Уравнение оптимизма

Суррогатное материнство как социальная практика подразумевает наличие множества акторов: суррогатные матери; доноры гамет; потенциальные родители, обращающиеся к услугам доноров и суррогатных матерей; медицинские и юридические инстанции, модерирующие эти процессы. Родители могут обращаться за помощью к специальным агентствам, кураторам или же работать с суррогатной мамой напрямую, и этот опыт будет очень сильно различаться. Степень близости общения родителей и суррогатной мамы также может варьироваться. Отметим, что при использовании ВРТ (вспомогательных репродуктивных технологий)происходит проблематизация и переопределение биологических и социальных компонентов родства. В результате материнство и родительство перестают быть четко определенными концептами, и формируется концепция дисперсного родства

Способы легитимации коммерческого суррогатного материнства в России базируются на дискурсивной практике отрицания определения сурматеринства как формы «продажи детей» и вместо этого — на акцентировании идеи генетического родства и законности подобного формата ВРТ.

В исследовании рынка донорских гамет родство подчеркивалось через социальные аспекты (возникающую эмоциональную привязанность во время беременности и практики заботы), а также имитацию генетического родства (подбор похожих на мать доноров и наличие генетического материала отца).Опыт суррогатного материнства зависит от множества факторов: от страны, от условий программы, от социально-экономического статуса участников этого процесса.

Академическая литература фиксирует контрастные нарративы в опыте суррогатных матерей. С одной стороны, существуют исследования, героини которых описывают высокую степень удовлетворенности и выражают готовность к повторному участию. С другой стороны, есть работы, которые акцентируют внимание на том, что суррогатная мать может быть вынуждена перебарывать возникшую эмоциональную связь между ней и ребенком, послеродовую депрессию, непринятие окружением (в том числе партнером и своим ребенком), экономические проблемы, а также постоянный страх за здоровье ребенка. В этнографических работах, изучавших опыт суррогатных мам в России, также отмечаются эмоциональные трудно-сти и различные формы дискриминации, с которыми столкнулись женщины.

В контексте опыта суррогатного материнства часто упоминается концепция «эмоциональной работы». Во-первых, отмечается, что суррогатная мама проводит «обратную» эмоциональную работу, блокируя свои эмоции, чтобы избежать привязанности к ребенку. Во-вторых, она проводит «прямую» эмоциональную работу, встраиваясь в необходимый дискурс о женском теле, находя тем самым баланс между заботой и дистанцией по отношению к ребенку. В этом же исследовании указывается особый способ взаимодействия женщин со своим телом, в котором они «настраивают» его под необходимые форматы: усмиряют свои эмоции, борются с гормонами и прочее.

Внутри этой эмоциональной работы стоит выделить ту особую роль, которую для суррогатных матерей играет их отношение к родителям ребенка: очень часто женщины сами хотят близкого контакта с генетическими родителями. Разрыв этого контакта приносит им боль, иногда даже большую, чем разрыв контакта с ребенком. Беренд пишет об особом «языке любви» суррогатных матерей: уважение к своему опыту, привязанность к генетическим родителям, альтруизм становятся определяющими моментами, которые они используют, чтобы отделить свой труд от рыночного. Эти характеристики особенно сильно проявляются в безвозмездном суррогатном материнстве, но могут найти свое отражение и в коммерческом.

Суррогатное материнство — не единственная сфера, где эмоции становятся объектом управления, однако контекст репродуктивного труда привносит в эту работу беспрецедентную этическую сложность и телесную вовлеченность. Отметим, что и донорство ооцитов как смежная область репродуктивного труда также сопряжено с интенсивной эмоциональной работой по конструированию альтруистической мотивации и управлению отношениями с генетическим материалом

Гафизова Наталья Борисовна
Цалко Екатерина Олеговна
Репродуктивные установки мужчин (на примере Ивановской области)

Фокус-групповое интервью позволило установить, что идеальная семья в восприятии жителей Ивановской области - это полная (с двумя родителями) семья, где есть взаимопонимание и общие интересы супругов; это семья с дуальным взаимодополняющим родительством - где отец и мать полноправные родители, в равной степени участвующие в воспитании детей.

