ScienceBlog

Продолжаю бесплатный мастер-класс научных статей этого года. В этом году у меня их неожиданно много и каждая по-своему показывает, как рождаются новые результаты, из чего складывается исследовательская работа и как случайные данные становятся открытиями.

Вот свежий пример — у нас вышла статья в журнале Journal of Oceanology and Limnology. Издательство Springer, но журнал китайский. И тут есть занятная предыстория: раньше он назывался Chinese Journal of Oceanology and Limnology — с явной географической привязкой. Мы уже несколько раз публиковали в нём спецвыпуски по итогам международных конференций по солёным озёрам.

И вот однажды на тот момент главного редактора общества, известного израильского учёного Аарона Орена, спросили: «Что сделать, чтобы поднять цитируемость журнала?» Он ответил: «Лучшее, что вы могли сделать, вы уже сделали — переименовали журнал». Убрали слово Chinese — и он стал просто международным. Да, на пару лет они выпали из баз данных, но потом вернулись, и сейчас наукометрические показатели действительно выросли.

Но главное — сама статья. Она родилась из двух наборов данных, которые изначально собирались совсем для других целей.

Первый— это рутинный мониторинг озера Шира. Мы просто брали сезонные пробы с разных глубин, смотрели состав фитопланктона, измеряли размеры водорослей с помощью проточной цитометрии. Обычная плановая работа.

Второй— данные из Турции. Там во время нашего визита поставили эксперимент с мезокосмами: 5000-литровые баки с водой разной солёности, чтобы изучать влияние солёности на планктон. Тоже не для этой гипотезы.

А гипотеза пришла случайно — на глаза попалась статья о том, что температура влияет на размер фитопланктона через плотность воды. Вода теплее — менее плотная, тонуть легче, и выживают более мелкие клетки. Холоднее — плотнее, и крупные клетки лучше держат плавучесть.

Я подумал: солёность ведь тоже меняет плотность! Значит, по той же логике, в более солёной воде планктон должен быть крупнее. В море это действительно так, но на озёрах с разной солёностью системных сравнений никто не делал.

И тут — два готовых набора данных, которые идеально легли на эту проверку. Мы их объединили, проанализировали и действительно увидели: с ростом солёности размер фитопланктона увеличивается. И в природном озере, и в искусственных баках.

Но, конечно, это не единственный фактор. Давление зоопланктона, который выедает водоросли, конкуренция за питательные вещества — всё это, скорее всего, важнее. Но эффект солёности через плотность воды тоже есть, и мы его показали.

Что мне нравится в этой истории: данные из разных проектов, международный коллектив— учёные из Турции, мы из России, плюс коллеги из других стран, — всё это сложилось в статью, которой может быть и не было, если бы мы специально её планировали.

Наука — это не только про долговременное
планирование и медленное продвижение к цели. Иногда это про то, чтобы вовремя заметить связь там, где её не искали.


https://link.springer.com/article/10.1007/s00343-026-5133-5

В этом году я, похоже, сам себе бросил вызов. Все публикации – показательные примеры того, как работает современная наука.

Вышла статья, которой я очень рад и очень горжусь. И для понимания — 8 лет.

Работа длилась 8 лет с нашей первой встречи с Альфредом Бурианом на конференции по лимнологии в Нанкине. Я там рассказывал результаты оценки опасностей и трендов в поведении солёных озёр для Азии и Европы — работа, которая делалась для региональной оценки IPBES. Альфред подошёл ко мне, сказал, что работает над африканскими солёными озёрами, что проблемы достаточно похожие, и так мы начали разговор.

У меня давно была идея, что нужно сделать глобальную оценку. Я разработал опросник, мы его обсудили и согласовали с Альфредом, начали рассылать заинтересованным лицам. Это было и Международное общество по исследованию солёных озёр, и просто коллеги. Это был уже 2019 год.

Данные мы собрали достаточно быстро. Потом их нужно было верифицировать, внести в общую базу, чтобы можно было анализировать. Стало понятно, что в текущей загрузке ни ему, ни мне сложно это сделать, и мы привлекли студента из Кембриджа. Я из Сибири, Альфред из Германии, студент из Кембриджа. Он сделал на основе этих данных свою бакалаврскую диссертацию, и первичная обработка была завершена.

Наступил 2020-й и ковид. Он нас затормозил практически на год. Не знаю почему, но теперь смотришь назад и думаешь: «Господи, почему это на нас влияло?» Но как-то повлияло — мы затормозились.

Я предварительно представил данные на двух конференциях. Потом мы поняли, что у нас есть пробелы в некоторых регионах, и по разным континентам мы стали дособирать данные. К 2022-му, наверное, уже всё было собрано и даже более-менее написано.

А потом начались события в России. Потом, чуть позже, Альфред ушёл в … декретный отпуск. В начале 2023-го я попал в реанимацию с операцией. Потом мы отправили статью в Nature Sustainability, и её через какое-то время завернули. Потом Альфред ушёл во второй декретный отпуск.

Потом мы отправили статью ещё в один журнал семейства Nature — опять завернули. Потом отправили в Nature Communications, получили одну рецензию положительную, но длинную — страниц на 8, вторую —достаточно резко критическую. Статья была отклонена, но мы отреагировали на замечания, в первую очередь первой большой рецензии, и подали статью ещё раз в тот же журнал с обоснованием, почему мы подаём её повторно.

