Уравнение оптимизма

Начиная с XIX века, всякая иная телесность, кроме материнской, была обречена на пребывание в области «анормального», причем именно медицина внесла наиболее существенный вклад в формирование этих воззрений как в девятнадцатом, так и в двадцатом веках. Так, в истории медицинского знания можно найти большое количество расстройств, затрагивающих женщин прямым образом (например, истерия, неврастения и т. д.).

В рамках медицинского знания данные нарушения связываются с женским, женской сексуальностью, тем самым, репрезентируя женское как патологичное. На современном уровне включение таких «новых» расстройств в Американское руководство по диагностике и учету психических расстройств (DSM-IV), как «Предменструальный синдром» («Синдром предменструального напряжения» — МКБ-10) также отражают идею о том, что женская психика зависит от функционирования системы деторождения. Кроме того, патологизация женской раздражительности, депрессии, неудовлетворенности, понимание их как проявлений «особенностей женской физиологии» отводит на второй план социальный контекст (условия жизни, качество отношений), в котором эти нарушения психических функций возникают.

Таким образом, медицина как дисциплинарный институт определенным образом выстраивает отношение к женскому телу путем его медикализации и патологизации, то есть рассмотрения телесных проявлений женщины как патологичных и анормальных.

На основании этого Дж. Вуд обозначает «нарушения пищевого поведения» как один из нескольких возможных случаев современной патологизации нормального женского тела. По ее мнению, по той же дискриминационной логике разворачиваются современные заявления о ненормальности предменструального синдрома, менопаузы, волосатости ног и размерах женской груди.

В свою очередь, К. Кохлер Рьесман отмечает, что усиление медикализации женского тела и женского образа жизни начинается с середины XIX века. Женщина XIX века репрезентировалась в медицинском дискурсе как фригидная, истеричная или неврастеничная с различными психическим нарушениями, в то время как современная женщина описывается как страдающая предменструальным синдромом, послеродовой депрессией, нарушениями пищевого поведения и т. д.

М. Фуко, также обращаясь к данной проблематике, описывает процесс «истеризации» тела женщины, который требовал детальной меди-кализации ее тела и секса и осуществлялся по причине «той ответственности, которую она якобы несет по отношению к здоровью своих детей, прочности института семьи и спасению общества». Сам процесс «истеризации» интерпретируется следующим образом:

♦️ процесс, посредством которого тело женщины было проанализировано как тело, «до предела насыщенное сексуальностью»;

♦️ процесс, с помощью которого это тело было интегрировано в поле медицинских практик (по причине вероятно присущей ему патологии);

♦️ процесс, с помощью которого, наконец, «оно было приведено в органическую связь с социальным телом (упорядоченную плодовитость которого оно должно обеспечивать), с семейным пространством (субстанциальным и функциональным элементом которого оно должно быть), а также с жизнью детей (которую оно производит и которую оно должно гарантировать посредством биологически-моральной ответственности, длящейся весь период воспитания)» .

Таким образом, патологизация определенных психических состояний и влечений на самом деле является одним из средств осуществления социального контроля над женщинами через конструирование негативных для личности последствий отклонений от патриархатных стандартов маскулинности и фемининности. Кроме того, конструирование «женских болезней» выступает также стратегией закрепления существующих гендерных ролей, роли женщины, ее особенностей.


Щурко Татьяна Александровна
Фокусируясь на женской телесности: медики, социологи и женские Интернет-сообщества о проблеме «Нарушений пищевого поведения»

Нежелание выплачивать алименты было не единственной причиной, заставлявшей мужа не возвращаться к жене. Банальная возможность менять партнерш или иметь сразу несколько семей тоже играла свою роль. Подобная мужская практика распространилась, по крайней мере, с 1930-х годов, а острая нехватка мужчин в послевоенные годы («мужчин не было, мужчины погибли на войне») сделала ее обычным делом. Семейное законодательство 1944 года еще более усугубило проблему, освободив отцов от финансовой ответственности за детей, зачатых вне брака. Наконец, еще одной причиной стала предоставляемая армейской службой социальная мобильность. Один ветеран, призванный в армию в 1939 году, поднявшись во время войны по служебной лестнице, решил, что его прежняя семья больше не соответствует его новому статусу; как говорила его супруга, «очевидно, нашел себе новую, фронтовую семью». Этот человек направил своей жене письмо, в котором сообщал о собственной смерти. Она не купилась на этот трюк, нашла номер ящика его полевой почты и в ответном послании потребовала, чтобы он начал выплачивать алименты.


Марк Эделе
Советские ветераны Второй мировой войны

Ветераны ВОВ изо всех сил старались встроиться в мирную жизнь. Их успех в этом деле зависел от умения добиваться государственной помощи, поддержки со стороны родных, а также способности устанавливать контакты с другими ветеранами, единоверцами, соседями, коллегами по работе, знакомыми и друзьями. Разумеется, решающую роль в налаживании послевоенного быта играли женщины – как матери, сестры, жены или любовницы; как основная рабочая сила послевоенного общества; как центральные фигуры большинства семей. Без их вклада реинтеграция как мужчин-ветеранов, так и женщин-ветеранов в гражданскую жизнь не получилась бы.

Женщины были не только «целительницами израненных душ», как это зачастую изображается в послевоенной литературе, но и добытчицами, а также помощницами ветеранов в реальной жизни. Самым ярким тому доказательством выступали инвалиды войны, поскольку им, как никому другому, требовалась ежедневная поддержка, которую слаборазвитая система социальной помощи предоставить не могла. Работающие жены вносили значительный вклад в семейный бюджет. Так, например, 35-летний безработный инвалид войны получал пенсию в размере 180 рублей, в то время как его жена зарабатывала около 300 рублей. Денежный доход семьи другого фронтовика, который жил и работал в колхозе, состоял из его пенсии по инвалидности (96 рублей), социальных выплат по многодетности, получаемых его женой (100 рублей), и дохода его дочери (400 рублей). (В последнем случае стоит обратить внимание на то, что основная доля семейного бюджета (84 %) приходилась на долю женщин.)

