и купоросовый зеленый. Дома и в поле девицы одевались как попало. Когда же шли в гости в соседние деревни, то отправлялись босиком, а на головах несли огромные узлы, с ботинками и с туалетами.

В течение вечера то одна, то другая девица вдруг исчезала и через несколько минут появлялась снова, но уже в новом платье. И так несколько раз за вечер. Так они и назывались: «невеста на две перемены» или «на три перемены». Сопровождавшие девиц молодые люди шли также босиком. За спиной на палке несли пиджаки и сапоги, с надетыми на них калошами. В руках держали зонтики. И это совершенно независимо от погоды. Кто-нибудь из них прилежно наяривал на гармошке. Если в это время ударял дождь, гармошку спешно прятали, а девицы белые нижние юбки, кроме, конечно, самой последней, накидывали себе на голову.

Вальс танцевать еще не умели, а танцевали польки и кадрили под гармошку и под пенье. Особенно ловко, с притоптыванием и с вывертом, выходила кадриль под пушкинское: «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца». Очень нравился звонкий, четкий размер стиха, под который так ловко танцевать. И то, что мрачные слова «и в распухнувшее тело раки черные впились» не совсем соответствовали залихватскому мотиву, никого не смущало».

И есть еще фрагмент о Первой Мировой:

«Иногда собирались певцы со всего батальона, тогда получалось уже совсем хорошо. Настоящие любители обыкновенный походный солдатский горлодер презирали, а требовали, чтобы пели тихо и очень стройно. Хороший голос был у Бойе. Слабенький, но довольно верный теноришко был у меня. Владимир Бойе-ав-Геннес, в качестве настоящего «украинца», имел определенную слабость к малороссийским песням. Мне было совершенно все равно, что петь, лишь бы стройно выходило.

Пели «Ермака», «Солнце всходит и заходит», «Пожар московский» и «Стеньку Разина», и еще одну песню с удивительно красивым мотивом, но совершенно идиотскими словами самого мрачного содержания и с припевом «веселый разговор». Например: «…он зарезал сам себя… ах, веселый разговор»».

Друзья, а вам не кажется, что «кадриль с притоптыванием и с вывертом» под речитатив про мертвеца это буквально любой трек праймового рэпера ATL? Вам не кажется, что тихие и стройные песни «на идиотские слова самого мрачного содержания» типа «…он зарезал сам себя… ах, веселый разговор» – это просто «Остальное будет похер, по сути / Прямо на моей могиле танцуйте» и прочее «Заройте меня в моих лучших педалях»?

Глубоко национальный поэт-песенник, не устаю настаивать!

Юрий Макаров – Моя служба в старой гвардии

довольно большие и прямо превосходные воспоминания офицера семеновского полка с 1905-го по 1917-й.

садился читать на заряде злобы от юзефовича, с мыслью «вот чего бы старому дураку не списать у свидетеля, вместо своих бредней про монголов», а уже к середине читал просто как потрясную, страшно интересную, смешную и напряженную книгу. макаров не упущенный «источник» для юзефовича (классик, напомню, сорок лет пишет исключительно романы из жизни николаевских времен офицеров), а просто во всем его превосходящий автор.

жанрово «моя служба» что-то среднее между сборником анекдотов и в броделевском духе «историей повседневности». подробно излагаются мельчайшие правила равнения при уходе в увольнение кадетских корпусов, меню столовой офицерского собрания, изменения летней и зимней офицерской формы в начале века – и так вплоть до репертуара солдатской песни в окопах первой мировой. все сопровождается примерами из жизни макарова и его сослуживцев.

«Младший специальный класс Пажеского корпуса в чем-то проштрафился, и директор должен был прийти его распечь. В зале построен класс. Тишина такая, что муха пролетит – слышно. Наконец слышатся шпоры Шильдера, раздается команда: «Смирно!», и все замирает.
Шильдер выходит на середину перед строем, останавливается и разглаживает усы. Длинная драматическая пауза. Не здороваясь, что еще больше увеличивает эффект, замогильным голосом он начинает говорить.
– Жизнь не шутка!.. – Большая пауза. – Жизнь не игхушка! – Очень большая пауза. – Жизнь не тгу-ля-ля!! – Самая большая пауза.
Все с напряжением ждут, что будет дальше. А дальше ничего. Шильдер круто поворачивался и уходит. Надо полагать, что он все-таки что-то приготовил, но в последнюю минуту забыл».

выписаны десятки портретов офицеров: хороших, плохих, забавных, душных, умных, глупых, сибаритов, аскетов, богачей, нищих – все отлично получились даже просто в литературном смысле, макаров легко пишет и живо передает индивидуальные особенности речи и поведения каждого. изумительно разобран до винтика социальный механизм офицерского собрания: закрытой демократической группы из сорока молодых мужчин, старающихся с минимальными потерями скоротать время вместе до ближайшей войны. вроде я много книг на военную тематику читал, а лучше макарова разъяснения того, как конкретно был устроен полк в сословном обществе, ни у кого не видел. если вы готовы прочитать только одну книгу по этой теме в жизни, то пусть это будет книга макарова.

