Михаил Бордуновский

<...>

Во Втором Белграде дождь. Какими путями идут эти метеосводки, и не лучше ли оставаться на их стороне, не призывая ещё один тщедушный сюжет? Ангел-вестовой, заплутавший в этих местах, теперь окольцован палладием подземелий, и его даровая гигаваттная люминесценция кипятит упрощённую воду, вращая турбины Второго Белграда, и под захлопнувшейся крышкой города ветер, доводя до тошноты, мыкается среди белых центрифуг, вблизи одних и тех же сюжетов (память, парк), в помрачённых дождём завитках парка Шумице и в раскрытых на ночь прачечных Hotel Srbija, пока перелётный повествователь, которым я был, наблюдает долгое странствие сияющего отстранённым фонарным огнём земляного червя по мокрой асфальтовой полосе — сродни принцу-посыльному, чьё путешествие проложено белой лентой по перевалочным терминалам Второго Константинополя, Второго Еревана, Второго Тбилиси, города Хлор: в нём, как в спутниковой тарелке, по кругу (не в силах достичь центра) катается белый каменный шарик, оникс, Аякс, и это именно он, виновный в пленении ангелов, утрате последних, даже не действующих сил, виновный ветром Второго Белграда, видениями Второго Челябинска, некрозными провалами съеденных сернокислотной ночной листвой дворов, окружающих Шумице, и самого Шумице, учреждённого как убежище, орнамент, скрывающий дезертира, выпитого удручающими путями действительности, по которым не удаётся сойти к воронке лунного тяготения, откуда выдачи нет: выметенный с прежних орбит, ныне он лишь наблюдает, как действительность я́звит и жжёт пленённых ангелов его имени палладиевыми иглами своих хитростей, электростанций — утратившие избранную однажды форму, теперь они приводят в движение трамваи и велосипеды Вторых городов: не более чем фотовспышки, сигнальные ракеты, гудки локомотивов.

<...>

платформа Дом птиц

«Глаза закрываются. Боль убывает». Всё, что ты забыл, вновь приходит, как в первый прощальный раз. Теперь тем, что любило и таяло нас, потчуют простаков, а тогда ещё не снесли бурый молокозавод, не отключили военно-астральную монорельсовую дорогу, и в июльскую полночь, помедлив над каменной урной, полной недавних окурков, мы шли наискось через пустой перекресток. Вдалеке грохотали швартующиеся у складов тридцатитонные фуры, осыпанные мошкарой. Надёжной цепью из зелёного стекла был прикован к собственному месту Оптический парк, пустой, как тыльная сторона ладони. Потом всё отправилось дальше, лишь ты остался неизменным и, гляди, освоил бросовый жанр воспоминаний о ненастоящем.

Попав на платформу Дом птиц, проезжайте платформу Оптический парк без остановки.

«Поэзия» — другой журнал и последняя попытка. Мы действуем иначе и отказываемся работать в локальных контекстах. Мы не конкуренты.
«Поэзия» — не медиа. Нас не интересуют охваты, нам чужда экономика символического капитала и прагматика эксплуатации внимания. Мы рассчитываем, что нашего читателя не требуется развлекать. В своей работе мы опираемся на многоголосие индивидуальностей, принимаемое не большинством публики, но неисчислимым меньшинством профессионалов.
В фокусе нашего интереса — фигура частного поэта, чья муза обладает лица необщим выраженьем, а мнение зачастую оказывается непопулярным. Кроме остроты лирического дара, сама природа которого бежит определений, ключевыми качествами поэта для нас оказываются самостоятельность и строгость творческих поисков, привычка всё, в том числе и свою правоту, подвергать сомнению.
Наше издание посвящено прошлому, настоящему и будущему русскоязычной поэзии во всемирном контексте. Журнал работает в международном поле, невидимом, но необходимом для выживания — вне зависимости от пола и возраста, географических и метафизических координат.
На фоне разрастающихся ограничений, на фоне необходимости всё чаще делать выбор между мелким и крупным компромиссом мы ищем ту третью силу, которая всегда против и лишь надеемся, что нам раз за разом будет хватать «щепотки необходимой отваги» для того, чтобы проявить неуступчивость, выразить сомнение. Кроме того, нам радостно мыслить «Поэзию» как пристанище, окраину, где завихряются бесполезные силы, на которых ещё нет ценника, как промежуток, где можно укрыться, кратко поверить в иллюзию: что нет забвенья и никогда не будет, что можно вспомнить — воскреснуть.

…Если зажечь их, в камине будут оранжевые бабочки,
лазоревые бабочки, синие бабочки, чёрные бабочки,
тени забытого имени, маленькие саламандры.

ГИМН

Нет у нас ничего. Ни Бога, ни господина.
Кровь — наш Бог.

Замели холмы снежные метели.
Сгинули леса, горы и равнины.
Не было у нас ни матери, ни дома,
мы несли в мытарствах свою кровь.

Нет у нас ничего.
Ни Бога, ни господина.
Кровь — наш Бог.

Расцвели весной склоны и погосты,
разнесли ветра зори по стремнинам;
нет для нас ни матери, ни дома,
ни приюта, ни детей.
нам осталась только кровь.

О,
она наша жуткая гордость.

