<...>

Ветер выдул бы может и Дозорного №2, как луковую шелуху (в этой его полупрозрачной маске, прямо с замытого берега, где перевёрнутые катера Всепогодного пароходства ожидают мимолётного милосердия погоды (никто из нас не ответит, откуда прибились к диску Антарктиды матовые колбочки этих кораблей, и кто дал им ход на обратную сторону, пусть даже мнимый), пока стекловидное тело ацетонового океана тщетно мурыжит гальку), восвояси, на Европу-остров-Рюген его преград, но занят на кровле нашего дома: отрывает лист 800-мм брони, споспешествуя дальнобойным орудиям мыса Горн, полуанклава Феерии, и прочих мерцающих мест, и я спешу затворить оконные ставни, накинув цепочку и на входные дверцы ума. В чайных сменяются караулы, но ни в одном из них нет Дозорного №2, он у дальних витрин осени, под лопаткой Диастолы или за веком, как выпавшая ресница: освоив робкие месночтимые метонимии, он ещё не способен переложить диастолическую глоссолалию на язык протокола, но завтра будет готов, если завтра настанет. На запертой в скобки парковке, по которой ветер с грохотом волочит выкорчеванную железную урну, он поджидает чёрный «Фиат» с номерами Ховратии, перепрыгнув сотню переулков («или пусть явятся космолёты, — думает он, — и нам крышка», но космолёты в облике пепельных дирижаблей обитают лишь в процедурных комнатах воображения, мотыляясь по закраинам разума подразумеваемыми числами). Под Е. И. В. прожекторный свет, миновав поднятый горé шлагбаум, болтающийся на ветру, как чайная ложка, выкатывается протяжный «Фиат», и Д. №2, ещё мгновение назад отекавший за караульной будкой, в два глитчующих рывка преодолевает десять гектар парковки, проходит отмычкой шпаги сквозь все замочные скважины «Фиата» и безошибочным движением камердинера выворачивает наволочку сколопендрового авто. Нащупав среди тысячи предсердий заглублённую почти в подпространство иголку, он поспешно ломает её двумя пальцами, выпуская на волю свою змееносную кровь, и давно нависавший заочной карой приступ болезни Меньера тотчас сглатывает его, занавешивая звенящей глухотой головокружения платиновые предместья Диастолы. На «Ангальт-Цербстской» мигом пустеют экраны ноосферометров, и Тишина в облике белого шахматного слона проносит по Иностранной улице свои верительные грамоты. Здесь бы явиться в Диастоле госпиталей и Другому Эфиру. Но Эфир всё Тот Же.

<..>