воспоминаний о самом себе макаров пишет вроде и много, но использует их только для иллюстрации полковой жизни. мы узнаем о его предках только потому, что гвардейским офицером был и его отец; о его родных местах – только потому, что он приезжал туда в первый офицерский отпуск, в новой шикарной форме; а про службу переводчиком и разведработу в турции не узнаем ничего, потому что на это время он из полка выходил. как таковая книга заканчивается не каким-то событием из жизни макарова (он эмигрировал и писал ее аргентинским почтальоном в середине 40-х), а тем что последние семеновцы уже после октябрьского переворота тайком закапывают полковое знамя где-то в тайном месте – полк потерявший знамя должен быть расформирован, но полк спрятавший знамя все еще существует, сколько бы лет ни прошло.

всю книгу жаловался жене, почему это мать не удосужилась родить меня семеновским офицером, а на этих последних предложениях натурально захотелось, как в меме про мэддисона в шинели, озона, веном снейка и кота на диване, встать перед компьютером навытяжку и отсалютовать монитору.

все книги юзефовича во всех магазинах и библиотеках россии должны быть ссыпаны в мусорное ведро и на место каждой должен быть поставлен экземпляр макарова!

Леонид Юзефович - Поход на Бар-Хото

русский офицер-инструктор идет с монгольской армией отбивать у китайцев ерундовую крепость где-то чуть не в пустыне. артиллерии забыли взять снаряды, командиры готовят на обратной дороге переворот, а сам офицер думает больше о жене консула, оставшейся в столице.

небольшой удивительно неинтересный аллегорический роман современного российского классика.

собственно, статус классика в юзефовиче даже удивительнее того, как он умудрился в 2024-м на материале вполне «кровавого меридиана» (лысый шаман совершающий человеческие жертвоприношения, разброд полубандитских частей, экстремальная природа), ну и уж всяко «героя нашего времени», написать «городскую интеллигентская прозу» года так 1976-го.

«поход» контрупродуктивно устроен: это маккарти просто рассказывает от третьего лица, а лермонтов – от первого; юзефович использует небывалую форму записок от первого лица, в которых при этом легко половину текста составляет повествование об обстоятельствах написания текста, а не о событиях записок. офицер в 1930-каком-то году в ссылке пишет о походе 1913-го и о своей жизни в 1930-каком-то. таких записок никто никогда не писал, это раз; всякое напряжение истории что из настоящего (впрочем, и ерундовое – прежде не читал таких скучных текстов о жизни в ссылке), что из прошлого теряется от бесконечных болтаний во времени туда-сюда, это два. у главного героя нет мотивации ни в пласте из прошлого, ни в пласте из настоящего; все у кого мотивация есть – являются эпизодическими героями. это три.

плюс «поход» даже не пытается быть стилизацией под текст о 1913-м. люди изъясняются позднесоветским канцеляритом; говорят на темы, на которые говорить не могли (русские офицеры докладываются кому и по каким причинам не дает жена и кто как писает); и даже элементарные обращения персонажей друг к другу сомнительны – такого тыкания, какое юзефович приписывает дореволюционным офицерам, я и сейчас от полузнакомых взрослых не часто встречаю. если специально неинтересная структура имеет объяснения (не в моих глазах, а хотя бы с позиции юзефовича), то стиль юзефовича – такая же непритязательная среднетемпературная бурда, что и проза его ровесников-эротоманов (серьезно, я столько немотивированного секса, как у советских семидесятников, ни у одного француза не встречал) буйды и драгунского. проза калибра «лучше прилепина».

по структуре. в «походе» есть многозначительный пассаж:

«– Чушь, не слушайте вы его! – шепнул Гиршович. – Гляньте лучше, что мне подсунули китайцы на базаре.
Из портфеля, стоявшего у него под стулом, он вытащил жареную курицу с выломанным бедром. На отломе видно было, что она в полном соответствии с куриной анатомией собрана из обмазанных глиной, скрепленных проволочками и обтянутых промасленной бумагой обглоданных костей. Усилия, вложенные в этот муляж, никак не могли окупиться той суммой, которую заплатил за него Гиршович. Видно было, что безымянный китайский мастер трудился не за деньги, а из любви к искусству».

такой же глиняной курицей «приключенческого романа» является и «поход». реально он весь написан для того, чтобы монгольский шаман в поход выступил с красным знаменем со свастикой, потом зверски убил пленного китайца и заживо сжег людей в сарае. да, вы все поняли правильно, юзефович написал еще один очень важный текст о банальности зла (герои до описанных зверств все что-то благородное думают и политическое выгадывают, не замечая, что идут под фашистскими штандартами) и холокосте (есть буквально размышления, что независимость монголии – что-то типа независимости израиля). я, как и все, осуждаю холокост, но, ей богу, есть на свете темы к которым он ну никак не пристегивается. в «кровавом меридиане» не просто так нет ничего про холокост – ну никак он в эту историю не становится.