Впрочем, инвалидам войны было что предложить женщинам взамен – причем даже помимо того, что как мужчины они и так считались весьма дефицитным товаром на брачном рынке. Например, для студенток, обучавшихся в больших городах, брак с подобными людьми был особо выгоден, поскольку жены инвалидов-фронтовиков признавались «немобильными», то есть освобождались от необходимости уезжать по распределению в провинцию. А для тех женщин, кто занимался незаконной деятельностью, например, спекуляцией, связь с инвалидом войны также оказывалась неоценимо полезной, поскольку до развертывания в начале 1950-х кампании по борьбе с «тунеядцами» (неофициальный) статус инвалида войны обеспечивал им самим и их близким частичный иммунитет от судебного и/или уголовного преследования.

Отношения между мужчинами и женщинами, таким образом, оказывались в самом фокусе реинтеграции в гражданское существование, а следовательно, послевоенные годы были отмечены обострением гендерного конфликта. «Многие отцы, – сообщал секретариат президиума Верховного Совета СССР в 1947 году, – оторванные в течение ряда лет от своих семей, не возвращаются к ним после войны и в то же время не оформляют официальных разводов со своими женами, так как в противном случае им пришлось бы сообщить семьям свой адрес и платить алименты на воспитание детей». Неразберихой послевоенного времени многие пользовались в собственных интересах. Так, некий солдат перестал писать своей жене в 1942 году. Несмотря на все ее усилия выяснить о нем хотя бы что-нибудь, до 1945-го она не знала, жив ли ее муж или мертв. Наконец, она получила письмо, в котором говорилось: «Муж ваш жив, жил в Баку, женился, бросил жену, взял другую и сейчас находится в Польше». Такие случаи становились возможными из-за ограниченной дееспособности советского государства в послевоенные годы. Например, до 1947 года прокуратуре было трудно искать таких «алиментщиков», поскольку организация воинского учета в местных военкоматах оставалась из рук вон плохой.

До 1960-х годов финансы не считались «производительной» частью экономики. В них видели важный инструмент перемещения уже существующего богатства, а не создания нового. В самом деле, экономисты были столь убеждены в сугубо вспомогательной роли финансов, что даже не включали в свои подсчеты количества производимых экономикой товаров и услуг большинство оказываемых банками, в частности, прием вкладов и выдачу займов. В расчеты экономистами валового внутреннего продукта (ВВП) финансы попадали лишь в качестве «промежуточного фактора» – услуги, необходимой для функционирования других отраслей, которые и были настоящими создателями ценности.

Но примерно в 1970 году это положение дел начало меняться. Система национальных счетов, которые дают статистическую картину масштаба, состава и направленности той или иной экономики, стала включать финансовый сектор в расчеты ВВП как совокупной стоимости производимых в этой экономике товаров и услуг[6]. Это изменение в расчетах совпало с дерегулированием финансового сектора – в рамках этого процесса, помимо прочего, был ослаблен контроль над тем, сколько банки могли давать взаймы, над процентными ставками, которые они могли устанавливать, и над продуктами, которые они могли продавать.

В совокупности эти изменения коренным образом изменили поведение финансового сектора и усилили его влияние на «реальную» экономику. Финансы больше не рассматривались как консервативный род занятий – наоборот, они стали быстрой карьерной траекторией для умников, способных сделать много денег. После того как в 1989 году пала Берлинская стена, некоторые из наиболее талантливых ученых Восточной Европы в итоге перебрались работать на Уолл-стрит. Финансовая индустрия расширялась и становилась более уверенной в себе, она открыто лоббировала продвижение своих интересов, заявляя, что финансы играют решающую роль в создании богатства.

Сегодня проблема заключается не просто в размере финансового сектора и в том, каким образом его темпы роста опередили темпы роста нефинансового сектора экономики (например, промышленности), но в его воздействии на остальную экономику, значительные сегменты которой стали «финансиализированными».

Финансовые операции и поддерживаемая ими ментальность проникли в промышленность, и это наглядно видно по тому, как менеджеры предпочитают направлять более значительную долю прибылей не на инвестирование в долгосрочное будущее бизнеса, а на обратный выкуп акций, что, в свою очередь, накачивает биржевые котировки, фондовые опционы и заработки управленческой верхушки. Они называют это созданием ценности, но, как и в самом финансовом секторе, реальность зачастую оказывается противоположной: мы имеем дело с изъятием ценности.


Мариана Маццукато
Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике

Это было давно, теперь психиатрия другая?

К большому сожалению нет. Травма-информированные психиатрини в наших широтах редкость. В среднем по больнице психиатрия в 2026-м году
— продолжает стигматизировать женщин, вешая на нас ярлыки «больных» вместо того, чтобы признать наше страдание нормальной реакцией на материальную среду, властные отношения, бедность, насилие, угнетение, индивидуальный опыт.
— не может ни подтвердить, ни опровергнуть свои функциональные диагнозы, называющие совокупности мыслей, чувств и поведения, для которых не выявлено органической причины,
— не может точно описать механизм действия на людинь психотропных препаратов и риски их долгосрочного приёма для конкретной человеки,
— врёт людиням о своей доказательности,
— не информирует пациенток о негативных эффектах препаратов и их отмены при назначении — в то время как можно вместо/вместе с желаемым эффектом получить, например, акатизию, манию, суицидальность, психотический эпизод и множество других ухудшений психического и физического состояния.
— не несёт ответственности за ухудшение здоровья, инвалидизацию или смерть пациентки из-за негативных эффектов приёма и отмены психотропных препаратов.

А психология, моя профессиональная область, поддерживает медикализацию и патологизацию страдания женщин, пользуясь психиатрическими диагностическими категориями, валидность которых так и не смогли доказать с семидесятых, и распространяет их в информационном пространстве.

Так ли уж далеко мы, сегодняшние пси-специалистки, от психиатров, медсестёр и санитаров «Института жизни», которые заворачивали подросток в ледяные простыни и держали связанными по четыре часа, накачивали их нейролептиками, били электрошоком? Да, сегодня с депрессией из-за постоянного несправедливого отвержения в семье и школе подростке с большой вероятностью психологиня бы помогла. Но с социальной и психологической помощью пострадавшим от насилия женщинам у нас до сих пор большие проблемы. С соблюдением профессиональной этики пси-специалистами даже в простых вопросах вроде не использовать клиенток сексуализировано — большие проблемы.