Однако опрос показал, что представления об идеальном и желаемом количестве детей в семье у жителей региона расходятся. Семья без детей является идеальной для 1 . 4%, желаемой -для 2.2%, с одним ребенком - для 21.7% и 23.8%; с двумя детьми - для 60.6% и 56.9%, с тремя детьми - для 12.2% и 13.4%, с четырьмя детьми и более - 3.9% и 3.3% соответственно для мужчин и женщин. У мужчин в сравнении с представлениями женщин наибольшее расхождение касается семьи без детей - мужчин, желающих иметь такую семью, больше на 1.2%, -и двухдетной семьи - мужчин, желающих иметь такую семью, меньше на 3.5%. Среди мужчин установки на бездетность выше, чем в целом по выборке, в два раза, и выше установка на мало-детность - на 3.7%.

Установки на количество детей должны подтверждаться действиями и наличием соответствующих планов по рождению, поэтому обратимся к анализу планов по рождению ребенка (первого, последующего). Для этого респондентам был задан вопрос: «Собираетесь ли Вы иметь ребенка (первого, второго, последующего) в ближайшие 3 года?». В целом по выборке решение отложить деторождение отметили 26.6% жителей региона, мужчин - 28.1%. Затруднились с ответом 17.8% жителей и 19.6% мужчин. Среди затруднившихся с ответом и откладывающих деторождение преобладают молодые со средним и высшим образованием жители городских округов. По всей вероятности, это их вполне рациональное решение, обусловленное необходимостью устроиться в жизни - создать семью, сделать карьеру.

Рассмотрим теперь причины отказа от рождения ребенка. По выборке преобладают причины, связанные с профессиональной сферой и материальным положением, - отсутствие работы (38.6% по выборке, 41.5% - мужчины), не с кем будет оставить ребенка (35.1% по выборке, 32.7% - мужчины). 2/3 жителей региона в целом и мужчин очень мешают материальные трудности и неуверенность в завтрашнем дне. Среди причин, связанных с семейной сферой и доступом к услугам, наибольшее влияние оказывают боязнь ущемить интересы имеющихся детей (23.1% по выборке, 21.4% - мужчины), трудности совмещения работы и ухода за детьми, двойная нагрузка (31.5% по выборке, 31.6% -мужчины). Таким образом, для мужчин Ивановского региона, так же как и для всех его жителей, важно, чтобы дети рождались в материально благополучной семье, способной обеспечить им качественный досуг.

Полученные в рамках анкетирования данные коррелируют с мнениями участников фокус-групп в отношении вопроса: «Есть ли в Вашей семье или семье Ваших знакомых/родных те, кто принял решение пока не рожать ребенка? Как Вы думаете, почему они приняли такое решение? Какие соображения, причины побудили их к этому?». Приведем наиболее типичные ответы: «Есть такие. Отсутствие материального достатка. Неуверенность, что будет работа и достойная зарплата» (Максим, 35-39, двое детей, село, Комсомольский район); «Деньги. Отсутствие перспективы» (Антон, 30-34, город Комсомольск), «Нет материальных средств» (Александр, 40-44, трое детей, село, Юрьевецкий район); «нет уверенности, что прокормишь» (Алексей, 20-29, город Иваново); «есть такие, хотят только для себя, а есть у кого проблемы с жильем, или зарплаты маленькие» (Артем, 30-34, четверо детей, село Аньково Верхнеландеховского района); «Все упирается в деньги. И так приходится подработки брать» (Михаил, 35-39, двое детей, село Аньково Верх-неландеховского района); «может, бедствовать не хотят» (Сергей, 25-29, четверо детей).

В отличие от женщин, мужчины чаще связывали желание отложить рождение ребенка с экономическими соображениями - нестабильностью материального положения, низкими зарплатами, жилищной неустроенностью, тогда как женщины отмечали и психологический фактор - желание «пожить для себя» и фактор здоровья и возраста.

Когда канадская писательница Маргарет Этвуд училась в Гарварде в 1960-х гг., она уже успела заявить о себе как о поэте. Одна из ведущих библиотек современной поэзии, библиотека Ламонта, находилась прямо в университетском кампусе; это было бы большим преимуществом, если бы Этвуд не запрещали туда входить. Она могла попросить для себя книги, если знала, что именно ей нужно, но не имела права ходить среди стеллажей. Единственная причина заключалась в том, что она родилась женщиной. До 1967 г. женщинам не разрешали входить в библиотеку Ламонта, и Этвуд приходилось смотреть на то, как студенты, не обладавшие ее талантом и даже не слишком интересовавшиеся поэзией, бродили по библиотеке, а ей приходилось оставаться за порогом. И в довершение ко всему гарвардская кафедра английского языка не принимала на работу женщин-преподавателей – дурацкий обычай, который осложнял будущее Маргарет. Если тебе пришлось пройти через подобное, это будет трудно забыть.