несколько приличных сцен есть – китайцы строят самодельную пушку и пару страниц гадаешь, не перевернет ли это ход боя – но, опять же, они юзефовичу только мешают в его специально взятом усыпляющем, анти-интересном тоне. удивительный тип, удивительный текст.

Салуки – самый талантливый пес на всю округу

Написал примерно об этом текст на сайте «Сноб», прочитать можно по ссылке:

Ссылка!

Мне очень нравится новый альбом Салуки, очень нравятся, если честно, все альбомы Салуки, и очень не нравится придирчивое, большей частью откровенно несправедливое отношение к Салуки в публичных текстах.

Вот тут, вот тут, и еще много где повторяют претензию, которой я никогда бы не ожидал увидеть в 2026-м: что Салуки плох тем, что перебирает новые жанры, да еще и заручается для каждого поддержкой музыканта-специалиста в этих жанрах. Не говоря о том, насколько претензия справедлива (в тексте постарался объяснить, что она не соответствует реальному положению дел), меня ставит в тупик то, насколько она оторвана от всей истории поп-музыки, самой мифологической ткани поп-музыки как явления.

Еще в прошлую среду я думал, что мы все живем в мире, где величайшие поп-звезды, наиболее выдающиеся иконы поп-музыки – Дэвид Боуи, Мадонна, Канье Вест – это именно что беспринципные пожиратели чужих контекстов, нарушители аутентичностей и присваиватели идентичностей.

Дэвид Боуи видел, что всем нравится бит-музыка и становился бит-певцом; видел, что в моде психоделия и становился психоделом; видел, что школьники без ума от глэма и присваивал себе глэм; ехал в Америку и забирал у негров соул и диско (соул альбом ему писал Лютер Вандрос, диско-альбом – Найл Роджерс); ехал в Германию и отнимал у немцев электронный эмбиент (который уже успел к тому моменту прибрать к рукам Брайан Ино, так что кража выходила двойной); на смертном одре Боуи собрал сорокалетних джазменов и заставил их украсть для себя альбом позднего Скотта Уокера на джаз-роковый лад. Есть позиция, что все это делает Дэвида Боуи персонализацией отвратительной машины капитализма, жрущей таланты и превращающей их в гомогенную поп-жвачку (песни Боуи всех его фаз все равно остаются просто песнями Боуи) – но я не заметил среди критиков Салуки Андрея Горохова!

Для обычных слушателей метод Боуи, Мадонны, Веста и Салуки – наоборот гарантия качественных классных песен, которые всегда, в любую эпоху, будут сохранять баланс новизны и предсказуемости, доходчивости и таинственности, крутизны и интимности, которые заставляют возвращаться к ним снова и снова, год за годом. Почему я единственный в мире человек, который ставит Салуки четвертым в этот ряд, хотя это совершенно очевидно? Без понятия!

Я фанат Салуки с зимы 2017-2018, и все эти годы он постоянно был для меня в числе самых интересных поп-артистов момента. Компания, в которой он был, всегда менялась, а он оставался. Канье Вест, Рэпер Ченс, Каспийский Груз, Доупклаб, Салуки. Капсайз, Моя Мишель, Джефф Паркер, Салуки. Восемь лет прайма! Почти два поколения, если мерить поп-культурными (собачьими) годами: Салуки начинал фитами с Лизером и Увулой, сейчас у него фиты с Темным Принцем и postoyanno – слышишь шум времени в ушах, даже когда говоришь эти слова.

Собрал полтора часа лучших песен Салуки в плейлист ВК – если вы упали с луны и знать не знаете, кто такой Салуки, советую просто включить и не забивать себе голову ерундой. По-моему, это попросту лучшие полтора часа поп-музыки за прошедшие восемь лет, которые делал кто-либо где-либо, уж в истории русской поп-музыки Салуки точно застолбил за собой место в первом ряду.

В стране, где Дэвид Боуи – самый любимый из звезд классик-рока, Салуки должен быть самой любимой звездой 2010-х – 2020-х. Даже если я так и останусь в одиночестве в таком убеждении, все равно буду считать, что неправы вы все, а не я!

Сергей Сергеев-Ценский – Валя

на зимних дачах в крыму собираются вдовец-инженер, потасканная актриса и гимназист без ноги. и рядом еще где-то ходит призрак покойной жены инженера, заглавной вали: она изменила мужу с надутым студентом, забеременела, ушла из семьи, а студент ее не принял, вот она и померла во время родов.

небольшой (то есть идеальный – романы больше 350 тысяч знаков это блажь) модернистский любовный роман. полностью забытый и при этом, ну, вообще, это практически шедевр.