Нормальные реакции на насилие, горе, давление, обесценивание и отвержение со стороны значимых людинь по-прежнему понимаются как патология, у которой, так и быть, есть социальные причины, но всё равно женщину надо лечить у психотерапевтки и психиатрини, а не исправлять несправедливости устройства общества, создающие психическое страдание людинь. Для снижения суицидального риска не сразу назначают пытки электрошоком, но продолжают назначать на длительный срок психотропные препараты со значительными негативными эффектами, не информируя о них пациенток. Если бы девушка пришла к психологине в состоянии, в каком была Марша перед госпитализацией, в России в 2026 году её бы перенаправили к психиатрине, которая поставила бы диагноз «биполярное аффективное расстройство» или «расстройство личности», выписала рецепт на «антидепрессанты» и нейролептики, направление на тренинг навыков дбт и личную психотерапию, а если бы врачиня оценила риск нанесения себе вреда как высокий — девушку бы госпитализировали.

Вот что пишет о своём пребывании в российской психиатрической больнице художница Дарина Мясникова:

Меня спасало рисование. Оно помогало «убить» время и наполнить чем-то приятным моё нахождение там. Я делала зарисовки ежедневно, даже в первый день, когда было очень страшно. В больнице страшно, пока не привыкнешь. Ты не знаешь, когда тебя отпустят, когда ты сможешь помыться, даже в уборной ты не можешь уединиться. С тобой рядом всегда кто-то есть. Но в какой-то момент приходит принятие и ты ищешь пути справиться с этим напряжением.

Достаточно ли это далеко от психиатрического «лечения» шестидесятых, чтобы назвать это помощью страдающей женщине без оговорки «другой помощи у нас в стране нет»?

Несмотря на многочисленные свидетельства об отсутсвии долгосрочных положительных эффектов и непоправимом вреде, наносимом так называемой электрошоковой терапией, на широкие общественные компании, во множестве стран, включая Россию, её продолжают проводить. И это я ещё не начинала о психоневрологических интернатах.

Да, у отдельных российских пси-специалисток нет власти менять устройство государственной системы психиатрической помощи, но наша обязанность знать правду о своей профессиональной области и сообщать её клиенткам/пациенткам, чтобы они могли принимать информированные решения об использовании/неиспользовании психологической и психиатрической помощи. Раз практики помощи психически страдающим людиням без медикализации и патологизации существуют и успешно применяются, нам нужно их изучать, практиковать и развивать уже сейчас, чтобы приблизить смену парадигмы понимания психического страдания. И когда откроется окно возможностей для системных изменений, мы будем наготове с конкретными обоснованными предложениями.

Не расходитесь, закончу с критикой и начну писать о том, что хорошего коллегини практикуют )

#вопросы_к_психиатрии #вопросы_к_психологии

Первые женские врачебные курсы в России были открыты 2 ноября 1872 г. при Медико-хирургической академии, благодаря содействию военного министра Д.А. Милютина и денежному пожертвованию Л. А. Родственной-Шаняв-ской. Первоначально курсы были четырехлетними для приготовления «ученых акушерок». Вскоре программу расширили до пяти лет по программе для медицинских факультетов университета. 7 февраля 1878 г. состоялся первый выпуск из 30 женщин. Им был вручен значок «Ж. В.». Но в 1886 г. курсы были закрыты. Жена видного кадета А.А. Кизеветтера передала аргументацию против женщин в медицине, принадлежавшую одному «прогрессивно думающему» господину: «.Вот зубодерши. Выдерут вместо больного здоровый зуб, что с ней делать? Доктора-то выругаешь, а то так и в физиономию дашь, ну а даме нельзя!..».

Дипломированным специалистам непросто было найти место, но их приняла земская медицина. Вопреки ожиданиям крестьяне быстрее начальства привыкли к «докторицам». Затем питерская столичная дума приняла решение о приеме женщин в думские врачи.

Интенсивность труда женщин-врачей была выше, чем у коллег-мужчин, о чем свидетельствует статистика. За 1887 г. в Московской губернии на одну из пяти женщин-врачей приходилось 5,5 тыс. приходящих больных и 249 коечных; у мужчин - 4,77 тыс. приходящих и 241 коечных. В Санкт-Петербурге думские врачи-мужчины приняли в том же году у себя на дому по 6,8 тыс. больных и посетили на домах по 2 тыс. больных; женщины-врачи - по 9,4 и по 2,3 тыс. больных соответственно. В 1913 г. из 25.927 русских врачей женщины составляли 8 %, то есть 2193 чел. В Германии женщин в медицинской сфере было в то время менее 0,5 %, т. е. около 150 чел. По закону женщинам были доступны все гражданские врачебные места, кроме должности старшего врача, что и определило факт того, что 80 % женщин-врачей практиковали в земских губерниях. Но в связи с тем, что работа женщин в государственных учреждениях была под запретом, то и казенные врачебные должности были им недоступны. Уже в 1880-е гг. в частные и земские медицинские заведения приходят сотрудницы, остающиеся там на постоянную работу. Так, списки персонала Ростовской-на-Дону еврейской больницы за 1886 г. содержат фамилии младших врачей, дантистов и фельдшериц, которые значатся в отчетах за 1913 и 1914 гг.

Распространение среднего медицинского образования сделало массовыми профессии дантистов, акушерок, фельдшериц, массажисток среди женщин. К началу ХХ в. стоимость обучения на таких курсах была вполне доступной даже для лиц со скромным доходом. Для поступающих необходимо было как минимум трехклассное городское или сельское училище. Приобретя свидетельство об окончании курсов, человек, тем не менее, не становился частью образованной элиты.

Полученная профессия давала возможность не умереть от голода и, что важно, была спасением для множества женщин разных сословий, вынужденных искать самообе спечения.


Морозова Ольга Михайловна
Трошина Татьяна Игоревна
Ялозина Елена Алексеевна
"Труд как свобода, труд как бремя": o ранних страницах женской занятости в России

Матери представлены как альтруистические и самоотверженные, делятся своим универсальным опытом. Миф о материнском альтруизме проявляется в том, что матери показаны как ставящие нужды и желания своих детей выше собственных (страх за ребенка — это больше, чем страх за собственную жизнь), готовые жертвовать собственными интересами и благополучием ради своих семей. Миф подкрепляется предположением о том, что ресурсы и обучение, предоставляемые матери, пойдут на пользу ее детям и ее семье. Матери репрезентированы как обеспечивающие потребности своих детей, обычно играющие с ними или кормящие их, тем самым подчеркивается их активное участие в жизни потомства и их доступность для детей. Миф о материнском альтруизме натурализует роль женщин по уходу и укрепляет культурные ожидания материнского самопожертвования.