Её рассмотрели. Первый рецензент, который написал длинную рецензию, сказал, что в принципе согласен, и внёс ещё несколько замечаний. Второй написал: «На все замечания даны ответы, но статья всё равно ерунда. Это моя точка зрения.» Но редакция уже не завернула статью, а попросила ещё немного доработать.

Мы доработали. В итоге взяли в соавторы первого рецензента, который внёс много конструктивных замечаний. И статья вышла.

С первой беседы прошло ровно 8 лет. 8 лет, одна пандемия, два декрета, две операции, которые лучше не называть: одна надо мной, другая над страной.

А результаты — прочитайте. Мы показали, с одной стороны, вроде очевидные вещи, но они крайне важны. Солёные озёра выступают как островки продукции органического вещества в полузасушливых и засушливых регионах, служат кормом и домом для птиц и наземных животных. Получается, что водные экосистемы поддерживают наземное биоразнообразие, и количество экосистемных услуг, которые они предоставляют, не падает с ростом солёности, хотя снижается обилие видов и исчезают одни типы услуг, но появляются другие. Всё сложно, всё интересно.

Это результат сотрудничества учёных из двадцати стран — 85 озёр на всех континентах. Кстати, несколько соавторов после событий 22-го года вышли из состава. Они оставили свои данные для анализа и просто сказали, что не будут соавторами статьи с российскими учёными. Один вышел вместе со своими данными, но не по политическим, а по научным соображениям – ему не понравилась концепция. Но так или иначе результат теперь доступен всему мировому сообществу.

https://www.nature.com/articles/s41467-026-76684-0

В день знаний рассказываю про любимых рачков, не самый любимый микропластик, и немного про модные сейчас пищевые цепи https://www.nkj.ru/open/60485/

А вы представляете такую ситуацию, умерла известная эстрадная певица, про нее пишут ведущие научные журналы мира. Это реальность. Ведущий научный журнал Nature публикует развёрнутый некролог в честь певицы в стиле кантри Долли Партон, которая стала феноменом на стыке поп-культуры, филантропии и биомедицины.

26 августа 2026 года Долли Партон ушла из жизни в 80 лет после непродолжительной борьбы с раком. В России она, пожалуй, не очень известна (по крайней мере я с ее творчеством не знаком). Но, по крайней мере для американцев, это голос поколения и автор десятков хитов (российский "аналог" который приходит в голову — Алла Пугачева).

Главное научное наследие Партон — её роль в создании вакцины от COVID-19. В марте 2020 года, когда пандемия только начиналась, она пожертвовала 1 миллион долларов Медицинскому центру Университета Вандербильт. Эти деньги пошли на ранние этапы разработки мРНК-вакцины, которую позже выпустила компания Moderna. Более того, как минимум37 научных статей впоследствии благодарили в своих благодарностях «Фонд исследований COVID-19 имени Долли Партон». Она не просто дала деньги — она публично сделала прививку, переделав свой хит «Jolene» в «Vaccine, vaccine,vaccine!».

Кроме этого она жертвовала на борьбу с ВИЧ/СПИДом, детские инфекционные болезни, открывала центры женского здоровья, основала программу «Имаджинариум»—бесплатную рассылку книг детям до 5 лет, которая сегодня охватывает каждого шестого ребёнка в США до пяти лет. Исследования подтверждают: это повышает грамотность и вовлечённость родителей. То есть она была еще и одним из самых эффективных научных коммуникаторов.

Самый известный научный «памятник» ей, про который слышали практически все образованные люди — это овечка Долли, первое клонированное млекопитающее из взрослой клетки. Её назвали так потому, что клетки взяли из молочной железы, а Партон славилась своей пышной фигурой. И хотя шутка могла показаться двусмысленной, сама певица приняла её с юмором и была польщена.

«Важно не что говорят, а кто и где». Эта фраза приходит на ум, когда читаешь свежую статью в журнале Cell — одном из ведущих научных изданий мира. Там вышла статья под названием «Modern science outreach: A guide for scientists».

Казалось бы, отличный повод порадоваться. Но открываешь текст — и чувствуешь себя в 2015 году.

По уровню это скорее вводное пособие для новичков: что такое научная коммуникация, зачем учёному писать в блог, записывать подкасты, тренировать публичные выступления и общаться с журналистами. Базовые советы, которые звучат на любой первой лекции по теме — будь то моя лекция 15 летней давности или онлайн курс по научной коммуникации для ИТМО, который был записан лет 10 назад.

И это было бы нормально, если бы не несколько «но».

Во-первых, сегодня научная коммуникация давно перестала быть экзотикой. Это часть учебных программ во многих университетах, существуют магистратуры по этой специальности. Практики давно ушли вглубь: изучают психологию аудитории, тестируют разные подходы к вовлечению, ищут способы донести сложные идеи до общества с учётом контекста и эмоций.

А мы видим в топовом журнале статью, которая отсылает читателя на полтора десятилетия назад.

Почему так происходит? Думаю, ответ прост: авторы — не профессиональные коммуникаторы и не PR-специалисты, а действующие учёные, которые решили, что тема важна, и написали о ней по-своему. С одной стороны, это хорошо: значит, научная коммуникация признана значимой областью. С другой — создаётся ощущение, что мы топчемся на месте.