Через несколько лет, в 1979 г., Этвуд отправилась в Афганистан. Там ее познакомили с человеком по имени Абдул, который пригласил ее к себе домой на чай. Когда они шли к дому Абдула, писательница была поражена большим количеством женщин с закрытыми лицами, которые встречались им по пути: в то время для западного человека видеть подобное было непривычно. Абдул принял ее по-дружески и показал свои свадебные фотографии. Этвуд изумилась, увидев, что жены Абдула в альбоме нет – зачем же было делать такие снимки? На семейных фотографиях, висевших в гостиной, не было и дочерей Абдула. Женщины были стерты из реальности.

Пять лет спустя благодаря программе немецкого правительства Этвуд оказалась в Западном Берлине. Она была в отчаянии, потому что потратила семь месяцев на роман, но так и не смогла написать его до конца, и хотела все бросить. Этвуд требовалась новая идея, которая позволила бы ей выбраться из тупика. Она вспомнила, как женщин в Афганистане стирали из реальности. Садясь каждый день за тяжелую немецкую пишущую машинку, Этвуд начала печатать роман, который она назовет «Рассказ служанки»[20], – антиутопию о мире, где женщины расчеловечены и используются исключительно в репродуктивных целях.

Но где будет происходить действие романа об антиутопическом мачистском мире? Этвуд знала: книга получится гораздо сильнее, если описываемые события будут разворачиваться не в каком-нибудь экзотическом месте типа Кабула, а в знакомой обстановке, поэтому задействовала свои воспоминания о Гарварде. Ей не нужно было ехать в Массачусетс. Сидя в комнате в Берлине, она совершенно четко представляла, что хочет изобразить. Этвуд по памяти воссоздала стены, которые окружали университетский кампус в Гарварде, только в «Рассказе служанки» на них висели трупы тех, кто осмелился пойти против диктатуры Галаада.


Хавьер Пенья
Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей

Несмотря на запрет, частота абортов оставалась высокой. В Москве на 1000 человек приходилось 9,7 абортов в 1925 году, 15,8 в 1926 году и 12 в 1939 году. В городах России их было 6,1 в 1926 году, 9,6 в 1938-м и 10,8 в 1939-м. А в сельской местности – 0,3 в 1926 году и 1,3 в 1939-м. Таким образом, к 1939 году, несмотря на запрет, частота абортов была выше, чем в 1926 году в период легализации. Многие из абортов, сделанных после 1936 года, были «чисткой», которую врачи проводили для женщин, поступивших в больницы с кровотечением после нелегальных операций. По оценкам одного демографа, после 1936 года только 10 % всех абортов, сделанных в больницах, были легальными абортами, произведенными по медицинским показаниям. Остальные 90 % составляли аборты, которые начались вне больницы: 30 % – нелегальные аборты и 60 % – непроизвольные выкидыши. Однако любая женщина, обратившаяся в больницу после 1936 года, с большой неохотой призналась бы в незаконном аборте, и вполне вероятно, что процент нелегальных абортов, с последствиями которых имели дело в больницах, был гораздо выше.

После 1936 года врачи наблюдали огромный рост числа женщин, страдающих от инфекций, перитонита, перфорации, кровотечений, хронических воспалений, сепсиса, бесплодия и других осложнений. Смертность от нелегальных абортов резко возросла. Проведенное в 1960-х годах исследование 1000 женщин в менопаузе показало пугающую распространенность нелегальных абортов после декрета 1936 года. Детородный возраст многих из этих женщин совпал с периодом запрета. Из способных к зачатию женщин только одна треть рожала детей, но никогда не делала абортов. Около 5 % делали аборт при каждой беременности, а более 60 % рожали детей и делали аборты. Среди женщин, делавших аборты, 28 % шли на это 1 раз, 23 % – 2 раза, а 49 % – 3 раза и более. В среднем у способной к зачатию женщины было около пяти беременностей, три из которых заканчивались абортом.

В конечном итоге репрессивные меры оказались бесполезными как для повышения рождаемости, так и для искоренения абортов. Нелегальные аборты не исчезли даже в период легализации, и многие женщины, несомненно, вернулись к подпольной практике готовых прийти на помощь врачей, акушерок и повивальных бабок. Данные убедительно свидетельствуют о том, что снижение рождаемости в 1938 году было связано с успехом в расширении женщинами сети нелегальных абортов. В отсутствие надежной контрацепции женщины продолжали использовать аборты, пусть и нелегальные, в качестве основного метода контроля рождаемости. И в результате они страдали, болели и умирали.