нарочито чеховский антураж, чеховские типажи и чеховские сюжеты ценский собирает реально в историю легко представимую как пятая большая пьеса чехова. есть десяток больших сцен-диалогов, которые, во-первых, изумительно сценичны, там есть что играть и читаешь их не отрываясь; во-вторых, решены совершенно по-чеховски – как накладывающиеся друг на друга горячечные монологи страдающих людей, которые не слышат друг друга и еще вынуждены перекрикивать безостановочную болтовню окружающих. как фанат чехова я, ну, просто с наслаждением настолько душераздирающие сцены читал, плюс большей частью таращил глаза от поразительного мастерства исполнения: ценский скопировав метод, все детали выполнил ни в чем чехову не уступая – у него изумительный слух к живой речи, к бытовому (утомительному) остроумию, к болезненным обидным репликам, какие говорятся не подумав и прочему. закругление истории в финале (виновник женских бед получает пулю) может быть скорее в сторону мелодрамы аля достоевский, но это уж все-таки ценский сам себе хозяин, как захотел, так и сделал.

вопросы есть к аранжировке истории. ценский для связи драматических сцен использует огромные фрагменты эксцентричного вроде не относящегося к делу описания бытовой реальности. в кино что-то такое делал через полсотни лет алексей герман: вроде мы смотрим фильм про любовный треугольник милиционера, актрисы и писателя, а по факту в кадре все время какой-то окошкин жалуется на тещу плюс рассказывают анекдоты. в некоторые моменты кажется, что просто черт знает что и зачем читаешь. но в лучшие, конечно, понятно, что ассоциативно вводится тема, мелодия, прямо связанная с основной историей – драматургия тут становится скорее музыкальной, чем литературной.

вот как выглядит на первых же страницах введение «мелодии измены»: камера будто облетает крымскую глушь, показывает нам разных ее обитателей и среди них

«Иногда вечером, когда уж совсем плохо было видно, вдруг слышался одинокий, но громкий бабий голос; шел все ближе, ближе, подымаясь из балок, терялся иногда и опять возникал; это одна, сама с собой говорила, идя в городок с дачи генерала Затонского, пьяная, но крепкая на ноги баба:

- Я земского врача, Юрия Григорьича, Акулина Павловна, - пра-ачка!.. А любовник мой, чистый или грязный, - все равно он - мой милый!.. Все прощу, а за свово любовника не прощу-у!.. Я Прохора Лукьяныча, запасного солдата, любовница - Акулина Павловна, земская прачка! Прохор Лукьянычу ноги вымою, воду выпию, а мово любовника ни на кого в свете не променяю... Ты - генерал, ты кого хочешь бей, а мово Прохор Лукьяныча не смей! Приду, приставу скажу: "Вашее высокое благородие! Я - земская прачка, Акулина Павловна, земского врача, Юрия Григорьича... Вот вам деньги, - я заплачу, а его отпустите сейчас на волю..." - "Это когой-то его?" - "А это мово любовника, Прохор Лукьяныча, запасного солдата... Нонче дураков нет, - все на том свете остались..."

Так она идет в густых сумерках и говорит сама с собой, на все лады, громко и отчетливо, вспоминая генеральского кучера Прохора Лукьяныча, и лают ей вслед собаки».

не люблю любого рода вертлявости изложения, но даже по моим меркам это легко 8 из 10, может даже 9 из 10. если вы любите немного выкобенистую прозу (немного – ценский ни разу не прилепин), то это может быть лучшая книга в вашей жизни.

Дарья Бобылева - Наш двор

позднесоветский философ взял к себе в московскую трешку домработницу из села, а та его закормила до смерти и пустила на пироги. пионер потрогал в подвале гигантского слизня и сам стал таким. у пионерки мама с папой развелись, а друг по переписке оказался дореволюционным абьюзером. перестроечный директор интерната для отсталых детей развивал интеллект подопытных в корыстных целях. ельцинских времен банкир снес интернат и на его месте построил свой банк, чем разгневал семью гадалок-ведьм. и все это в одном московском дворе!

цикл страшных рассказов современной писательницы. «наш двор» является продолжением концепции «вьюрков» – там было все страшное про дачу, тут про московский двор – и на уровне общей композиции, продолжением более удачным. «двор» не притворяется романом, не впихивает во вторую половину одну главную сюжетную линию, а просто парой патетичных абзацев последнего рассказа закругляется, когда совсем исчерпывается фактура. финал «вьюрков» прямо тяжело читать, финал «нашего двора» – нормальный, финал как финал.

бобылева гладко и забавно пишет, читатели справедливо находят ее книги уютными и успокаивающими. по факту она продолжает не какую-то хоррор-традицию, а старые добрые «ироничные детективы» донцовой: приблизительно воспроизводит жанровую форму только как повод лишний раз повздыхать и потрещать с подружками, укутавшись стародевичьей шалью.

все рассказы что-то да значат. есть и прямо интеллектуальные: тот, где съели философа – это метафора позднесоветских дискуссий про конфликт «городской прозы» и «деревенщиков». в рассказе про интернат сопоставляется религиозность православных монахов, живших в монастыре прежде, и верующих в светлое будущее советских интеллигентов.