Специалисты искренне считают, что движутся вперёд, а оказывается, что для широкой аудитории до сих пор актуальны азы, которые мы повторяли больше десяти лет назад.

Не обидно. Скорее любопытно и немножко грустно. Хорошо, что такие статьи вообще появляются. Но как же медленно мы выбираемся из песочницы.

https://www.cell.com/cell/abstract/S0092-8674(26)00812-3

Мы часто говорим про грантовые заявки и результат отбора — "лотерея". Действительно, когда конкурс составляет больше 10 заявок на место, а баллы у всех близки, выбор падает на экспертную панель, и как она его сделает — не совсем понятно.

Оказывается, «случайный» принцип отбора всё чаще применяется реальными фондами. Вот что про это пишет Nature https://www.nature.com/articles/d41586-026-02082-7

Швейцарский национальный научный фонд (SNSF) несколько лет назад нанял биостатистика Рэйчел Хейард, чтобы та разобралась, можно ли вообще доверять экспертным оценкам. Её команда построила статистическую модель: она не давала заявке фиксированный ранг, а показывала диапазон — с учётом неизбежной неопределённости в суждениях панели. И что же оказалось? Самые сильные и самые слабые заявки отличить легко. Но всё остальное — "облако заявок на B" — сбивается в такую плотную кучу, что эксперты просто не могут их ранжировать.

В 2022 году SNSF сделал то, на что мало кто решался: запустил лотерею. Математика выявляет заявки, которые невозможно надёжно различить, и судьбу тех, кто оказался у границы финансирования, решает случай. Рецензирование по-прежнему отсекает слабых, но среди равных — честный жребий.

Британская академия пошла ещё дальше: с 2022 года она рандомизирует все заявки, которые проходят порог качества. Результат? Число заявок выросло с 643 до 1257. А главное — расширился пул исследователей. Многие просто перестали себя дисквалифицировать, решив, что против "мэтров" из топ-вузов у них нет шансов. А когда шансы уравнялись — они пришли.

Конечно, сопротивление есть. Статистик Эдриан Барнетт, который проводит такие розыгрыши, вспоминает, что десять лет назад австралийские фонды отреагировали на идею "очень негативно и испуганно". Кто-то боялся, что это будет выглядеть как "мы не знаем, что делаем". Кто-то переживал, что политики и общественность воспримут лотерею как отказ от ответственности.

Есть и содержательные возражения. Философ науки Батист Бедессем указывает: лотерея не учитывает, насколько проект "встроен" в существующий научный контекст — какие методы он использует, на какие вопросы отвечает, готово ли поле принять результат. Это может оценить только эксперт, а не жребий.

Но данные пока говорят в пользу эксперимента. В немецкой программе Freiraum, где лотерея проводится вообще до экспертизы, рецензенты не нашли снижения качества отобранных проектов. А затраты на проведение конкурса упали на 68%, потому что писать полные заявки и проходить рецензирование нужно только тем, кому повезло на первом этапе.

Сейчас мировое научное сообщество ждёт результатов масштабного опроса 4000исследователей, который проводили Том Стаффорд и Дэн Пенни. Респондентов спрашивали о том, как должно распределяться финансирование, и частичная рандомизация была одним из вариантов. Результаты должны показать, готова ли академическая среда официально признать то, что неофициально уже давно существует: что в условиях дефицита и несовершенства экспертизы любой грант —это в каком-то смысле лотерея.

«Использование жребия — это древняя идея, — напоминает Барнетт. — Её использовали многие культуры, и большинство людей интуитивно понимают её как нечто справедливое. Многие в современном мире думают, что мы можем сделать лучше и выбрать победителей, даже когда все данные говорят, что не можем».

Возможно, настало время признать: в науке, как и в Древних Афинах, где жребием выбирали на государственные должности, случайность — это не капитуляция перед неопределённостью, а честный и эффективный способ с ней справиться.

Мысли и настроения буквально витают в воздухе. Только что я просматривал свежие выпуски статей на сайтах журналов Nature и Science, и радовался тому, что у меня есть доступ к полнотекстовым версиям.

И буквально сразу после этого я вижу в Telegram-канале академика Хохлова @khokhlovAR ссылку на материал на сайте Inscience,где в достаточно критическом ключе ставится под сомнение необходимость и стоимость этих самых подписок. Там приводятся ссылки на российских ученых, которые утверждают, что вполне можно обойтись без дорогостоящих доступов —достаточно просить статьи у коллег или скачивать препринты с arXiv.org и других открытых источников.

Безусловно, мы часто так и делаем: обращаемся к коллегам и пользуемся альтернативными каналами. Однако лично я чувствую себя гораздо комфортнее и увереннее в научном поиске, когда с моего рабочего компьютера открываются большинство крупных издательств —Springer, Elsevier и другие. Мне не приходится прибегать к обходным и сложным схемам. Да, стоимость подписки вызывает вопросы, и хотелось бы, чтобы она была ниже, но, честно говоря, меня это практически не волнует. Если где-то на национальном уровне сэкономят 20 или даже 50%, я не уверен, что эти деньги всё равно дойдут до конкретного исследователя.

Возможно, лет 20 назад я бы горячо ратовал за удешевление подписки, но сейчас мне скорее важен сам факт её наличия.