Венди Голдман
Женщины, государство и революция

В 1934 году С.Г. Струмилин, работая в органах бюджетной статистики, завершил грандиозный исследовательский проект по изучению рождаемости и младенческой смертности. Он собрал данные о 10 000 женщин за весь период их супружеской жизни, начиная с 1914 года. Выводы Струмилина оказали глубокое влияние на высшее руководство страны, поскольку они опровергли многие предположения, поддерживавшие государственную точку зрения на аборты. Во-первых, Струмилин отметил, что в период с 1914 по 1933 год количество браков неуклонно росло. Хотя это должно было привести к увеличению числа матерей на 2,5 миллиона и рождению по меньшей мере 750 000 детей, на самом деле рождаемость упала. Во-вторых, Струмилин показал, что по мере того, как семьи поднимались по социальной шкале от крестьян к неквалифицированным рабочим и квалифицированным промышленным рабочим, рождаемость в браке падала. Более того, плодовитость женщин, совмещавших наемный труд с воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства, была даже ниже средней. В-третьих, он предсказал, что если экономические цели будут достигнуты и в ближайшем будущем более 5 миллионов женщин войдут в состав рабочей силы, то можно ожидать, что рождаемость в городах сократится на 400 000 человек, т. е. почти на 10 %. К 1935 году в детородный возраст вступят женщины, родившиеся во время Первой мировой войны. Их и так было немного (из-за падения рождаемости во время войны), и еще большего снижения рождаемости можно было ожидать, когда эти женщины вышли бы на работу. Исследование Струмилина показало, что улучшение материального положения и восходящая мобильность приведут к снижению рождаемости.

Данные по бракам, рождаемости, абортам и социологии пациентов, делающих аборты, в совокупности дали однозначный ответ: во-первых, рождаемость падает и будет падать в будущем, а во-вторых, российские матери на протяжении своей репродуктивной жизни неоднократно прибегают к абортам, чтобы ограничить размер своей семьи.

Чиновники полагали, что падение рождаемости можно остановить, введя уголовную ответственность за аборты. Это предположение резко отличалось от прежней точки зрения государства, которое считало, что криминализация мало что может сделать для изменения сложных социальных условий, заставляющих женщин идти на аборт. Однако к 1936 году чиновники отказались от мысли о бесполезности репрессивных мер. Теперь они придерживались суровых взглядов юриста, который провозгласил: «Проект закона правильно предлагает применять уголовную репрессию к лицам, понуждающим женщину к производству аборта».

Закон 1936 года спутал используемый женщинами метод ограничения рождаемости в браке (легальный аборт) с их мотивами. Государство полагало, что, лишив женщин метода ограничения рождаемости, оно также устранит их мотивацию. Статистика вскоре доказала, что это убеждение глубоко ошибочно. Криминализация уничтожила возможность легального аборта для сотен тысяч женщин, но она так и не смогла убедить женщин вернуться к практике деторождения патриархальной крестьянской семьи. В итоге государству не удалось существенно повысить уровень рождаемости. Запрет привел к немедленному росту, но он продлился всего несколько лет. К 1938 году рождаемость снова начала падать, а к 1940 году она вернулась к уровню 1935 года, до введения запрета на аборты.

Не стоит путать так называемую «сексуальную революцию» с процессом сексуального освобождения. Настоящая сексуальная свобода будет возможна только когда мы разрушим связь между сексом и властью, когда в сексуальных взаимодействиях не останется властных компонентов.

Сексуальная революция никогда не подвергала сомнению паттерны власти между женщинами и мужчинами. Она боролась с патриархальной моралью, которая всегда поддерживала институт брака, гетеросексуальность и коитус. Патриархальная мораль служит поддержанию мужской власти над женской сексуальностью и репродуктивной функцией, в своих крайних проявлениях запрещая любую сексуальную активность, кроме супружеского соития с целью зачатия. На практике это всегда предоставляло мужчинам доступ ко многим женщинам, иногда открыто, как например среди мормонов с их многоженством.

Мораль никогда не заботилась о том, что секс используется как средство принуждения и насилия, потому что её задача как раз и состояла в поддержании мужской власти. Например, супружеское соитие исторически определялось как морально правильный акт, даже если он состоял в ночном изнасиловании жены. Лесбиянство и гомосексуальность объявлялись аморальными вне зависимости от того, были ли они частью любовных отношений между двумя взрослыми по согласию, или грубым насилием одного из партнеров над другим. Из-за своей сосредоточенности исключительно на формальных аспектах сексуального взаимодействия и избирательной слепоте к содержанию самого акта, патриархальная мораль служит дымовой завесой, отвлекающей внимание от настоящих проблем сексуального освобождения.