Миф о материнстве как универсальном опыте подпитывается представлением о том, что все женщины когда-нибудь станут матерями; характеристики и роли матери транспонированы на всех женщин (у кого из нас уже двое деток? а кто не только планирует, а уже мама? во сколько лет ты забеременела? и т.д.).

Так, пост с подписью «маленькая эволюция: все девочки должны через это пройти» сопровождался коллажем из фотоснимков положительного теста на беременность, результатов УЗИ, живота беременной женщины, спящего младенца. Подобная мифология (равно как и идеология интенсивного материнства) отрицает идентичность или индивидуальность женщин вне материнства. Однако не все женщины хотят или могут иметь детей и не все дети воспитаны биологическими матерями.

Выявленные мифические конструкты поддерживают идеологию интенсивного материнства, эксплицируемого как «дето-центристское», ориентированное на помощь экспертов, эмоционально поглощающее и требующее значительного количества материнских ресурсов для воспитания детей


Плотичкина Наталья Викторовна
Мифология сетевых сообществ рунета

Сетевое сообщество «МАМА™» распространяет традиционный миф о естественном материнстве, которое интерпретируется как профессия (самая лучшая профессия в мире — быть мамой), а воспитание ребенка как работа (самая трудная, приятная), ежедневный труд (у всех выходные были, а у мамули — Я). Подобным образом легитимируется свободный выбор матерей, сидящих с ребенком и не стремящихся к профессиональной самореализации через официальное трудоустройство (семья — главная карьера женщины). Наблюдается символическая натурализация работы матерей, которая предстает как «естественная», являющаяся результатом материнской любви. Миф подпитывается обращением к естественным чувствам матерей, эмоциям, возникающим в ходе первой встречи мамы с ребенком, ощущениям первых шевелений плода и т.д.

Регулярно публикуются посты: самый дорогой запах — это запах своего ребенка, запах ребенка — это запах рая, Вы хотели бы еще раз ощутить чувство рождения малыша, Вы тоже плакали при первой встрече с ребенком?

Миф о естественном материнстве тесно переплетен с мифическим конструктом о материнском инстинкте. Особенность мифа — вера в то, что материнство представляет собой тесную эмоциональную связь матери и ребенка с момента его рождения, формированию и укреплению которой способствует грудное вскармливание (мамочки, а Вы тоже кормите ребенка грудью? существует невидимая ниточка между матерью и ребенком — грудное вскармливание) и интенсивная забота о потомстве. Публикуются сообщения с описанием методики «мама-терапия», лечения детских болезней силой материнской любви.

На страницах сообщества матери в основном представлены в домашней обстановке («дома»; размещены фотографии мамочек в публичном пространстве (бассейн, отель, парк, торговый центр, кафе), но при этом они кормят грудью младенцев, сидят или играют с детьми. Материнские мифы часто отражают эмоциональное состояние матерей; доминируют изображения счастливых, улыбающихся, гордых женщин (преимущественно домохозяек), что вписывается в традиционную мифологию («счастье»). Матери в основном представлены в роли защитницы, товарища по играм и поставщика необходимых благ и услуг (любовь и забота передается через предоставление пищи). Достаточно часто транслируется образ счастливой многодетной мамы.

В отдельных постах проскальзывает мифологический образ супермамы, пытающейся сочетать роли успешного работника, мамы, жены, домохозяйки, профессиональные и домашние обязанности, что требует значительных усилий (женщина должна строить свою жизнь так, чтобы в любой ситуации могла обеспечить своих детей). Однако работающие матери изображены в негативном ключе как занятые и виноватые, например, запись на странице сообщества «когда работа не ждет, приходится совмещать» сопровождается фотографией уставшей мамы, кормящей грудью двух детей и одновременно работающей на ноутбуке.

Мифологический дискурс, окружающий этот материнский идеал, вызывает синдром супермамы, подобный статус труднодостижим для большинства женщин. Пост под заголовком «ночь пришла, уснули дети, все мамули в интернете» (работа в период сна ребенка) соответствует традиционным идеям материнства: всегда быть доступной для ребенка и соответственно корректировать собственные потребности. Исключение из репрезентаций идеального материнства работающих матерей, которые зачастую оправдывают свою оплачиваемую работу пользой для детей (а не для себя), укрепляет мифические повествования.

Обсуждение опыта материнства и материнской заботы сопровождается трансляцией нормативного образа семейной повседневности, практически отсутствуют онлайн-репрезентации эгоистичного, «плохого» материнства, «slummy mummy» (непутевой мамочки), оспаривающие мифические нарративы «хорошей» матери (за исключением постов с приглашением вступить в сообщество «Я неидеальная мать»).

Окно толерантности: почему вы взрываетесь, замыкаетесь и убегаете после выхода из секс-индустрии

Случалось ли вам кричать на людей, которых вы любите, внезапно замолкать посреди разговора или неожиданно прекращать отношения, хотя все складывалось хорошо? А потом мучиться чувством вины и спрашивать себя: «Да что со мной не так?»

Я тоже через это проходила. И я хочу помочь вам вырваться из этого круга стыда и самообвинений. У того, что с вами происходит, есть название. Это «окно толерантности», и понимание этого механизма может полностью изменить ваше отношение к себе и своему восстановлению. Продолжение по ссылке: https://netovar.org/2026/08/04/window-tolerance

Именно 1990-е годы стали особым временем для женщин в российском искусстве. Только в постперестроечный период, впервые в русскоязычной среде начинает появляться гендерная оптика.

Разумеется, вначале методологические принципы были буквально калькированы из западной теории, но в течение этой декады формируется и складывается совершенно специфический русскоязычный дискурс (не только в искусстве, но и в науке), основанный на переосмыслении советского гендерного наследия и анализе того, как оно повлияло на современность.