И знаете, о чём я подумал сегодня, ещё до поста академика Хохлова, просто читая свежие номера Science и Nature? Меня терзала мысль: а сколько вообще российских учёных читает свежие выпуски этих журналов? В своей узкой области, конечно, никто не просматривает все номера подряд — журналов и статей слишком много. Мы пользуемся поисковиками, ключевыми словами, следим за работами коллег. Но есть журналы, которые стали не просто изданиями по тематике, а настоящими камертонами, флагманами науки. В первую очередь это Nature и Science с их еженедельными выпусками, редакционными колонками, письмами и рецензиями на книги. Это остриё мировой науки.

Мне кажется, если ученый не читает это, он выпадает из мирового контекста. То, что сейчас происходит с российской наукой, вызывает у меня очень печальные чувства. Мы долгие годы шли к интеграции в мировое научное сообщество, а сейчас я вижу у многих коллег самозапирающееся поведение, попытки замкнуться в своём узком кругу и построить какую-то «свою» науку, никак не связанную с глобальной. Это крайне деструктивная позиция. Если мы сейчас перестанем поддерживать подписки и доступ широкого круга учёных к ведущим мировым издательствам, это приведёт к ещё большей изоляции и схлопыванию в местечковую науку.

К сожалению, уровень многих российских
статей, методических подходов и даже рецензирования (как автор, я вижу это и по своим публикациям, и по отзывам) серьёзно отличается от международного. У нас много журналов, которые не входят в мировые базы данных и порой публикуют крайне сомнительные работы. Да, такое есть и в других странах, но нас должно волновать наше «родное болото».

Сейчас эти два мира (мировой и местечковый) живут почти не пересекаясь, но меня пугает, что поле науки мирового уровня в России начинает скукоживаться. Как результат, размер «болота» будет только расти — туда начнут перетекать деньги, ресурсы и внимание.

Я всё же надеюсь, что критическая масса людей, которые знают, как на самом деле устроена и работает наука, сохранится. Им предстоят долгие годы восстановления. Но самое страшное, что в этой ситуации пострадает молодёжь. Она будет видеть отрицательные примеры и не увидит положительных. Переучивать их потом будет крайне сложно. А что делать с той массой, которая не будет знать, как надо делать, но будет отлично знать, как можно делать, чтобы сымитировать работу и получить финансирование? Вот это — самый трудный и неочевидный вопрос.

Правильное питание, физическая активность и социальная вовлеченность — мы часто слышим, что этот набор правил защитит мозг от деменции до глубокой старости. Но не все так просто. Наука обозначила список факторов риска, но не может точно сказать, насколько их устранение помогает конкретному человеку в жизни.

В 2024 году в журнале The Lancet был опубликован синтез данных о предотвратимых факторах риска деменции. В список вошли 14 пунктов: низкая физическая активность, высокое кровяное давление, ожирение, диабет, курение, депрессия, черепно-мозговые травмы, загрязнение воздуха, низкий уровень образования, социальная изоляция, потеря слуха, нелеченная потеря зрения, высокий уровень «плохого» холестерина и чрезмерное употребление алкоголя. Сложив вклад каждого из этих факторов, ученые сделали вывод, что теоретически можно предотвратить до45% случаев деменции в мире. Однако 45% — это математика на уровне популяции, а не гарантия для человека, который старательно исключает риски из своей жизни. Если вы уберете все возможные факторы, ваши личные шансы заболеть не снижаются на заранее рассчитанную величину.

Чтобы проверить, помогает ли изменение образа жизни, в мире запустили ряд масштабных клинических испытаний. Так в финском проекте FINGER и американском POINTER участвовали тысячи людей в возрасте от 60 до 79 лет. Участников не просто просили больше гулять и есть овощи — их жизнь подвергли «апгрейду»: консультации диетологов, индивидуально подобранные силовые и аэробные тренировки, когнитивные тренажеры для памяти и скорости мышления, регулярные проверки сердца и веса, групповые социальные занятия.

В результате когнитивные функции в интервенционной группе улучшились на практически незначимую величину. Руководители проектов отмечают, что размеры эффектов невелики, и улучшение сопоставимо с результатом, который демонстрируют новые дорогостоящие препараты, нацеленные на амилоидные бляшки в мозге. Сторонники поведенческой профилактики призывают мыслить в масштабах популяции, утверждая, что даже небольшое преимущество может иметь значение, если распространить его на миллионы людей. Критики же считают, что столь малая разница между группами допускает и другую интерпретацию: ни одно из вмешательств не сработало, и улучшение тестов у всех участников может быть связано просто с тренировкой. Ни одно из этих испытаний не доказало на цифрах главного —здоровый образ жизни напрямую и статистически значимо снижает частоту клинических диагнозов деменции, а не просто немного улучшает показатели памяти в моменте.

Исследователи признают, что в громкие испытания часто попадает специфическая, высокообразованная и мотивированная публика. Например, в американском исследовании POINTER 70% участников имели университетское образование, а 37% —ученую степень. И если уж на такой идеальной группе интенсивная двухлетняя программа дает едва заметный эффект, то при масштабировании на неоднородную публику этот эффект рискует и вовсе растаять.

На фоне споров вокруг диет и упражнений все громче звучит мысль о том, что фокус на индивидуальной ответственности граждан уводит в сторону от системных решений. Деменция— это проблема общества. Многие рекомендует в первую очередь жесткие государственные меры: снижение продаж алкоголя и табака, борьбу с загрязнением воздуха, сокращение сахара и соли в продуктах и повышение доступности образования.