при этом бобылева описывает поздний ссср с таким уровнем детализации, как если бы родилась не в 1982-м, а ну легко в 2002-м, и сюжеты черпает просто из текущих американских фильмов и сериалов. интернат детей с телекинезом приехал из «очень странных дел», страшный друг по переписке как метафора развода родителей – пересказ своими словами фильма «бабадук». из американской массовой культуры взяты все якобы позднесоветские пугалки: слизь на полу, инопланетяне, телекинез. задание для учащихся литературных курсов: выпишите в столбик «страшное» из «нашего двора», потом из книжки успенского «красная рука, чёрная простыня, зелёные пальцы», собравшей реальные детские страшилки той эпохи, потом сравните. результаты можете слать мне.

увы, от американских сериалов бобылева не взяла искусство повествования. истории в ее рассказах безобразно скомпонованы: их завязка не соотносится с финалом, герои не действуют и не совершают выборы, последствиях их поступков не вытекают из предпосылок этих поступков, детали не имеют смысла (почему злой дух переписки именно дореволюционный?!). даже сам фокус повествования из-за бесконечных ироничных отступлений все время плывет, часто непонятно кто протагонист и что, собственно, мы должны чувствовать на его счет. «наш двор» это нестрогое изложение первого сезона «очень странных дел» (как ни крути, шедевра поп-сторителинга) в исполнении вашей тетки из саратова или самары.

сочетание умозрительности и приблизительности с совершенной повествовательной неискушенностью создают специфическое межжанровое текстовое марево, этакий словесный шугейз, на который, наверное найдутся охотники, но я не могу себя переубедить и хоть убей вижу тут не прием, а просто неумелость.

чтобы написать, что понравилось, выделю рассказ «ряженый» – бобылевскую «обсессию», где страдающая разведенка призывает гаданием, соответственно, суженого-ряженого, а тот оказывается монстром, утягивающим людей в зазеркалье. в этом рассказе 1) героиня чего-то хочет 2) делает действия для осуществления желания 3) раскаивается в последствиях 4) жертвует собой, чтобы их исправить. не шедевр, но и не словесный шугейз.

а так книга, ну, на 5 из 10, но, на минуточку, это уже третья вещь бобылевой, какую я прочитал, и легко представляю, что прочту четвертую.

Если Тёмного принца зовут Артём, то Тёмные 20-е, получается, – «десятилетие Артёмов»?

Ни одной настолько тупой шутки вы не найдете в моем новом тексте на сайте «Сноб». По ссылке только мощнейшая аналитика и вообще поэзия наморщенных лбов по поводу молодежной музыки, секса, дискографии группы Wire и прочего такого.

Ссылка!

Не вошли в материал так же мои славословия скорости обновления поп-музыки. Новый Темный Принц, по сути, – просто загонный, незабавный эмо-рок без мелодий, вещь интонационно и по эмоциональной скудости ничем не отличающаяся от новых же альбомов Мукки или Папиного Олимпоса. Но новый звук настолько освежает унылую форму, что альбом неиронически местами вштыривает даже пожилую публику (меня), что уж говорить о школьниках. Всего каких-то пять лет назад я кривился, не желая даже вникать в репертуары Мукки и Папиного Олимпоса, а вот уже новая волна подростковых мрачных романтиков смыла их без следа и мне в целом уже и не надо ни во что вникать (я, впрочем, все равно вник, но все-таки за деньги, не просто так).

Отвернитесь на пять лет – и поп-музыка всегда будет новая, таков закон. В этом много печального – тридцатипятилетние всеми трижды забытые пенсионеры бывают только в поп-музыке. Но есть и огромное удовольствие: самую неприятную эпоху можно просто безболезненно переждать. В начале десятых меня прямо злило, что даже слушатели инди-рока не ценят лоу-фай, а сейчас не лоу-фая в модной молодежной музыке фактически и нет. Чтобы перебороть общее мнение я не сделал ничего, и вот, однако, практически все новое соответствует моим самым базовым представлениям о классной молодежной музыке. Просто сменилось три поколения музыкантов и очередь дошла и до таких вот.

В книгах, если что, я как читал в 2009-м из каждого монитора о Викторе Пелевине, Романе Сенчине, Михаиле Елизарове да ком-то из Юзефовичей, так и читаю. Уже думаешь «ну пора на покой фанатам Елизарова, пора бы им смениться фанатами хоть, не знаю, Андрея Горохова» – но они не сменяются, новые двадцатилетние садятся осваивать ту же самую белиберду, что и предыдущие. А потом еще понимаешь, что, значит, еще пятнадцать лет будут по кругу теперь читать Кирилла Рябова да Секисова и совсем выть хочется.

Ну, фигурально, выть хочется. В реальности, слава богу, я просто кайфую от каждого нового витка поп-музыки, а книги стараюсь читать ну хотя бы столетней давности – за сто лет почти все Рябовы и Пелевины отваливаются и разбираться, что нужно читать, а что не нужно становится почти так же легко, как ориентироваться в текущей поп-музыке.

Воооот. Ну, надеюсь, понятно, почему этого отступления нет в тексте на «Снобе»!