С чем был связан такой поворот несложно догадаться — в России 1990-х годов зарождение феминистского художественного дискурса шло параллельно с формированием гражданского общества и появлением женских общественных и политических организаций. После распада СССР получили импульс те области гуманитарного знания, которые в Союзе были вне закона, так 1990-е годы стали началом институционализации гендерных исследований — появлялись первые научные центры и группы. Это были, как правило, небольшие коллективы ученых, связанных с университетами или неправительственными организациями.

В художественной среде формировалось новое дискурсивное поле: появился Кибер-феминистский клуб, издавался журнал посттоталитарной феминистской критики «Идиома», внутри союза художников начало действовать объединение художниц «Ирида». Постоянно открывались выставки, посвященные осмыслению феномена женщин в искусстве — как официальные («Искусство женского рода» (2000) в Третьяковской галерее и «Жен d’art: 1989-2009» в ММСИ (2010)), так и независимые («Женщина в искусстве» (1989), «ŽEN: Женщина как субъект и объект в искусстве» (1990), «Работница» (1990) и др.).

1990-2010-е стали временем наиболее громко прозвучавших в международном контексте женских имен, в частности Анны Альчук, Ирины Наховой, Ларисы Звездочетовой, Татьяны Антошиной и Елены Ковылиной. Именно в этот период впервые появляются художницы, демонстрирующие артикулированную феминистскую позицию. Одно из самых известных объединений в этом поле — петербургская группа «Фабрика найденных одежд». Художницы начали работать в 1995-м году, в качестве основного медиа выбрав текстиль. Так, в рамках перформанса «Магазин утопической одежды» (2004-2013), художницы вместе с участницами проекта с помощью штопки и починки старых и изношенных предметов гардероба работали с тревожащими, травматичными историями, влияющими на жизнь героинь.

Знаковая работа группы — перформанс «Триумф хрупкости» (2002), в котором студенты военного училища маршировали к Вечному огню с белыми платьями в руках. Важной интенцией группы был пересмотр концептов слабости и хрупкости, манифестация уязвимости как силы. Художницы из «Фабрики найденных одежд» участвовали в российских и международных выставках и, получив широкую известность, просуществовали до января 2014-го года.


Предисловие Олеси Авраменко
и Гали Леоновой к книге Ноа Чарни "Стертые с холста. О женщинах, изменивших мир искусства"

существует доклад centre for women's justice (cwj). этот доклад показал, что за последние годы сотни мужчин‑полицейских в великобритании были обвинены в домашнем насилии, домогательствах и сексуализированных преступлениях в отношении женщин.

но большинство из этих мужчин‑офицерок сохранили свои работы, получили лишь «письменные предупреждения» или им дали спокойно уйти на пенсию с сохранением всех выплат.

также в великобритании были скандалы с whatsapp‑группами. когда вскрылись чаты британских полицейских‑мужчин, где они открыто делились фото обнажённых женщин, шутили про изнасилования, расчленение женщин и использовали расистские оскорбления, многие из них годами продолжали работать в органах.

ещё вспоминаю дела вейна кузенса и дэвида кэррика. это мужчины-офицерки, которые совершали серийные изнасилования и убийства женщин (как вейн кузенс, убивший сару эверард), годами имели кличку «насильник» среди коллег‑мужчин; на них поступали десятки жалоб, но руководство полиции игнорировало это и не увольняло их.

и мы видим контраст: когда мужчин‑полицейских, на которых поступают сигналы о сексуализированном насилии, полиция покрывает годами, а женщину‑детектившу, которая расследует насильственные преступления против детей и использует чёрный юмор или жёсткую феминистскую риторику, увольняют и пожизненно заносят в чёрный список. и мы, конечно же, сделаем вид, что это «чистая справедливость».

к слову, про чёрный юмор. когда мужчины так шутят, этому находят сто одно оправдание; когда женщина так шутит — оправданий нет, хотя часто чёрный юмор мужчин — это «шутки» о насилии над женщинами и детьми. в то время как рэйчел флетчер пошутила про комендантский час для мужчин, но, по всей видимости, то, что задевает мужское эго, куда хуже «шуток» мужчин про нападения, избиения, изнасилования и убийства женщин. хотя ведь можно было легко оправдать слова рэйчел флетчер тем, что в криминалистике и медицине давно доказано: сотрудницы экстренных служб и отделов по тяжким преступлениям используют чёрный юмор как психологический защитный механизм, чтобы не сойти с ума от ежедневного созерцания насилия. но она же женщина, а не мужчина — оправдания для мужчин.

и вообще, откуда взялась идея «комендантского часа для мужчин»?

флетчер не придумала это сама. это известная политическая гипербола. в 2021 году, после убийства сары эверард полицейским, член палаты лордов, баронесса дженни джонс, официально предложила с трибуны парламента ввести комендантский час для мужчин с 18:00.

она сделала это, чтобы показать абсурдность ситуации, когда патриархальное общество всегда требует от женщин сидеть дома по вечерам ради своей безопасности, вместо того чтобы контролировать агрессивных мужчин.

флетчер использовала эту же саркастическую метафору в разговоре с коллегами. однако мужчина‑сержант заявил, что это «оскорбило его как мужчину». в итоге эго мужчины‑полицейского оказалось для комиссии важнее, чем многолетняя эффективная работа женщины‑детективши по защите детей.

к слову, комендантский час для женщин существует, как кажется, на протяжении всего патриархального строя. если не на уровне закона, то на том уровне, что женщин с детства учат: у них на пребывание вне дома есть определённые часы — когда они могут находиться вне дома и когда уже нет. и, естественно, в случае, когда женщина в «запрещённое» для неё время находится на улице и незнакомый мужчина подвергает её насилию, всю ответственность и вину за мужское насилие перекладывают на пострадавшую женщину, а мужчина, как и весь мужской пол, снова свободны от всего. у них нет никакого комендантского часа ни в каком виде, и полную ответственность за свои действия они никогда не несут.

ральф фасолд в книге «социолингвистика языка» подчёркивает, что язык и культура особенно несправедливы по отношению к женщинам, представляя их как маркированный вариант, — хотя с биологической точки зрения как раз мужчина является маркированным. если две х‑хромосомы определяют женский пол, то две у‑хромосомы не дают ничего. подобно лингвистическим маркерам «‑s», «‑es» или «‑ess», у‑хромосома ничего не значит, если не присоединена к базовой форме — к х‑хромосоме.

