Даже академическое сообщество Викторианской эпохи осознавало, что научное знание сконструировано обществом. Более чем за три десятилетия до того, как Дарвин опубликовал «
Происхождение человека и половой отбор», дальновидный эрудит Уильям Уэвелл, который среди других выдающихся достижений подарил английскому языку слово «ученый», предостерегал от подобных суждений в одном из своих многочисленных философских размышлений о науке. «На всем лице природы лежит маска теории… Большинство из нас не осознают нашей вечной привычки читать на языке внешнего мира и переводить по мере прочтения».
Что делает эту маску такой прочной, так это ее невидимая природа. Все мы культурно обусловлены тем, что интерпретируем мир в рамках понимания, которое является одновременно глубоко укоренившимся и очень личным. Чтобы выйти за пределы системы безопасной уверенности, сначала необходимо признать, что эта маска существует. Затем стать достаточно смелыми, чтобы, несмотря на возникший дискомфорт, продолжить свой путь.
Биологическим наукам потребовалось много времени, чтобы осознать свои промахи. Феминизм сыграл в этом ключевую роль. Первая волна начала расти под конец карьеры Дарвина, и его теория полового отбора подверглась нападкам со стороны пионеров равноправия. Через четыре года после публикации «
Происхождения человека» американский священнослужитель и ученая-самоучка Антуанетт Браун Блэкуэлл опубликовала книгу
«Пол в природе», в которой она утверждала, что Дарвин неверно истолковал эволюцию, придав «чрезмерное значение особям, которые эволюционировали по мужской линии». Она предположила, что чем более сложен и развит организм, тем большее разделение труда между полами, поскольку самки всегда эволюционируют наравне с самцами. Конечным результатом является «органическое равновесие в физиологическом и психологическом равенстве полов».
И Блэкуэлл в этом оказалась не одинока. Группа женщин-интеллектуалок, занимавшихся самообразованием, прочитали работу Дарвина и признали, что представительницы женского пола были маргинализированы и поняты неправильно. Но эти ранние феминистские голоса научный патриархат проигнорировал. В Викторианскую эпоху наука была прерогативой «рационального пола». Как иронично заметила Сара Блаффер Хрди, влияние этих феминистских предшественниц на основную эволюционную биологию можно выразить одной фразой: «Неизбранная дорога».
К счастью, голос Хрди, наряду с другими учеными-феминистками двадцатого века, был наконец услышан, хотя и после продолжительных криков. Эти женщины получили эгалитарное образование и связанную с ним интеллектуальную уверенность, что позволило им противостоять второй волне научного сексизма, распространяемого печально известными неодарвинистами-биологами-эволюционистами и психологами. Их новаторская работа помогла осуществить радикальный сдвиг в нашем понимании не только того, что значит быть самкой, но и самой эволюционной теории.
С некоторыми из этих ученых-первопроходцев вы познакомились на страницах этой книги. Есть, конечно, много других людей, всех полов и гендеров, которые могли бы быть сюда включены. Благодаря их бесстрашной логике мы вышли за рамки жесткого детерминистского взгляда на пол, чтобы оценить, что пластичность развития и вариативность поведения подпитывают эволюцию самок так же интенсивно, как и эволюцию самцов. И что механика, управляющая этой эволюцией, представляет собой сложную смесь естественного, полового и социального отбора. В дополнение к конкуренции между самцами и выбору самки, очевидно, что конкуренция между самками за партнеров и ресурсы, выбор самца, стратегическое сотрудничество самки с обоими полами и половая антагонистическая коэволюция – все это может влиять на успех спаривания.
Я искренне не понимаю, почему имена наиболее публикуемых и плодовитых из этих революционных ученых – Сара Блаффер Хрди, Патриция Говати, Жанна Альтманн и Мэри Джейн Уэст-Эберхард – наряду с другими не получили более широкого признания за научное и культурное влияние своих работ. На мой взгляд, они заслуживают того, чтобы быть такими же знаменитыми, как их коллеги-мужчины – Роберт Триверс, Ричард Докинз, Стивен Джей Гулд и др. Но по какой-то причине, несмотря на то что их идеи теперь вплетены в современное эволюционное мышление, женщины – авторы этих смелых новых перспектив по-прежнему относительно незаметны.
