Михаил Бордуновский

<...>

Оказавшись за краем карты скитаний своих и стрельб, они двигаются вперёд по пустым, процедурно вскипающим однообразным Повтором Одного и Того же полям, уже не надеясь — лишь полагая, что мистически неприличным было бы повернуть — на некую Луну-400, некую исключительно дальнюю госпитальную радиовышку, сеющую Другой Эфир в подпространство наших ночных намерений, на некую смерть сердца, выбивающую из лёгких воздух зубоврачебного кабинета, некую Новую Новую Формозу, звезду Фомальгаут, которая, понятно, где-то есть, но без телепортов и скважистых теней ежедневных затмений как бы и не бывает, брошенная со всем набором свёрл своих и локомотивов, по неяркой причине истончения месночтимых сил-отмычек: до свидания (никогда больше), мы устали; чужой государственный флаг за его, которым он был, окном выпит прожектором у подножья флагштока и отбрасывает исполинскую тень на полукруглый сустав университетского дирижабельного ангара, заметая позднюю пыль под ковры и картотечные (он пишет: картечные, что тоже правда, даже больше правда) ящики его коридоров. Просто из ниоткуда, обычным исполнением требуемого взявшаяся на их пути узкая комната отдыха или даже незатейливая чугунная скамья, высверленная немой телепортовой силой из голубоэмалевого Измайловского парка (до большой войны остаётся полгода; в семь утра, прежде чем отправиться на службу в продутую библиотеку, он, который был им, сидит под хирургическими, чисто московского проекта хвойными иглами, положив голову самому себе на колени, пока не начинает жужжать истёкший таймер наручных касио), удовлетворила бы их притязания, но ничего, только мокрая недавним дождём или посольским туманом трава на путях их следований и отблески Того Же Эфира в меркнущих допитыми батарейками шлемофонах. Если пошарить в карманах его, который им был, найдётся забытый номерок гардероба Всепогодного театра, уже снесённого лазерными лучами и вообще всем, что только попалось под руку, превращённого в совершенно нейтральный ноль самого себя, в ничто без желаний и жертв, израсходованную исходную точку всякого идеалиста, или жёсткая пружина величиной с напёрсток, примагниченная однажды к ладони обыкновенным усилием воли — 4 000 000 000 лет назад, в День Победы тяготения; но бумажки с забытым пин-кодом, отпирающим всю предыдущую жизнь уже не найдётся. Она улетела…

<...>

Я — ЛИШЬ ТВОРЕНЬЕ

Ложбина под Вершиной 4, 5 августа 1916 г.

Как этот камень
на Сан Микеле
настолько холодный
настолько твёрдый
настолько высушенный
настолько полностью
обездушенный

Как этот камень
таков мой плач
незримый

Смерть
отбывают
живя

перевод Петра Епифанова

<...>

Ветер выдул бы может и Дозорного №2, как луковую шелуху (в этой его полупрозрачной маске, прямо с замытого берега, где перевёрнутые катера Всепогодного пароходства ожидают мимолётного милосердия погоды (никто из нас не ответит, откуда прибились к диску Антарктиды матовые колбочки этих кораблей, и кто дал им ход на обратную сторону, пусть даже мнимый), пока стекловидное тело ацетонового океана тщетно мурыжит гальку), восвояси, на Европу-остров-Рюген его преград, но занят на кровле нашего дома: отрывает лист 800-мм брони, споспешествуя дальнобойным орудиям мыса Горн, полуанклава Феерии, и прочих мерцающих мест, и я спешу затворить оконные ставни, накинув цепочку и на входные дверцы ума. В чайных сменяются караулы, но ни в одном из них нет Дозорного №2, он у дальних витрин осени, под лопаткой Диастолы или за веком, как выпавшая ресница: освоив робкие месночтимые метонимии, он ещё не способен переложить диастолическую глоссолалию на язык протокола, но завтра будет готов, если завтра настанет. На запертой в скобки парковке, по которой ветер с грохотом волочит выкорчеванную железную урну, он поджидает чёрный «Фиат» с номерами Ховратии, перепрыгнув сотню переулков («или пусть явятся космолёты, — думает он, — и нам крышка», но космолёты в облике пепельных дирижаблей обитают лишь в процедурных комнатах воображения, мотыляясь по закраинам разума подразумеваемыми числами). Под Е. И. В. прожекторный свет, миновав поднятый горé шлагбаум, болтающийся на ветру, как чайная ложка, выкатывается протяжный «Фиат», и Д. №2, ещё мгновение назад отекавший за караульной будкой, в два глитчующих рывка преодолевает десять гектар парковки, проходит отмычкой шпаги сквозь все замочные скважины «Фиата» и безошибочным движением камердинера выворачивает наволочку сколопендрового авто. Нащупав среди тысячи предсердий заглублённую почти в подпространство иголку, он поспешно ломает её двумя пальцами, выпуская на волю свою змееносную кровь, и давно нависавший заочной карой приступ болезни Меньера тотчас сглатывает его, занавешивая звенящей глухотой головокружения платиновые предместья Диастолы. На «Ангальт-Цербстской» мигом пустеют экраны ноосферометров, и Тишина в облике белого шахматного слона проносит по Иностранной улице свои верительные грамоты. Здесь бы явиться в Диастоле госпиталей и Другому Эфиру. Но Эфир всё Тот Же.