развивая эту мысль в другом месте, фасолд отмечает, что девочки рождаются с полностью женским телом, тогда как мальчики рождаются с модифицированным женским телом.

фасолда также интригуют виды, у которых есть особи, не участвующие в размножении, — например, медоносные пчёлы и муравьи‑листорезы. размножением занимается матка и относительно небольшое число самцов; рабочие особи — это стерильные самки. поскольку они не размножаются, говорит фасолд, у них нет причин быть того или иного пола, поэтому они, так сказать, по умолчанию оказываются женского пола.

в завершение своего рассуждения фасолд указывает, что, если бы язык отражал биологию, учебники грамматики предписывали бы использовать «she», когда речь идёт о женщинах и мужчинах вместе, а «he» — только применительно к конкретно мужским референтам. но этого не происходит.

– deborah tannen, «marked women, unmarked men».

#записки_неизвестной
Когда мужчина проявляет к вам внимание романтического толка, к нему надо относиться как к мошеннику, который хочет украсть у вас деньги, время и прочие ресурсы. Ведь, как уже писали многие феминистки, механизм "романтической любви" изначально устроен так, что мужчина в любом случае оказывается в выигрыше, а женщина всегда проигрывает и тратит свою жизнь на достижение навязанных обществом целей.

Cтереотипы поддерживают сами себя. Поэтому как только они становятся частью личной или общественной навигационной системы, стереотипы начинают определять личное поведение или стиль общества. Все это подкрепляет «правдоподобие» стереотипа и еще глубже внедряет его в сознание. Стереотипы – это не просто отражения системы убеждений общества, само их существование влияет на поведение членов общества. Это может быть либо отношение общества к группам, с которыми связаны стереотипы, или поведение самих членов этих групп.

Учитывая, что непрерывно делающий прогнозы мозг повсюду ищет правила, стереотипы принимаются как готовая направляющая система в отношении тех, кто, например, занимается наукой. Автоматически сформированный на основе стереотипа предварительный прогноз будет определять, кто не может заниматься наукой, и поддержит убеждение, что этот кто-то просто не имеет способностей. Если эти люди пойдут в науку, то процессы обратной связи породят систему предупреждения, которая негативно повлияет на их производительность. В результате предварительное предсказание «не может заниматься наукой» подтверждается, влияние системы предупреждения об ошибках усиливается, и предсказание сохраняется в неизменном виде.


Джина Риппон
Гендерный мозг. Современная нейробиология развенчивает миф о женском мозге

«Материальным реле, связывающим каждый отдельный мозг и общество, индивидуальное поведение с социально-экономическим содержанием, служит речь – не лингвистическое понятие «языка», а психологическое (или психолингвистическое) понятие речевого общения. Если кибернетика широко распространяет понятие «информация» и на животных, и на машины, то в передаче информации между людьми есть некий специфический фильтр, которого нет у животных и машин и которым кибернетика не занимается. А именно информация между людьми проходит через фильтр доверия и недоверия. Информация может быть абсолютно истинной и полезной и все-таки остаться не принятой, не пропущенной фильтром. И наоборот, информация может быть ложной и вредной, но принятой в силу открытости для нее шлюза доверия. Информационными тут подразумеваются две ее формы, несколько отличающиеся друг от друга в человеческой психике: побудительная (приказ, совет, просьба, запрещение, разрешение в отношении тех или иных действий) и констатирующая (информация о фактах). Можно ли их как-либо свести одну к другой? Да, в конечном счете, и информация о фактах служит побуждением к тому или иному действию или воздержанию от действий. Естественно, что фильтр недоверия сильнее выражен при первой форме побуждения, чем при второй. Получив инструкцию, указание действовать, мы первым делом вольно или невольно сверяем свою реакцию с выяснением лица того, кто нас побуждает».

Учебник – текст авторитарный, у ученика не может возникнуть сомнение по поводу того, чему он учит, и тем более по поводу того, что в нем представлено как «известное». Фильтр недоверия в этом случае отключен.

Представляется не менее важным в контексте учебных дел и следующее замечание Поршнева: «Характерно, что в онтогенезе, на протяжении жизненного развития индивида, суггестия имеет неизмеримо большую власть над детьми (достигая кульминации в 8—10-летнем возрасте), чем над взрослыми».

Подведем итоги. На этапе наибольшего доверия и наибольшей подверженности внушению ребенок посредством школьного учебника оказывается встраиваемым в реальность, конструируемую учебником. Мир зайцев и волков с их непростыми отношениями, мир плиточников и огородников, парадов и керосина, мир с Марианской впадиной и Джомолунгмой – та реальность, с которой придется иметь дело подросшему с начала века россиянину. Посредством каких коммуникативных практик и какого опыта он будет создавать собственный мир, как и когда он включит фильтр недоверия по поводу полученных из школы бессвязных заготовок реальности, пока неизвестно.


Светлана Адоньева
Символический порядок

Унификация школьных программ и государственный контроль над созданием школьных учебников всегда совпадали с усилением властной вертикали государства. Отечественная история ХХ века дает тому яркие примеры. Но меня в этой коллизии с учебниками занимает не столько история, сколько суггестия (внушение). Школьный учебник устроен так, что «новый материал» – то есть собственно знание – поясняется на известном материале, уже освоенном школьником. То, что я пересказывала выше, назвав это «миром учебника», расположено в зоне «известного», а следовательно, представляемый учебником мир принимается учащимся без критики и сопротивления.

Посредством учебника школьнику внушается определенная реальность, что и делает его «креатурой государства». Учебник работает подобно штырю, вставляемому в голову в фильме «Матрица», или пилюле у Станислава Лемма. Для объяснения механизма, посредством которого человеку внушается реальность, удобно воспользоваться понятием пресуппозиции.

Понятие это обычно используют со ссылкой на Г. Фреге, по которому пресуппозиция (то же – презумпция) обозначает такой компонент суждения, который должен быть истинным, чтобы предложение имело в данной ситуации истинностное значение. Предложение «Филипп знает, что столица США – Вашингтон» истинно, и это зависит от географических познаний Филиппа, а предложение «Филипп знает, что столица США – Нью-Йорк», с ложной пресуппозицией, не может быть ни истинным, ни ложным, так как оно бессмысленно. Эти хрестоматийные примеры обнаруживают большие возможности в использовании понятия пресуппозиции. Термином «пресуппозиция» может быть обозначена та неоднородная область знаний и убеждений, которая обеспечивает возможность коммуникации. Суггестивную функцию пресуппозиции можно обнаружить в той ее характеристике, которая была также отмечена семантиками: пресуппозиции не подвергаются отрицанию в общеотрицательных предложениях. Предложения «Филипп знает, что столица США – Нью-Йорк» и ««Филипп не знает, что столица США – Нью- Йорк» содержат одну и ту же пресуппозицию «столица США – Нью-Йорк»[36].