Во время одного из наших многочисленных долгих телефонных разговоров Говати, чья работа успешно разоблачила и попыталась заменить бóльшую часть предрассудков, которые преследуют эволюционную теорию, почти со слезами благодарила меня за интерес к ее работе, посетовав: «Я стану знаменита посмертно». Надеюсь, моя книга поможет этим инновационным мыслителям получить признание, которого они заслуживают.
Маска теории действительно спадает, но предстоит еще много работы. Корни столетнего шовинизма укоренились в самих строительных блоках эволюционной мысли. Парадигма Бейтмана продолжает преобладать в научной литературе, практически без ссылок на опубликованную эмпирическую критику Говати и других ученых. Учебники, используемые для обучения следующего поколения эволюционных биологов, по-прежнему ориентированы на устаревший мужской взгляд на половой отбор. Анализ, проведенный в 2018 году, показал, что изображения самцов и самок в учебниках по эволюции по-прежнему укрепляют стереотипные половые роли и «не отражают изменений, происходящих в научном сообществе».
Предвзятость таится и в самом языке. Недавнее исследование показало, что авторы по-прежнему используют «активные» слова (агрессивные, динамичные и т. д.) для описания самцов и «пассивные» (тихие, статичные и т. д.) для описания самок – у самцов есть «адаптация», а у самок «контрадаптация». Другими словами, самцы действуют, в то время как самки лишь реагируют на их действия. Стереотипные ярлыки – «заботливые» самки и «конкурентоспособные» самцы – по-прежнему мелькают в академической литературе, как если бы они были неопровержимыми фактами, не нуждающимися в дополнительных ссылках для оправдания их использования.
Намеренно или нет, но исследования по-прежнему направлены на самцов. «Типовые образцы», которые определяют вид и наполняют огромные библиотеки в музеях естественной истории мира, сильно смещены в сторону самцов. В мире, где живой вид становится все более редким, эти фаршированные, вяленые и маринованные архетипы формируют основу для исследований, а отсутствие проектов, посвященных самкам, проецирует дальнейший андроцентрический перекос в будущее эволюционной биологии, экологии и охраны природы. Работа Патриции Бреннан, документирующая разнообразие влагалищ и клиторов, является крайне необходимой инициативой, но остальные части самок нуждается в такой же каталогизации, как это сделано в отношении самцов.
В лабораторном изучении живых животных многие исследователи избегают использования самок. Считается, что наши «путаные гормоны» усложняют работу – с самцами проще. Этот коварный миф – абсолютная чушь.
Нет убедительных доказательств того, что цикл эструса вызывает бóльшие эндокринные изменения уровня эстрогена, чем это наблюдается с тестостероном самцов. Гормоны самок ничуть не хуже.
Используемые самки также не обязательно являются репрезентативными. Нейробиолог из Гарварда Кэтрин Дюлак рассказала мне, как маленькие белые мыши, которые составляют основу многих лабораторных исследований, были одомашнены шовинизмом. В дикой природе самки мышей так же агрессивны, как и самцы, – они нападают на незнакомых ухажеров и пожирают детенышей. Но их агрессивный характер искоренялся на протяжении многих лет, чтобы получилось образцовое животное, которое демострирует «какой должна быть самка». Эта фальшивая самка затем формирует модельную основу для многих лабораторных поведенческих и нейробиологических исследований. Исследования диких, а не лабораторных животных могут быть сложнее с точки зрения финансирования и полевых работ, но, как скажут вам Лорен О’Коннелл (и ее лягушки-древолазы, которых она изучает в аспекте родительства) или Дэвид Круз (и его однополые ящерицы), для изучения неискаженной системы необходимо приложить усилия.