Что же врачи советуют делать прямо сейчас? Продолжайте вести здоровый образ жизни, но делайте это с правильной мотивацией. Не стоит мучить себя пробежками и брокколи из парализующего страха перед Альцгеймером, потому что это, увы, не гарантирует защиту. Делайте это потому, что есть доказательства пользы тех же самых действий для профилактики инфарктов, инсультов и общего хорошего самочувствия.

Пост написан на основе статьи: https://www.nature.com/articles/d41586-026-02098-z

Сколько раз мы слышали от популярных блогеров-естественников: «Философия — это не наука, это просто рассуждения». Или высказывания технократов в духе «нужны инженеры, а не поэты». Гуманитарное образование — это хорошо, но для общего развития, а в реальной жизни от него нет толку. Син Фань, заместитель декана Института гуманитарных наук Шанхайского технологического университета, в своей статье оспаривает этот стереотип. И делает это не с позиций обиженного философа, а с высоты опыта университета, который с самого начала строился как кузница технических кадров.

Шанхайский технологический университет, основанный в 2013 году, изначально был задуман как STEM-монстр. Новейшие лаборатории, инженерные программы, прицел на мировые рейтинги. Полный набор для тех, кто считает, что гуманитарные науки — это лишний балласт. В том же университете создали Институт гуманитарных наук. Не как придаток, а как полноценное академическое подразделение. Там сегодня работают больше тридцати исследователей — историки, философы, культурологи, языковеды. Причём многие — с западными дипломами, а около десятка — вообще иностранцы, для которых китайский не родной.

Автор напоминает занятную историю. Вначале XX века в китайских университетах гуманитарные науки были на коне. История, философия, литература — туда шли лучшие умы. А вот инженерия и естественные науки, наоборот, находились в загоне: не хватало лабораторий, денег, да и статус был не тот. К 1930-м годам гуманитариев стало так много, что они начали переполнять рынок труда. А потом всё перевернулось с ног на голову. В условиях холодной войны наука и техника стали вопросами выживания. Советская модель образования — и вузы перестраивают под инженерные нужды. Знаменитый Университет Цинхуа, где раньше процветали гуманитарные науки, превратили в технический вуз. Это было понятное и необходимое решение для того времени. Но оно породило устойчивую установку, которая жива до сих пор: наука — это круто, прогрессивно, это будущее. А гуманитарные науки — ну, так, для души, для общего развития. Или, как выражаются некоторые технократы, «просто для красоты».

Тут автор статьи подводит читателя к главному. Сегодня ситуация кардинально меняется.

Во-первых, наука больше не существует (да и никогда не существовала) в вакууме. Учёные работают в университетах, которые живут своей политической и социальной жизнью. Их исследования финансируются государством и корпорациями с конкретными интересами. Результаты их работы влияют на миллионы людей. И классический инженерный подход — «я делаю свою работу, а последствия меня не волнуют» — не прокатывает.

Во-вторых, современные технологии ставят вопросы, на которые формулы не отвечают. Возьмём искусственный интеллект: кто отвечает за решения, которые принимает алгоритм? А биотехнологии? А редактирование генома? Это вопросы не из учебника по программированию. Это вопросы этики, истории, права, философии. И вот тут технократы, которые всю жизнь крутили пальцем у виска при слове «гуманитарий», вдруг обнаруживают, что без этих «бесполезных» специалистов им не обойтись.

Именно поэтому в Шанхайском технологическом университете гуманитарии работают в одной упряжке с компьютерщиками и биологами. Они вместе обсуждают риски ИИ, вместе думают над этическими границами новых технологий, вместе воспитывают студентов, которым предстоит жить в мире, где технические решения имеют огромные социальные последствия.

Автор статьи приводит метафору: если XX век был временем, когда человечество пыталось догнать науку, то XXI век — это время, когда нужно осмыслить, что именно наука творит. И в этом смысле гуманитарные науки не «догоняют» прогресс, они его осмысляют. То есть философия, история, этика — это не украшение для университетских каталогов. Это необходимый инструмент для тех, кто хочет, чтобы наука была не просто быстрой, но и ответственной.

Пост написан по мотивам статьи https://www.nature.com/articles/d41586-026-01958-y

Лучшие снимки учёных за работой. От неба до моря, а затем обратно в лабораторию — лучшие снимки фотоконкурса Nature 2026 года. PS. Правда в конкурсе победило всего 5:)

По-хорошему, этот пост, написанный по мотивам редакционной статьи в Nature, должен быть коротким вертикальным видео с динамичным монтажом, субтитрами и, возможно, парой инфографических вставок. Но по старинке — вот он, сплошной текст, разбитый на абзацы.

Мир переживает сдвиг поколенческого масштаба в том, как производятся и распространяются новости. Социальные платформы перевернули представление о том, кто может создавать контент и сколько это стоит. Обмен информацией становится быстрее, визуальнее и персональнее. Авторы контента борются за внимание пользователей в алгоритмически курируемых лентах, которые все чаще генерируются инструментами искусственного интеллекта. Границы между новостью, мнением и развлечением размываются — как и грань между фактом и вымыслом. Исследователям и научным издательствам пора не просто наблюдать за происходящим, но осмысленно включаться в эту новую реальность, потому что на кону — будущее фактологической коммуникации, включая научную.