Но если мы продолжим разбирать этот хрестоматийный пример, мы убедимся, что Филипп должен знать гораздо больше, чем то, что названо лингвистами. Он также должен знать, что такое города и что столицы – это города особого рода. Они как-то связаны с государством. И о государствах Филипп тоже должен знать. И все эти познания, напрямую не представленные в высказывании, составляют то фоновое знание, которое поддерживается нашим утверждением об истинном или ложном знании Филиппа. То обстоятельство, что пресуппозиция не подвергается отрицанию в отрицательных предложениях, а также то, что к ней нельзя задать вопрос (сначала придется задать вопрос о знаниях Филиппа), определяет ее суггестивную мощь.

Так же устраивается отношение между новым и «известным» в учебнике. Мы можем определить рост волка на основании составленного зайцем графика, но сама практика измерения роста в дверном проеме, а также составления графика роста по годам, а также и то, что рост волка увеличивался за годы с 20 до 80 сантиметров (!) составляют условия задачи, то есть составляют пресуппозицию. В условиях нельзя усомниться, так как в этом случае задачку невозможно решить.

Мы можем определять площадь прямоугольника, но практика выбора садового участка (а значит, это участок, не прилегающий к дому, видимо, садоводство), а также то, что волк и заяц будут иметь один общий участок, то есть они не антагонисты вовсе, – все эти сведения о мире расположены в пресуппозиции. Можно усомниться в правильности арифметической процедуры, невозможно – в условии.

Для того чтобы объяснить, как работает внушение через учебник, я приведу отрывок из статьи замечательного советского историка, социолога и психолога Б.Ф. Поршнева, написанной им в начале 1960-х годов:

Интервьюер: А что значит «спокойно»? Вы рассказали ему о процедуре, о том, что это будут гормоны, потом наркоз, операция, и он даже не спросил, зачем вам это надо?

Информантка: Нет, он спрашивал - зачем? Интервьюер: Что вы ему ответили?

Информантка: Я говорю: «Ну, во-первых, помочь людям, которые не могут иметь детей, во-вторых, финансовое вознаграждение». Интервьюер: Он не предложил сам заработать необходимую сумму? Информантка: Нет. Я уже ходила в эту программу. . . Первый раз он даже был не в курсе, я ему потом рассказала, потому что мы были в ссоре. . . Он тогда ушел и не особо много давал финансов, мне же надо было на что-то существовать, а просить деньги у его мамы я тоже не могу. И у своих родителей. Я такой человек, я не могу просить деньги, когда я могу их сама где-то заработать. Если я, допустим, сама воспитывала дочь одна и не просила у родителей деньги, они платили за квартиру, кормили, грубо говоря, какие-то такие моменты, за садик, одеть ребенка, какие-то подарки, развлечения - это все я сама. И я так не могу. Сказать: «Дай мне на продукты». И так далее. У меня была мечта пройти обучение по бровям крупное, я же не буду просить деньги на это.

Такое поведение, как ни парадоксально, облегчает принятие решения, поскольку освобождает женщин от необходимости объяснять или оправдывать свой выбор перед партнером. Лишь две женщины заявили, что отказались бы от донации, если реакция партнера была бы негативной, остальные сообщили, что мнение супруга не играет определяющей роли в данном вопросе.


Ирина Полякова, Анастасия Швецова, Эльвира Сыманюк
Социальная природа объяснительных моделей в практике донорства ооцитов

Большинство информанток, отвечая на вопрос о мотивах, побуждающих к участию в донорских программах, говорят о двух ведущих мотивах, которые в разной степени сочетаются между собой: финансовом и альтруистическом.

Семеро информанток первым и основным мотивом отметили финансовое вознаграждение. Практически все опрошенные сообщили, что руководствовались также желанием помочь: «помочь людям стать родителями», «помочь женщинам, которые не могут забеременеть со своей яйцеклеткой»; «помочь появиться новой жизни». Только пятеро респонденток заявили, что готовы на донорство ооцитов без оплаты, при этом официально в клинике никто из них не отказался от гонорара.

Помимо этого, женщины отмечают в качестве «бонусов» донации возможность пройти полное медицинское обследование (4 человека); возможность дополнительной деятельности, выходящей за рамки привычной жизни (6 человек); возможность собственного развития и улучшение качества жизни семьи (3 человека); одобрение коллег на работе (4 человека); желание распространить свои гены, так как финансовая возможность родить и содержать своих детей пока отсутствует (1 человек).

Однако, как было отмечено во введении, вербализированные мотивы должны быть вписаны в социальные контексты донорства. Анализ интервью позволил нам выделить четыре объяснительные модели, позволяющие расширить понимание механики принятия решения о донорстве: стигматизация и анонимность; безучастность близкого окружения; женская солидарность; проработка травматичного опыта.

<...>

У 25 женщин из 29 есть супруги (партнеры), и все информантки сообщили им о своем намерении стать донором ооцитов. Спектр реакций партнеров - от равнодушной до пассивно-поддерживающей.

Интервьюер: Когда вы рассказали ему [партнеру] об этом, у него были какие эмоции? Он удивился?

Информантка: Удивился как бы, наверное, больше не от того, что я хочу сдать, и типа «ой», а больше, что типа: «Блин, бесплатное обследование от медицинского центра». Ну все наслышаны об этом, про денежное вознаграждение тоже, ну, это было в шуточной форме все обыграно, да, потому что мы такие с ним. Если о каких-то серьезных вещах, в плане что он как бы понимает, то есть я дала ему понять, все рассказала.

Интервьюер: Нет у него опасения, что вы сейчас отдадите свои яйцеклетки, а потом сами не сможете родить?

Информантка: У него нет такого. . . Я не интересовалась, на самом деле, больше я об этом думала внутри себя, но я ни с кем тоже не делилась, с ним тоже не разговаривала (№ 8).