Франсуа Мориак – Подросток былых времен

сынок богатой землевладелицы пять лет от старших классов до поступления в сорбонну пишет отчеты о важных событиях жизни старшему товарищу-семинаристу. сначала он пытается уговорить сына управляющего поместьем не бросать церковную карьеру, потом пытается через роман с женщиной из книжного магазина отбиться от брака по расчету с соседской девчонкой. обычные проблемы миллионеров, в общем.

поздний, собственно уже последний, написанный перед смертью в 80 лет роман. фактура та же, что во всех романах мориака: сосновые леса возле бордо, быт прижимистых помещиков, католицизм и все формы взаимодействия со священниками, молодые мечтатели народившиеся у помещиков. как всегда идеально короткий роман; превосходные пейзажи; первая часть, где имитируется дневник семнадцатилетнего исполнена хаотично и ясно, как если бы это была джазовая пьеса.

увы, центральный сюжет совершенно никакой. даже праймовый мориак вызывал вопросы тем, как подавал сложности в отношениях мужчин и женщин (его книги, «нетерпение сердца» цвейга, «доктор фаустус» манна прямо просятся в отдельный жанр «наигранная гетеросексуальность»), тут же он совсем что-то не то придумал.

22-летний мужчина 1) чтобы не обидеть любимую маму 2) и не жениться когда-нибудь в далеком будущем на чувихе, которой сейчас 10 лет 3) плюс помочь вернуться домой сыну управляющего 4) притворяется что вот-вот женится на 28-летней продавщице книжного 5) которая сама положила на него глаз 6) хотя вообще-то постоянно состоит в связях с состоятельными пенсионерами 7) и преодолевая его сопротивление (!!!) довела все-таки дело до секса 8) после которого, секса, причем неоднократного, мужчина решает, что продавщица с ним только из жалости 9) и разрешает ситуацию тем, что случайно подсмотрев за голой 10-летней девочкой 10) каким-то образом (клянусь, не знаю) подтолкнул ее в лапы педофила-убийцы – девочка мертва, значит ему и так не придется на ней жениться.

тут не только в худшем смысле перекрученная остросюжетная дидактичность в духе достоевского, но просто физически нельзя придумать объяснения всем сюжетным поворотам кроме «чувак, зачем так долго оправдываться, если можно просто сказать что ты гей».

до смешного, в романе буквально есть сцена, где разъяренная мать кидает в лицо герою смятые простыни и кричит «как ты посмел положить на кровать своего покойного брата какую-то шлюху?!», на что герой отвечает «мама обижаешь, на кровати спал мой любимый сын управляющего». заканчивается книга счастливым предвкушением встречи в париже героя с его ненаглядным товарищем-семинаристом, мориак натурально описывает его наблюдения за городом ровно в том же тоне, в каком набоков описывал шатания годунова-чердынцева перед отъездом родителей зины из города: «щас будет секс».

при этом, конечно, все равно жаль, что это последний остававшийся переведенный на русский роман мориака, я бы даже таких еще парочку легко прочитал, потрясный писатель.

Не придумал никакой шутки для заголовка, но вот – Майот

Написал больше всех в интернете про новый альбом Майота.

Ссылка!

Не знаю, по-моему люди зажрались, раз им такое неинтересно. Во времена моей юности, лет пятьдесят назад, настолько изощренно стилизованный поп-рэп считался безусловно меломанской темой (Outkast, альбомы Тимбаленда для Мисси Эллиот и Тимберлейка) – уж не говоря о том, что в России такого вообще никто не делал. Я слушал и балдел, не буду скрывать. Тени дэнсхол-Дрэйка и шизо-инди-поп-групп Эрика Берглунда (вы не знаете кто это, а это мой краш номер один в мире) встают перед моими глазами, когда я смотрю на тюменского обалдуя Майотика. Поптимизм зашел в тупик, и теперь поп-рэп в принципе не может быть меломанским? Ну, тогда я не хочу быть частью такого мира: я Сванс как не слушал, так слушать и не собираюсь!

Может вы не знаете, как такое слушать? Даю подсказку: слушайте как эмбиент. Дождитесь сумерек, включите без звука стратегию или залипательное видео (я смотрел волк-туры по Токио), и под чаек слушайте. Это реально в сто раз отпаднее, чем по кругу Сванс гонять или Михаила Елизарова, ну я правду говорю!

Написал для канала «Фронда» пару слов про литературную родословную Паши Техника. Вы можете сказать, что это только дешевый способ разжиться сноской на википедийной странице Техника. Ну убейте меня теперь! Если на вас стоят ссылки по всей Википедии, то это еще не повод осуждать тех, на кого ссылок нигде не стоит!

Упоминаю в тексте, но повторю тут отдельно: мне неиронически очень нравится нейросетевой кавер на «Нужен Ксанакс» Техника в виде блюза. Когда текст Техника отделяется от его флоу и бита, становится буквально текстом, читается будто с листа голосом в голове, я моментально проваливаюсь в свои 16 лет, когда читал весь джентльменский набор американского бит-сюрреализма. Говорю это не для эпатажа, реально, без прикола, не вижу разницы между зачитанным с листа Техником и, допустим, романом Боба Дилана «Тарантул», не говоря о многих-многих песнях Дилана 1965-1966-го годов.