Сексуальная революция выступала против патриархальной морали без всякого представления о том, на что в действительности похоже сексуальное освобождение, и не сопровождалась анализом функций морали в поддержании мужской власти. Она просто переворачивала статичную и ригидную систему ценностей, объявляя здоровым, приятным и стоящим того, чтобы попробовать, все, что считалось аморальным или табуированным. Формально декларируя важность согласия, сексуальная революция игнорировала властные структуры, которые создают неравенство и делают подлинное согласие невозможным для женщин.

Настоящее согласие должно быть свободно от предварительных условий. Патриархальная идеология, запрещая или предписывая сексуальное поведение, жёстко задаёт одни его формы и почти не регулирует другие. Кроме того, согласие предполагает, что ни одна из сторон не находится в зависимости от другой — ситуация, невозможная там, где патриархальные институты делают женщин экономически, психологически и социально зависимыми от мужчин. Игнорируя это неравенство власти и довольствуясь иллюзией согласия, сексуальная революция воспроизводит тот же моральный кодекс, против которого выступает, поскольку не проводит чёткого различия между навязанным и выбранным сексуальным поведением.


Салли Рош Вагнер
Порнография и сексуальная революция: садомазохизм наносит ответный удар

И всё же самая впечатляющая викторианская брачная история - это отношения Джона Рескина и Эффи Грей. Простое изложение сухих фактов этого брака триггерит мужчин (робко надеюсь, всё же не всех и даже не большинство) с такой силой, что они приходят к поделившимся этим женщинам с личными, на этих женщин направленными оскорблениями. Ко мне, например, приходили - и очень известные блоггеры в том числе, после чего были, конечно, мною недоуменно и на веки вечные забанены - но сам факт!

Дело там, у викторианцев, было примерно в следующем. Юная Эффи Грей, шотландка из любящей, многочисленной, но переживающей постоянные финансовые трудности семьи, выходит замуж за Джона Рескина, авторитетнейшего историка искусств своего времени (он, например, открыл миру прерафаэлитов и написал "Камни Венеции"). Познакомился Рескин с семейством Грей, когда Эффи было десять, тогда же в неё "влюбился", но честно ждал достижения ею брачного возраста. Да, в те поры признаваться в подобном было ещё не опасно, как и свататься "после всего" к нимфетке (едва тринадцатилетней) Розе де ля Туш. Однако я забегаю вперёд.

Брак Эффи и Рескина за пять лет совместной жизни так и не был консуммирован. Рескин на суде утверждал, что, увидев жену обнажённой, он испытал отвращение к её телесному уродству. Что, к счастью, желаемого эффекта публичного унижения Эффи не имело: сразу после аннулирования брака с Рескиным она вышла замуж за художника Джона Милле, одного из протеже Рескина и большого ценителя женской красоты, и родила ему восьмерых детей. Да и до процесса Эффи не постеснялась заручиться врачебными справками о нормальности своей женской анатомии и нетронутости девственной плевы. Отвращение у Рескина вызвала, очевидно, "женственность" Эффи, признаки половой зрелости, в первую очередь грудь и лобковые волосы. Дети ему нравились, очевидно же. Фу.

На аннулирование брака Эффи пошла после непрестанных издевательств, которым её подвергал сам Рескин и его родители. Когда Эффи робко интересовалась интимной стороной супружеской жизни, он называл её распущенной, а когда она заговаривала детях - сумасшедшей, по умственной неполноценности своей неспособной заботиться о потомстве, причём умственную неполноценность Эффи Рескин выводил из особенностей характера её матери, что "плодится, как кролик и теряет свой помёт как кролик же". Мать Рескина опаивала Эффи лауданумом, отчего та постоянно находилась в полубредовом состоянии, заставляла, несмотря на нездоровье, спускаться к гостям, а когда Эффи падала в обморок, её же и обвиняла в неудачно прошедшем вечере. Более того, вознамерившись избавиться от Эффи, всё семейство пыталось бросить её в обьятия какого-нибудь мужчины, чтобы не платить ей ни пенса по разводу.

Как ни странно, викторианское общество встало в данном случае на сторону Эффи - не в последнюю очередь, конечно, благодаря её дружбе с женой Президента Академии художеств, но не только. Подобного рода мужское дезертирство с гендерного фронта людей массово шокировало, было воспринято как какая-то запредельная жестокость (когда муж избивал жену, всем всё бывало ок, а тут как-то проняло публику, пронзило). Процесс она выиграла, и жизнь прожила удачную - в отличие от Рескина, который больше не женился и до конца своих дней ходил в импотентах.