А мы кто такие? Мы возникли на пустыре. Что меня вдохновляло? — пустыри. Потому что там ничего нет, никаких обещаний. Невозможность обещаний стала провокативным источником для поэтического акта. Невозможность быть чем-то значительным, историческим событием — вдохновляла нас. Пустыри, окраины… их сейчас нет. Отсюда предместье, предчувствие мести. Но месть оказалась исторической.
Эти предместья уничтожили. Отомстили за нашу наивную привязанность к тому, что лишено бытийных субстанций. Меня это поддерживает, питает. Я чувствую, что это пространство, этот ландшафт — полное ничтожество, никчемность. И наши слова о них — такие же никчемные, спонтанные. Как говорили марксисты: субъективный фактор. А объективный — вся литература была лажовой. Вся среднеазиатская, даже крупные авторы. Всё это конъюнктура, конформистика. И не заявивший о себе в какой-то момент нонкомформизм.

<...>

Тот Же Эфир и тогда уже волочил свои жестяные приманки над Китай-городом; я задел, не заметив, шлагбаум на въезде в проходной двор, обернулся и влип в дуговую проекцию тьмы, занятую в Кривоколенном переулке только собой — вероятно, это была последняя демонстрация фокуса с исчезновением действительного (в угоду простому нулю всего, в котором сквозняк, медная проволока и флажки), которые так хорошо удавались Другому Эфиру. Это кино прокрутило бликующую ленту, — всё ту же, что мучала раньше мраком своих капилляров уральские гаражные кооперативы или Оптический парк, — близко к тексту переложив сюжет уже распростёршегося отбытия (от элементарной бирюзы, вросшей в каждую кость Терминала B, до спутниковых тарелок Диастолы, протянутых для подаяния), то есть даром предсказывая будущее, чего не прощают здешние коммунары (такая бесхитростная растрата неясна сборщикам податей из «Фикса», почитающих Тот Же Эфир за его повсеместность и общедоступную лёгкость аллюзий, дозволяющих развлечь публику услужливой пантомимой, пока торрент не дотянет сериал). После этого кино отошло, осыпав снегом августовские ночецветы.
Теперь и над дормиториями Диастолы снег. Спрятав руки в карманы, дежурный пикет Службы Крови каплей Сложной Крови сползает по Иностранной улице к набережной с лимонными стекляшками чайных. Снег, стало быть, и в Оптическом парке, иначе откуда бы ему взяться в Диастоле. У посольства Феерии тормозит глазированный чёрный «Фиат», но не по мою душу. Туман покрывает холм газопылевым облаком, в котором мучаются мигалки реанимобилей. На «Ангальт-Цербстской», скрытой от вооружённого взгляда одной из бурых ширм затормозившего моря, Отделение связи всеми своими антеннами пасёт окружающий мир на два парсека вокруг, ожидая Другой Эфир. Но Эфир всё Тот Же.

<...>

<...> А в действительности — в первые дни августа в казарме регименты номер 29 «К. und К.» в Бечкереке я стоял перед адъютантом полка (майор Таш). Тот ударял кулаком по моим судебным документам и твердил, что ушлёт меня на виселицы.
И снова началась тюрьма, и снова допросы.
Меня исключили из школы офицеров запаса и сразу отправили на передовую. Бечкерек оглашало пьяное пение уходящих батальонов стоячей — мобилизованной армии.
Её составляли такие отборные, рослые люди — крестьяне, цвет Баната, — что от их чеканного шага дрожал мост.
В первые же дни осени все эти великолепные мужские тела были мертвы.

РАССТАВАНИЕ У КАЛЕМЕГДАНА

Мы распрощались
и спустились вниз из города.
Как две слезы, что капают одновременно
с лица в морщинах.

На воде нас ждали два корабля.
Твой отчалил первым.
Мой шёл вкруг островов.

Я сидел, согбен и чёрен,
и пуст,
как тень Луны.

Толпы солдат останавливают трамваи, крича: «Офицеры — вон! Долой кокарды!» Офицеров хватают и ножом срезают им габсбургскую розетку с фуражки, а то и офицерские звёзды, разрезая воротник, в общей толчее. Зачастую срывают и медали.
Меня эти беспорядки застают врасплох перед зданием Парламента, в трамвае: я не знал, что происходит. Солдатского бунта я ещё не ожидал, думая, что восстание начнётся, как в Пеште, среди рабочего класса. Передо мной силой раздевают какого‑то майора, отнимают у него фуражку и срезают с неё царскую розетку, он сопротивляется, и его собираются бить. Бранятся.
Наконец одна пожилая женщина объясняет мне, что происходит, и я разрешаю снять с меня головной убор и срезать монограмму императора Карла, торжественно.

ГИМН

Нет у нас ничего. Ни Бога, ни господина.
Кровь — наш Бог.

Замели холмы снежные метели.
Сгинули леса, горы и равнины.
Не было у нас ни матери, ни дома,
мы несли в мытарствах свою кровь.

Нет у нас ничего.
Ни Бога, ни господина.
Кровь — наш Бог.

Расцвели весной склоны и погосты,
разнесли ветра зори по стремнинам;
нет для нас ни матери, ни дома,
ни приюта, ни детей.
нам осталась только кровь.

О,
она наша жуткая гордость.