Равнодушие мужчин к решению их жен стать донорами ооцитов отражает пересечение гендерных стереотипов и динамики коммерциализации репродуктивных технологий. Анализ интервью показывает, что мужчины часто воспринимают такие решения как личный выбор женщины, не требующий их участия. Это может объясняться традиционным разделением гендерных ролей, согласно которым вопросы репродуктивного здоровья и медицинских процедур считаются сферой ответственности женщин.

При этом многие доноры связывают свое участие с необходимостью решения экстренных семейных проблем, что актуализирует вопрос экономической эксплуатации женского тела. Донорство становится способом получения дохода в условиях ограниченных экономических возможностей. Однако сами доноры редко рассматривают свое участие в программах через призму коммерциализации или неравенства, предпочитая говорить о помощи бесплодным парам, при этом объективно их телесный вклад становится элементом рыночных отношений.

На вопрос интервьюера «Предложил ли Ваш супруг/партнер заработать самостоятельно денежные средства, равные вознаграждению за донорство, чтобы Вы не рисковали своим здоровьем?» ни одна женщина не ответила утвердительно. Равнодушие мужчин, вопреки ожиданиям, не вызывает у женщин недовольства. Оно воспринимается как привычное проявление гендерной роли, где мужчина отстраняется от «чужой» сферы.

Интервьюер: И как он [супруг] отреагировал [на решение о донорстве ооци-тов]?

Информантка: Спокойно вообще.

Мона Эльтахави обладает для этого достаточной отвагой. Когда мы сидели в кафе, она достала телефон и показала мне статью о себе, которую опубликовала одна египетская газета. В арабском тексте она названа «секс-активисткой». «Это все равно что назвать шлюхой», – поясняет моя собеседница. Здесь же размещена ее довольно давняя фотография в наручниках – с тех времен, когда ее арестовали и судили. «Таким образом мне напомнили: «Мы уже проделали это один раз и можем повторить», – говорит она.

= Дефлорация – не единственный путь превращения девушки в женщину, какой бы вес мы ни придавали первому сексуальному акту

«Так исторически сложилось, что насаждение понятия девственности позволяло держать в узде и при необходимости наказывать женщин», – констатирует Шехтер. В таких странах, как Египет, женщины, подобные Моне Эльтахави, регулярно сталкиваются с подобным отношением. При этом они активно сопротивляются тем, кто пытается унизить их человеческое достоинство и судить их исключительно по состоянию их гениталий.

Однако даже в США многие люди продолжают верить в существование такого призрачного явления, как девственность, и считать, что ее наличие можно точно установить. Ей продолжают придавать значение, считают ее важной. А значит, мы продвинулись по пути прогресса не так далеко, как нам кажется.

Держась за старый миф о невинности и настаивая на том, что у этого феномена есть физиологическое подкрепление, мы тем самым препятствуем развитию женщин, продолжаем внушать им, что существуют правильные и неправильные способы выражения собственной сексуальности. Мы побуждаем их к лицемерию и обману, потому что только таким образом можно адаптироваться в обществе, слиться с общей массой – или, прямо скажем, выжить.


Люкс Альптраум
Притворство
Почему женщины лгут о сексе и какая правда за этим скрывается

До середины XX века о «мужской невинности» никто особо не говорил. Девственность как термин применялась преимущественно к женщинам. Мужчины, правда, могли хранить целибат.

И все же два этих понятия нельзя приравнять друг к другу: обет целибата предполагал воздержание от секса, даже если берущий на себя это обязательство мужчина когда-то состоял в интимных отношениях. Этот обет можно было принять, а через какое-то время от него отказаться. В отличие от девственности целибат никогда не определял достоинство личности. Это было скорее формой поведения, а не определенной поворотной точкой, меняющей судьбу человека. Хотя для характеристики человека очень полезно знать, какие он берет на себя обязательства. Странно, что это слово вышло из употребления, в то время как понятие девственности перешагнуло рамки пола. Возможно, на его социальное долгожительство повлияло то, что с его помощью можно было регламентировать жизнь женщины, контролировать ее тело и поступки.

Ханна Бланк заявила в разговоре со мной, что девственность – это лишь малая часть комплексного представления о «нормальной» сексуальности. «Но при этом она тесно связана со всеми другими составляющими этого мифа», – считает эксперт. То, как мы судим о женской чистоте, напрямую соотносится с нашими представлениями «о наслаждении, о взаимном согласии в сексе, о привлекательности, о том, какие практики «считаются» или «не считаются» сексом, какие допустимы или недопустимы». Неудобная правда состоит в том, что стереотипам непорочности уделяют особое внимание те, кто ассоциирует девственность преимущественно с физиологическими явлениями (на самом деле это фикция). Именно такие мифы оказываются по сути своей глубоко «антиженскими».

Конечно, лишь американки не особо сталкиваются с самыми неприятными последствиями культа непорочности. Вряд ли государство санкционирует всеобщее тестирование на девственность или операции на гениталиях, призванные уменьшить получаемое женщиной удовольствие от интимного общения. Кроме того, несмотря на огромные усилия, предпринимаемые консервативными и религиозными пропагандистами, статистика показывает, что большинство людей не согласны воздерживаться от секса до брака.

Так почему же мы продолжаем оперировать многочисленными женоненавистническими понятиями? Мы все еще верим, что девственность (или ее потеря) определяет те или иные человеческие характеристики. Мы все еще убеждены, что в женском организме есть физиологический признак, с помощью которого можно что-то «доказать». Мы все еще считаем, что девственность реальна – и поскольку мы в это верим, то оказываемся в непростой ситуации.

= Пора развеять миф о девственности и веру в то, что у этого явления есть физиологическое подтверждение

Общество не очень-то жалует представительниц прекрасного пола, осмеливающихся во всеуслышание сказать неудобную правду, идущую вразрез с общепринятыми правилами. Женщин, говорящих об этом откровенно и громко, часто высмеивают, стыдят, сторонятся. «Вранье ради того, чтобы выжить в насквозь лживой среде, становится просто актом самосохранения», – утверждает Шехтер. Те, кто объявляет миф о девственности обманом, обрекают себя на одиночество, непонимание и упреки со стороны окружающих. Не всякий готов к таким испытаниям.