Порой в минуту затмения внезапно начинаешь завидовать плоть от плоти советским родителям. Тем самым, которые родились в 50х и 60х, были воспитаны поколением, прошедшим войну, и всосали вместе с некачественной смесью простые принципы воспитания. Сыт, обут, одет, здоров - ну и отлично, чего еще надо? Опционально: уроки сделал? из пионеров не выгоняют? никакими антисоветскими высказываниями мать-отца не припозорил? Всё, зашибись. Иди, гуляй, приходи попозже.

Внутренний мир, становление личности, особенности детской психологии, творческое развитие, вот это всё... В массе своей никто не задумывался даже. Нет, отдельные личности, конечно, понимали. Те, кто Выготского читал. Только их количество по сравнению с теми, кто читал "Работницу"... Сами понимаете.

При всем этом советские родители обычно рефлексий о своих родительских качествах не имели. И что родитель ни сделает - отчитает, пристыдит, в угол поставит, ремнем перетянет - значит было за что. Полная индульгенция. Результат ведь каков? Ребенок жив-здоров и вырос в нормального члена общества. Партия считает, что ты прекрасный родитель. И родитель тоже так считает. Даже если сдавал ребенка в сад на пятидневку или на несколько лет в интернат. Не говоря уже про бабушек-дедушек.

А сейчас что? Вечные муки совести. Достаточно ли ребенок развит для своего возраста? То все бежали обучать английскому с двух лет и заваливали игрушками-звенелками-говорилками-развивалками. Теперь бегут в другую сторону, потому что раннее развитие, как выяснилось, отупляет. Ну и вот эти все двойные послания, сводящие матерей с ума: кормила грудью дольше года - плохо, не кормила - тоже, в школу отдала - плохо, на домашнем обучении - плохо, забила на себя - плохо, занимаешься собой - плохо... И так до бесконечности. А если по заднице шлепнула, то всё, зачем рожала, гадина, посадите кто-нибудь ее в тюрьму.

Бедная мать не знает, как повернуться, чтоб не дай бог дитятке психологическую травму не нанести. А попутно надо же не забывать карьеру делать. Потому что ты детей обязательно рожай, время с ними проводи, всячески развивай, но сидеть в декрете при этом не моги — иначе быстро окажешься за бортом, никому не нужный балласт со смесью гормонов и говна вместо мозгов. Посмотри на Лену, Олю, Машу - они же смогли, они же в строю (вот тут советским здорово отдает, да?), а ты лентяйка, давай, шевели задницей. Задницу-то отрастила, пойди в планке постой, пока ребенок в слинге спит (не могла я этот прекрасный пост про планку не вспомнить).

Разброд и шатание, короче. Как жить?


Катерина Новицкая

Комментарий к истории Биржана и Сары (в предыдущем посте).
Почему я плююсь ядом на ни в чем не повинную оперу? На самом деле я плюю отборным змейским ядом на патриархальную культуру. Патриархальная культура постоянно и последовательно присваивает достижения женщин мужчинам. Причем мужчины-авторы делают это ненамеренно, на чистом рефлексе.
Смотрим на историю Биржана и Сары. Там есть любовная линия - Сара и Бекбай, за которого она потом и вышла замуж. Там есть злонамеренный богатый родственник Турысбек, которой заключил ее помолвку с калекой Жиенкулом, чтобы калым за нее достался самому Турысбеку, но тут поучаствовтаь в дележе еще не уплаченного калыма решил родич Турысбека, в результате калым они поделили, а Сара должна была запдатить собой за эту дележку. Есть интрига с ее бунтарством и кульминацией в виде айтыса с Биржаном. Есть благородный поступок Биржана. Чем не сюжет?
Но нет, надо сварить суп из топора. В главные злодеи взять волостного старшину Жамботу, который провинился тем, что пригласил Биржан выступать на большом празднике и не защитил его от произвола другого волостного начальника Азанбая, посланец которого ударил певца камчой и попытался отобрать домбру. История эта случилась в 1865 году, за шесть лет до айтыса с Сарой. Жиенкул превращается в брата Жамботы, а еще Жамботе приписывают дочь, из-за ревности которой все и пошло по яшмовой вазе. Сара становится типовой девицей в беде. А для романтического драматизма она еще и умирает.
В реальности Сара умерла в 1916 году, в почтенном возрасте 63 лет, участницей многих айтысов, авторкой множества песен и толгау (это такой жанр поэтических размышлений на философские или социально-политические темы).
Но нет, автор либретто Хаджим Джумагалиев сделал историю плоской, героев - стандартными, а казахская музыкальная культура в его либретто играет роль экзотической бутафории. И не только Сара превратилась в этой опере в типовую романтическую героиню, но и Биржан сделался типовым пассивным романтическим героем.
Бесит.
#longreadKK #женщинаМоцарт #КызЖибек