Дилан сюрреалистического / электрического периода – вечная юность отлитая в звуке («sonic youth», буквально), вижу глубокую закономерность в том, что в последние годы жизни и сразу после смерти Техник тоже вошел в пантеон вечных кумиров русских шестнадцатилетних. Я бы кайфанул с его альбомов и роликов в свои 16, рад за тех, кто делает это сейчас в свои 16.

Михаил Алмазов – Московская власть в борьбе с революцией накануне и во время Декабрьского вооруженного восстания

это вообще не книга, а натурально диссертация историка из мгу от 2020-го года. прочитал потому что после «бабаева» ценского заинтересовался подавлением революции 1905-го года, а нормальных текстов по теме чрезвычайно мало.

собственно, самое интересное в диссертации – обзор этих самых источников по теме. проблемы даже с мемуарами, а уж текстов систематизирующих действия властей просто единицы. алмазов первый за сто лет удосужился просто структурировать сохранившиеся документы и собрать какую-то картину, кто что делал. что делал министр внутренних дел, что делал мэр, что делал губернатор (сначала один, потом второй).

изложение далеко от идеального. вот пример:

«Эффективность выполнения обязательных постановлений о закрытии ворот, дверей, окон и недопущении из них выстрелов, а также о закрытии форточек в темное время суток по-разному оценивалась самими жителями Москвы (очевидно, в силу факторов, отмеченных нами выше). Так, Левин отмечал в дневнике, что 11 декабря, в условиях обстрела, дворники его местности (между Кудринской и Триумфальной площадями, а также Никитской и Тверским бульваром) сами сняли ворота и устроили баррикады. В.И. Климков, проезжая по Покровке вечером 12 декабря, напротив, отмечал запертые ворота и темные окна. И.Н. Ржанов указывал, что постановление о закрытии ворот стало выполняться домовладельцами уже с 12 декабря. По данным хроники событий, опубликованной в газете «Право», на всем протяжении Садовой улицы ворота 12 декабря были сняты. Как видим, разные местности (в освещении различных свидетелей, наблюдавших к тому же жизнь Москвы не в один день) дают весьма пеструю картину. Более того, по свидетельству П.С. Бобровского между жильцами одного дома, придерживавшимися различных политических убеждений, шла настоящая «борьба за двери»: в качестве примера мемуарист приводил свою семью, регулярно отпиравшую дверь парадного, запиравшуюся «благонамеренными» соседями».

литературно тут почти один мусор. огромное первое предложение можно было вовсе не писать (ведь о постановлении подробно говорилось абзацем раньше), долгие атрибуции «по свидетельству такого-то» лишь дублируют сноски внизу страницы, сам тон излишне витиеватый («придерживавшимися»!). но содержание как таковое освежающе бодрое: кровавая бойня посреди кошмарной революции для конкретного участника оказывается борьбой с соседями за то, открывать или закрывать подъездную дверь.

такая детализация дает реалистичность, которую иначе и не знаю как получить. например, в популярной книге телеведущего зыгаря «империя должна умереть» московское восстание описывается в духе «воздух свободы вскружил народу голову и все веселясь вышли строить баррикады». алмазов дотошно показывает, что для того, чтобы эти баррикады не разобрали в первый же час (опустим, что стихийное одномоментное строительство баррикад – это фантастика, строили их явно по плану), надо было стечение десятка обстоятельств. а) московский гарнизон несколько месяцев постоянно лишался солдат от демобилизации после окончания русско-японской б) солдаты с октября устали как собаки бесконечно подменять полицию на непрекращавшихся «мирных» митингах в) полиции в россии было абсурдно мало г) в месяц восстания москва была отрезана от страны железнодорожной забастовкой и телефонно-телеграфной д) в россии просто в магазинах продавали оружие всем желающим, е), ж) и так далее можно дальше перечислять.

там, где другие тексты по революции пишут стихи о «причинах революции» и «настроениях общества», алмазов пишет, что было в реальности. «причины» можно придумывать с потолка бесконечно – я вот, свидетель, считаю главной причиной белорусской революции 2020-го идеально хорошую погоду с мая по октябрь того года – а вот эта дверь, которую никак не поделят «базовичок» и «либераха» бесценна.

25/17 = 1.47058823529, я посчитал за вас, пользуйтесь!

С утра комментаторы пристали с требованиями как-то прокомментировать распад нашей с ними любимой группы 25/17, пришлось быстро написать на эту тему текст на «Сноб». Вот он уже доступен по ссылке!

Ссылка!

Сфокусировался только на отношении наследия группы к русскому рэпу после 2014-го – позиция эта далека от объективности, но я себя пересилить не могу, рэп раньше «Black Siemens» мне физически тяжело слушать (кроме, естественно, первых двух альбомов Птицу Емъ). Если вы, в отличие от меня, специалист по 25/17, прошу не заламывать сильно руки и помнить – рубрика ведется как образовательная для 16-летнего поэта-вундеркинда Егора Спесивцева, целью и было что-то как-то схватить по верхам, а не закапываться в дебри тонкостей!