В многолетнем проекте Digital News Report исследователи Института изучения журналистики при Оксфордском университете проанализировали привычки людей в возрасте от 18 до 24 лет и пришли к выводу: эта группа получает новости преимущественно через социальные сети, а не через новостные сайты и приложения. Видеоплатформы — в первую очередь Instagram, TikTok и YouTube — вытеснили Facebook в качестве основной медиасреды. Отдельные создатели контента ценятся выше, чем устоявшиеся новостные бренды, которые молодые люди нередко воспринимают как «нерелевантные, сложные для понимания или предвзятые».

В этой высококонкурентной среде наука обязана транслировать сильный и достоверный сигнал. В социальных сетях набирают обороты инфлюенсеры с огромной аудиторией, распространяющие дезинформацию о климате, вакцинах, здоровье и велнесе. Именно поэтому все больше исследователей и научных коммуникаторов — тех, кто владеет и знанием предмета, и навыками передачи науки в соответствии с принципами исследовательской добросовестности, — должны приходить на эти платформы.

У коротких видео есть свои сильные стороны и ограничения. Средний трехминутный ролик (хотя, как мне кажется, и это уже много, длительность рилсов, если я не ошибаюсь, около минуты и именно в таком виде и потребляет информацию молодежь) вмещает до 650 слов сценария и субтитров. С одной стороны, это не так много, чтобы передать содержание научного открытия или новости со всеми контекстом, оговорками и ограничениями. С другой — хорошо сделанный нарративный сторителлинг, инфографика, анимация и видео остаются убедительными и популярными способами вовлечь людей в науку.

Если не случится непредвиденных технологических сдвигов — чего тоже исключать нельзя, — социально-ориентированный и визуальный контент, скорее всего, станет доминирующей формой новостей. Те, кто занимается научной коммуникацией и хочет оставаться релевантными, должны принять эту перемену. Подумываем о том, чтобы принять к себя в службу научных коммуникаций на работу какого-нибудь зумера или сразу альфу. Но тогда придется науку через "67" и "черемшу" продвигать.

Есть ли связь между возрастом и креативностью в науке? Анализ карьер 12,5 миллионов ученых, опубликованный в журнале Science, предлагает свой ответ. Оказывается, опыт(возраст) не убивает креативность — он перенаправляет ее из одного русла в другое. С возрастом ученые становятся виртуозами соединения известных идей, но утрачивают склонность опрокидывать устоявшиеся концепции.

Авторы исследования ввели простую метрику для измерения «разрушительности» научной работы. Работа считается disruptive, если последующие исследования ссылаются на нее, игнорируя более ранние труды в этой области — то есть новое открытие делает старые знания устаревшими, как случилось с открытием структуры ДНК или теорией относительности. Если же ученые цитируют новую статью вместе со всей предшествующей литературой, это «консолидация»: аккуратное достраивание существующего здания без попытки его перевернуть.

Анализ показал, что вероятность попасть в топ-10% самых разрушительных статей неуклонно снижается по мере роста академического возраста ученого —количества лет с момента первой публикации. При этом пожилые ученые оказались мастерами рекомбинации: они соединяют существующие идеи, создавая «надежное знание», но это знание не обновляет и не трансформирует научное сообщество.

Механизм, стоящий за этим сдвигом, авторы назвали «эффектом ностальгии». Проследив за ссылками в миллионах статей, они выяснили, что каждый год научной карьеры добавляет примерно месяц к среднему возрасту цитируемой литературы. К сороковому году стажа список источников «стареет» почти на четыре года.

Что же происходит, когда личная ностальгия выходит за пределы отдельного кабинета и становится системной силой. Переход ученого от роли «делателя» к роли руководителя лаборатории, ментора или рецензента усиливает этот эффект. Исследование показало: если во главе научной группы стоит возрастной лидер, вся команда цитирует более старые работы — причем сильнее, чем можно было бы ожидать, просто сложив индивидуальные привычки участников. Напротив, когда руководство переходит к молодым соавторам, возраст ссылок молодеет.

Исследователи сравнили США и Великобританию до и после 1994 года — момента, когда в Америке отменили обязательный пенсионный возраст для профессоров. После реформы американская наука стала опираться на заметно более старую литературу, чем британская. Снижение ротации кадров законсервировало интеллектуальный багаж предыдущих поколений. Та же закономерность видна и на глобальной карте: страны с молодым научным корпусом — Китай, Индия — начинают выдавать больше прорывных работ, в то время как научные системы с возрастной рабочей силой, как в США, специализируются на огранке и синтезе уже известного.

Чтобы не похоронить науку, авторы предлагают несколько непопулярных, но логичных мер. Во-первых, необходимо давать больше грантов молодым исследователям. Во-вторых, стоит пересмотреть правила пенсионного возраста: пока профессор остается на своем месте, его старые идеи продолжают доминировать, не оставляя пространства для новых.

Урок для научной политики очевиден: когда гранты и позиции сконцентрированы в руках старшего поколения, наука невольно переключается с режима «разрушить и создать» в режим «припомнить и перекомбинировать». Лекарством могут стать не запреты на опыт, а поощрение плоских, межпоколенческих команд, академической мобильности и готовности финансировать рискованные идеи. Наука нуждается в «созидательном разрушении», и молодые ученые — его главные двигатели, но система устроена так, что опыт вытесняет то творческое разрушение, в котором она нуждается.