<..>

<...>

Вошкается в Архане и тень меня прежнего, дремлет над чашей лапши, и пар застилает линзы её телескопов: пленница, она всё забыла и ходит чёрной шахматной турой взад-вперёд по набережным, бездумно приноравливая шаг к той скорости, с которой течёт река, сёрпает, сдувая всплывшую зелёную труху, настой горьких трав, пока вентилятор без толку мотает пустой головой — «нет», — и тень замершей в воздухе птицы, похожей на ком сухой земли, неподвижно висит на глиняного цвета стене, прямо над моей собственной тенью — в эти пару мгновений, пока она неподвижна, она неподвижна всегда, и никогда не сорвётся (чтобы пропахать своим чёрным гребнем облепиху предгорий Тянь-Шаня, шиповник, мающийся вдоль стен закусочных и АЗС на обочинах под Оренбургом, крапиву Кургана, эт сетера, и вернуться после заточки в меловую Архану, перерезав ей глотку шипящей струёй минералки), раз за разом продлевая свою бездвижность ещё на микрон вперёд: сизое пламя конфорок кипятит кухонный воздух Арханы, в котором расточительные тени, забывшие возродиться, ждут разве что явления отложенной на триллионы лет белой дыры, оборотки всего тяжёлого тяготения этих мест, которая посыпется тысячами скобяных лавок, источая всосанный за тысячелетия антиквариат, колошматящий по металлофону начищенных пеплом крыш атональной Арханы — когда она явится, как непрошенное воспоминание, оборотка любого забвения с обманным курсом 1:1, тени эти под непреклонным метеоритным обстрелом всех возмещённых предметов примутся тогда ждать явления чёрной дыры; ни за что, ни за какие шиши не возвращаться в эту действительность, не возрождаться, думает он, привалившись к плите, на которой спеет угольный кофе в джезве-жестянке, и ждёт лишь, как внезапной милости, мгновенного расторжения всех атомарных связей заворожённого василисками тела, но не спускается полог, не лопается лампочка, и лиловое слезливое сердце, мусорный мешок, идёт свои чередом: как можно в фантасмагоричной этой реальности трюков и пантомим не быть против всякой поэзии, и откуда этот гонор — утро за утром продирать глаза, обменивая сон без сновидений на всё, что вокруг, что держится лишь на серебряных реактивных иглах, ведущих всё это сквозь космическую помойку, от одних полых звёзд к другим, чужим полым звёздам. Лёгкий дождь, как лёгкое забытье, не помешал бы теням этих шахматных изваяний, дошедших, как Вояджер Первый, до края своей жизни, и обнаружив за ним всё то же самое — совсем другое, но точно такое же, полное болью и башнями нечитанных книг — край, куда мы отправили боль, чтобы она не лезла под руку: она лёгкий дождь, лёгкое забытье, поднятая сквозняком целлофановая оболочка, сброшенная предметом, которым она пыталась утешиться, боль, как обещанный дождь, который ещё не настал, но уже прошёл, потраченный зря. Ars poetica. Ещё я скажу, как связаны эти города, и границы, и кто оформляет все документы — всё дело во Второй Луне, которая вечно опаздывает. Ночь Арханы бинтует нам глаза, никогда больше не повторяясь.

СТРАНСТВИЕ
Ложбина Одинокого Дерева, 16 августа 1916 г.

В засаде
в этих кишках
развалин
я часы за часами
волочил
свой скелет
затёртый в грязи
как подошва
или как репейное
семя

Унгаретти
человече мýки
довольно с тебя и иллюзии
чтобы не пасть духом

Луч прожектора
с той стороны
образует море в тумане