По расписанию у нас дальше распад Михаила Елизарова и аналогичная статья с обзором уже его дискографии. Ждем!

Коллеги, выскажусь на злобу дня – о Галине Юзефович, свежем иноагенте.

Ну нигде вы такого больше не прочитаете:

серьезная аналитика жж-подписок + научный подход к подписям в инсте + самоварный психоанализ.

Чтения – минуты на две. Как раз чай с сухариком попить.

https://teletype.in/@hmelnickaya/YgzgLEkOMto

Так как я занят по работе, пришлось еще один скандальный текст для Дани Порнорэпа уговорить написать жену. Даня, по-братски, все для тебя, родной! (Остальные тоже могут почитать, текст реально интересный).

Ольга Маслей – Сами по себе

белогвардеец пробирается осенью 1920-го что ли домой в москву. мать не вдупляет что к чему, сестра – актриса, сын – школьник, бывшая жена – советская чиновница, родственники жены планируют отсидеться до падения большевиков в поместье. белогвардеец вздыхает: никто не хочет биться за россию, что ты будешь делать.

битый месяц под давлением издателя лукьянова, которому уж и не знаю, кто книгу присоветовал, читал не особо-то и длинный роман второй волны эмиграции от совершенно негуглимой авторши.

пишет маслей скорее хорошо: ровным реалистическим тоном, с массой точных деталей физической реальности и с верными речевыми характеристиками. москва времен гражданской войны, тифозные поезда, речь и повадки крестьян и рабочих (это разное и маслей разницу видит), городские и сельские пейзажи – все рисует чрезвычайно яркую картину чисто русского постапокалипсиса времен гражданской войны. по отдельности все это даже я где-то уже читал, но чтобы была какая-то одна книга, где москва и подмосковье времен разгрома врангеля были показаны настолько подробно – не слыхал.

вот почти случайный образец стиля, просто два абзаца прогулки:

«В простенке между двух домов ненадолго открылась торговля. "Что продают?" - спрашивали прохожие и, не дожидаясь ответа, становились в очередь. - "Кисель? С сахаром?" Черноусый восточный человек ловко резал колыхавшуюся, бесцветную массу на ровные квадраты. Люди бережно принимали клейкое вещество на кусок газеты или прямо на ладонь, пробовали и с отвращением плевали. Люба и Павлищев переглядывались с улыбкой.

Они обходили шумную, вонючую Сухаревскую площадь. На боковых улицах бабы-молочницы отмеривали кружками молоко, осторожно переливали в бутылочки. Подозрительный субъект шепотом предлагал настоящей баранины. Мимо спешили люди, тащили на базар одежду, посуду, старую обувь – всё для обмена на драгоценные продукты. Вдруг раздавался свисток и все бросались бежать, роняя товар, забыв получить сдачу, отыскивая куда бы спрятаться. Павлищев и Люба шли не прибавляя шагу».

чудесно написано – легко, выпукло, будто включил классный фильм на случайном месте и теперь хочется просто досмотреть до конца.

теперь минусы. как и почти во всех книгах второй волны эмиграции, безбожно много места отдано лобовым публицистическим диалогам, легко четверть книги. в 2026-м читать это капец скучно. плюс целые линии кажутся публицистическими: взрослая дворянка большевичка с 1905-го года, которая в 1920-м выходит за партийного работника из простонародья и обнаруживают, что он ненастоящий марксист? эээ. да не было ни одного такого случая за всю историю, что за чепуха. а написано про эту линию тыщ пятьдесят знаков легко.

но и это бог с ним. главное – в книге безобразный сюжет. у романа нет завязки – белогвардеец просто приезжает, ему ничего конкретного не надо. потом он исчезает и мы как бы такой летучей камерой еще год следим за людьми, которых он повидал. их жизни тоже бессюжетны и публицистичны, сами они сливаются друг с другом, требуется усилие различать кто где. дворянская девушка из упрямства становится крестьянкой, уступает ухаживаниям молодого профессора и тут его арестовывают, и она вновь возвращается в деревню работать. ну, такое, очевидно, бывало – есть-то что-то надо, и крестьянином с голодухи станешь – но публицистическая парабола («большевики сломали жизнь») не заменяет интересную историю. интересных историй у маслей нет, нет у нее чувства драматизма и там, где роман спасли бы просто яркие выразительные сцены у нее все тот же ровный описательный тон.

маслей спасли бы старые, еще пушкинско-тургеневских времен приемы: один, ну максимум два, главных героя; четкий жанровый сюжет (любовный, авантюрный, детективный). с чего она решила городить фильм «магнолия» не умея даже сцены прописывать – загадка. в таком виде, увы, это просто трудно читаемая книга и скорее материал на списать для какого-то более изощренного автора.