На протяжении всей истории моды дизайн мужской одежды и обуви демонстрировал власть и место мужчин в публичной сфере, а также обеспечивал им мобильность и безопасность. Напротив, при создании женской обуви мода главенствовала над функцией. Неудивительно, что стильные туфли на платформе или высоком каблуке-шпильке с давних пор играли немаловажную роль в целом ряде несчастных случаев: они являлись причиной падения человека или оказывались смертельной помехой при управлении механизмами. Один из самых знаменитых faux pas в мире современной высокой моды – падение Наоми Кэмпбелл на подиуме в 1993 году. На ней были надеты знаменитые синие крокодиловые туфли на высокой платформе от Вивьен Вествуд. Если даже профессиональные манекенщицы, натренированные дефилировать по подиумам, могут упасть в такой обуви, то дилетанткам, выбирающим эти фасоны для ходьбы по улицам, грозит куда большая опасность. В большинстве случаев падения, причиной которых стала высокая обувь, приводят к вывихам конечностей, переломам костей и, в худшем случае, сотрясениям мозга, но в 1999 году в результате перелома черепной коробки в Японии погибла воспитательница детского сада, несколькими часами ранее упавшая с туфель на высокой пробковой подошве.

В 1970-е и 1990-е годы, в периоды пиковой популярности туфель на высокой платформе, их считали причиной дорожных происшествий. Хотя в 1970-х годах такую обувь носили и мужчины, в рамках одного из гендерно дискриминирующих исследований в качестве целевой аудитории были выбраны водители-женщины. Тестирование проводилось с участием молодых студенток. Им поставили задачу выполнить экстренное торможение на лабораторном автотренажере. Критерии отбора участниц эксперимента «включали обладание парой туфель на высокой платформе и опыт вождения в них не менее двух месяцев». Участницы вели автомобиль по 40 минут сначала в туфлях на платформе, а затем в так называемых обычных туфлях. Как показал эксперимент, туфли на платформе замедляли скорость торможения, и при движении по трассе со скоростью более 110 км/ч тормозной путь становился в среднем на 3 м длиннее, даже если водитель была обута в привычную ей пару туфель.

Когда в середине 1990-х годов туфли на платформе – наподобие тех красно-черных ботинок марки Buffalo на платформе высотой 15 см, что носила на сцене поп-певица Джинджер Спайс, – снова вошли в моду, фанаты звезд стали носить их повсеместно. Однако полиция расценивала их как угрозу безопасности вождения наравне с алкогольным опьянением или разговором по мобильному телефону за рулем. В 1999 году двадцатипятилетняя жительница Токио возвращалась на машине домой со своей подругой после поездки по магазинам. Платформа ботинок высотой 20 см не позволила ей выполнить торможение, и машина врезалась в бетонный столб. В результате аварии погибла пассажирка автомобиля. К тому времени традиционные сандалии «гэта» и тапочки были запрещены во время вождения; представители полиции Осаки заявили, что они запретили бы и Atsuzoko butsu, или туфли на широком каблуке. Как свидетельствуют происшествия, в которых «принимали участие» туфли на платформе, требования моды и жизнь современного города не всегда хорошо сочетаются. Однако следует ли винить человека в модной одежде в том, что он навлек беду на себя или других, или в этом повинны опасные веяния моды и порождающий их экономический уклад?


Элисон Мэтьюс Дейвид
Жертвы моды. Опасная одежда прошлого и наших дней

Работа сиделки определяется всеми участниками рынка заботы как наиболее тяжелая (по сравнению, например, с нянями). В основном женщин нанимают для ухода за маломобильными и лежачими пожилыми людьми, некоторые из которых также имеют ментальные расстройства.

Главная задача сиделки — уход. Ей нужно следить за гигиеной подопечного, готовить ему еду и кормить в определенные часы. Женщина, работающая сиделкой, часто нанимается в семью или дом престарелых с проживанием, месяцами живет рядом с пожилым маломобильным, а иногда тяжело больным человеком (или даже несколькими людьми), проводя с ним практически все время.

«Здесь многие не задерживаются, — говорит управляющая домом престарелых в Подмосковье. — Многие женщины не выдерживают. Месяц-два поработает, потом уезжает. У меня костяк постоянный, со многими несколько лет уже в разных домах престарелых работали. Эти женщины остались и знают эту работу».