Ссылка на статью: https://www.science.org/doi/10.1126/science.ady8732

Отвлекусь на время от темы искусственного интеллекта, которой я посвятил два предыдущих поста. Вернусь к озерам. Повод отличный – статья китайских ученых, опубликованная в журнале National ScienceReview, в которой авторы оценивают запасы воды в китайских озерах.

В статье приводятся данные первой полной батиметрической и типологической инвентаризации 2713 естественных озер Китая площадью более одного квадратного километра. Итоговые цифры: общий запас озерной воды в Китае составил 1174 кубических километра, из которых, и вот здесь причина моего внимания к этой работе, примерно лишь 335 приходится на пресную, а 839, то есть более половины, — на соленую воду. То есть соленой озерной воды в Китае больше, чем пресной.

Принято считать, что засушливый запад Китая (а это, если вы помните географию, Тибет, Гоби и прочее подобное) богат солеными озерами, а основные пресные водоемы расположены на густонаселенных восточных равнинах. Однако около 65% общенационального запаса озерной пресной воды сосредоточено именно на западе, в глубоких тектонических и ледниковых озерах Тибетского нагорья и прилегающих горных систем. Кстати, в статье этого нет, но стоит отметить, что из-за изменения климата объем пресной воды в горных озерах Китая увеличивается – ледники тают. Восточные же равнинные озера, несмотря на свою многочисленность, мелки — их средняя глубина не превышает четырех метров, а более 85% из них имеют глубину менее двух метров, что делает их емкость незначительной по сравнению с западными водоемами.

Данные выявили в целом ожидаемый перекос в распределении водного ресурса относительно населения. В зоне Тибетского нагорья на одного человека приходится около 20 680 кубометров озерной пресной воды, в то время как в восточной равнинной зоне этот показатель падает до 65кубометров. Такой дисбаланс создавал бы серьезные трудности для водоснабжения востока, если бы не второй компонент инфраструктуры. Пространственную неравномерность природных условий во многом компенсируют созданные человеком водохранилища. Их суммарная емкость составляет порядка 1000 кубических километров пресной воды, что почти втрое превышает объем всех природных пресных озер страны. Эта искусственная водная сеть, покрывающая восточные и южные речные бассейны, выравнивает разрыв. Это показательный пример того, как человек, по факту, полностью перекроил гидрологию на огромной территории.

Авторы указывают на практический выход: глубинные озера запада, многие из которых сохранили олиготрофное, то есть нетронутое загрязнениями состояние, должны рассматриваться не как источник для немедленной переброски воды, а как охраняемый стратегический резерв нации. Востоку же предписана стратегия эффективности — от снижения удельного потребления до глубокой очистки сточных вод, учитывая, что эвтрофикация (загрязнение питательными элементами) и без того сделала значительную часть скудных восточных запасов непригодной для использования.

В этом исследовании стоит отметить китайский подход к задаче инвентаризации и управления ресурсами. Работа опиралась на данные двух национальных программ полевых замеров глубин в озерах, покрывших 87% общенационального объема озерной воды, в сочетании с анализом закрытых и открытых водосборных бассейнов с помощью спутниковых данных (на основании этого выполнена классификация пресных и соленых озер).

Ссылка на статью: https://academic.oup.com/nsr/advance-article/doi/10.1093/nsr/nwag245/8662459

С утра я рассказал, как искусственный интеллект догнал меня в виде полностью сгенерированной научной ссылки. Это пример параллельного, имитационного мира «науки», живущего по законам плагиата и фейков. Он почти не пересекается с миром настоящих учёных. Что же в это время происходит в «мире 1»?

Ответ на этот вопрос можно найти в результатах опроса, который провело аналитическое подразделением Nature Research Intelligence. Они опросили авторов, публикующихся в журналах из списка Nature Index. Всего было получено более 6000 ответов от ученых из Европы (38%), Азии и Океании (33%), Северной Америки (24%), Южной Америки и Африки (4%). В основном это представители естественных (43%) и медицинских (38%) наук. Около половины опрошенных опубликовали от 11 до 50 статей в журналах Nature Index за последние пять лет, а 17% – настоящие суперзвезды с 51 статьёй и более.

В первом разделе опроса ученых спросили об их месте работы. Более всего (62%) исследователи удовлетворены честностью и исследовательской этикой. Также высоко они оценивают поддержку коллабораций и междисциплинарной работы (57%) и доступ к инфраструктуре (56%). Что вызывает недовольство ученых – руководство. Удовлетворённость управлением составила лишь 38%, а 18% прямо недовольны им. Ещё ниже удовлетворённость возможностями для карьерного роста и обучения. Начинающие исследователи либо очень довольны руководством, либо разочарованы в нём сильнее всего. Те, кто находится в середине карьерного пути, – наиболее критично настроенная группа. Это говорит о том, что система поддержки дает сбой там, где амбиции и компетенции уже высоки, а постоянная позиция ещё не получена.

Почти 40% опрошенных допускают смену места работы в ближайшие пару лет. Самые мобильные – молодые учёные. При этом подавляющее большинство (69%) намерено остаться в науке. Уйти из неё в ближайшие годы планируют лишь 15%, и здесь цифры различаются: например, в Европе и Северной Америке покинуть академическую среду готовы 17–18% учёных, в Азии и Океании – только 10%, а в Африке и Южной Америке — и вовсе 6,5%. Эта разница скорее всего связана не с проблемами в Европе или Северной Америке, а с более богатым рынком альтернативных вакансий вне академии, куда могут уйти учёные.

Когда ученых спросили, что обеспечивает статье высокую академическую влиятельность, на первое место с отрывом вышли новизна и оригинальность (84%). На втором месте – методологическая строгость (70%), и лишь на третьем – сам факт публикации в высокорейтинговом журнале (39%). Интересно, что авторы у которых не так много статей в топовых журналах считают импакт-фактор журнала менее важным для успеха, чем те, у кого таких статей больше сотни. Такое впечатление, что с опытом приходит циничное понимание важности формальных показателей.

Что касается будущего, то здесь ответы тоже показательны. Когда учёных попросили назвать технологии, которые сильнее всего изменят их область в ближайшие пять-десять лет, они массово упомянули искусственный интеллект. То есть учёные «мира 1»тоже полагаются на ИИ. Правда они видят в нём не инструмент для имитации научного процесса, а помощника, который расширяет возможности человеческого ума. Роль ИИ – не подменить учёного, а стать новым микроскопом, который позволяет увидеть и понять то, что раньше было скрыто за горизонтом сложности.

Что можно сказать в заключении? Да, имитационная наука существует и прекрасно себя чувствует, плодя мусор, маскирующийся под исследования. Но параллельно с ней существует живой организм настоящей науки, который держится не на фейковых ссылках, а на этике и новизне. Его представители чувствуют проблемы с управлением и деньгами, но их мечта остаётся неизменной: создать что-то, чего до них никто не знал и неумел. А искусственный интеллект, который в руках имитаторов становится фабрикой фальшивок, в руках учёного из «мира 1» превращается в распределённый «мозг», способный не просто перетасовывать «шоколад» с «говядиной», а помогать смотреть в суть вещей.

Ссылка на результаты опроса: https://www.nature.com/nature-index/about-research-leaders-survey-2026

У меня вышла новая статья. Причём вышла она три года назад. И о том, что она вышла, я узнал из научной электронной библиотеки eLibrary, где увидел, что на мою работу ссылаются в статье по биотехнологии, которая вышла в журнале «Биотехнология в медицине и фармации». Я стал смотреть, на какую же мою работу сослались. Оказывается, ссылаются на статью за авторством И.И. Гительзона, Е.С. Задереева и Р.И. Ли «Нейросетевое управление культивированием микроводорослей для биотопливных технологий». Статья эта опубликована в 2023 году в журнале «Биотехнология».

Почему же я узнал об этой статье только сейчас? Фишка в том, что такой статьи нет ни у меня, ни у Иосифа Исаевича Гительзона, который, к сожалению, ушёл от нас в 2022 году, а статья «вышла» в 2023 году. То есть это сгенерированная ссылка. Скорее всего, и вся статья, в которой ссылаются на эту несуществующую работу, тоже сгенерирована. Не буду утверждать это категорично, чтобы не обвинять авторов в том, что они что-то придумали, но как минимум одну ссылку они сгенерировали полностью, добавив туда трёх авторов, у которых нет ни одной совместной статьи, и сделав отсылку к несуществующему исследованию, которое каким-то образом подтверждает то, что они пишут. Если честно, я не стал читать эту публикацию —слишком велики подозрения, что там всё создано искусственным интеллектом.

Сейчас много говорят о том, что система научных публикаций находится в кризисе. Связано это, в частности, с большими языковыми моделями, которые способны генерировать тексты, выглядящие как настоящие. Ничего принципиально нового здесь, наверное, нет. Научное сообщество давно борется с плагиатом, с фейковыми диссертациями, с фейковыми статьями. Известны примеры, когда в текстах статей (или это были диссертации, не помню уже) слово «шоколад» заменялось на «говядину», и текст публиковался в неизменном виде. Просто теперь появился инструмент, который позволяет делать это легче, быстрее и чуть более тонко: с ходу отличить сгенерированный текст стало совсем не просто.

В науке существуют два мира, которые почти не пересекаются. Есть мир учёных, которые стремятся опубликоваться в как можно более престижном журнале, тратят время на рецензирование статей коллег, ставят во главу угла оригинальность идеи и тщательность методики. В этом мире царит жёсткая конкуренция, но, кстати, и кооперация. Сейчас всё больше выходит работ, где авторы из разных стран и коллективов объединяются, чтобы получить новое знание и обобщения.

А есть мир псевдоимитационной науки. Раньше он жил плагиатом, а теперь занимается генерацией искусственных ссылок и текстов, публикуясь в журналах, которые точно так же имитируют настоящие научные издания. Этот мир существует, иногда, возможно, даже не хуже с финансовой точки зрения, чем мир настоящей науки. Но с миром настоящей науки он не пересекается — ни на статусных конференциях, ни в международных обществах, ни в хороших публикациях. Однако каким-то образом он существует и чувствует себя вполне неплохо.

PS. В редакцию журнала, что в одной из опубликованных у них статей, есть как минимум одна сгенерированная ссылка, я написал. Посмотрим на реакцию.