Как правило, женщины работают сиделками несколько месяцев, раз в год уезжая на три-четыре недели на родину. Возможны варианты, когда женщина договаривается о нескольких выходных в течение года, во время которых она может на два-три дня уехать к родственникам или знакомым, живущим в том же городе. Все эти договоренности обсуждаются с работодателями заранее, а выходные и отпускные дни заранее планируются так, чтобы на этот период можно было нанять сиделку на замену.

В частных пансионатах существуют разные схемы работы. «Мы объявление пишем: требуется сиделка с проживанием на территории, вахтовый метод. Вахтовый метод бывает 30/10 или 45/15 [рабочих/выходных дней соответственно]. Но люди когда приходят работать, они на вахту и не смотрят. У меня люди обычно год работают», — рассказывает менеджер частного пансионата для пожилых людей, расположенного недалеко от подмосковного Домодедова. Имея многолетний опыт работы с сиделками, она считает, что если женщины выбирают эту работу, то они намерены максимальное количество дней оставаться в пансионате, чтобы заработать как можно больше денег, лишь на месяц в году уезжая к себе домой.

По мнению менеджеров по найму персонала и руководителей домов престарелых, такие условия работы подходят разведенным женщинам в возрасте от 40 до 55 лет. По их описанию, «типичная сиделка» чаще всего имеет уже взрослых детей, о которых ей не надо постоянно заботиться, и может жить отдельно от них. Так, многих женщин ничто не держит дома, что позволяет им жить в другом городе или стране продолжительное время. Помимо отсутствия семьи, управленцы на рынке заботы считают, что в упомянутом выше возрасте женщинам эмоционально легче справиться с работой с пожилыми людьми и обязанностями по уходу.


Екатерина Деминцева
Экономика заботы: сиделки из центральной азии на российском рынке труда

Пожалуй, большинство из нас остро чувствуют связь между волосами и своим самоощущением. Например, миллионы людей при появлении седины окрашивают волосы в тон, который, по их мнению, является более «настоящим», соответствующим их «подлинному Я»: фактический цвет их волос — цвет возраста — в некотором роде вступает в противоречие с их представлением о себе. Точно так же неожиданная утрата волос может вызвать острый кризис идентичности: человек видит себя в зеркале и изо всех сил пытается соотнести отражение с совершенно иным, привычным, образом самого себя. Химиотерапия — очень показательный пример. Многие пациенты, проходящие лечение, сообщают, что им легче смириться со своей болезнью, чем с потерей волос. Даже всем понятная фраза «bad hair day» (буквально: «день плохой прически» — неудачный день, когда все не так. — Прим. пер.) говорит о том, что все мы знаем, каково это, когда волосы упорно не хотят укладываться так, как они, по нашему мнению, «должны».

<...>

Возможно, в силу этой взаимосвязи между нашими волосами и самоощущением мы склонны и на других людей смотреть с этой точки зрения, измышляя связь между их волосами и чертами характера. В художественной литературе это, конечно, избитый троп, достигший своего высшего проявления в романах XIX века, где через внешний вид волос более всего раскрываются женские персонажи. Темно-русые локоны Джейн Эйр опрятны и скромны, их потенциальное своенравие скрыто гладкой и упорядоченной прической; волосы Бланш Ингрэм эффектны — вороново-черные блестящие завитки ей очень идут; а безумная звероподобная Берта Рочестер беснуется на своем чердаке под «массой черных седеющих волос, подобных спутанной гриве».

Волосы этих женщин метонимичны: прическа представляет человека целиком. В современных фильмах и визуальных медиа эта техника точно так же в полной мере используется для передачи характера персонажа и развертывания сюжета. А то, что справедливо в отношении художественного вымысла, распространяется и на реальную жизнь, поскольку наряду с другими визуальными подсказками мы используем информацию, предоставляемую волосами, чтобы формировать суждения о своих знакомых и случайных встречных, независимо от того, оказываются ли подобные заключения верными.



Сьюзан Дж. Винсент
Волосы: иллюстрированная история

Оказывается, наше правительство утвердило рекомендации как ходить строем по здоровому образу жизни. Я, как обычно, села с листочком бумаги посчитать… Я очень люблю все считать.

Я сейчас медленно читаю книгу Шона Стивенсона «Здоровый сон», осмысляю…, поэтому начну со сна. В цитатах будут рекомендации.

Для оптимизации сна нужно спать 7-9 часов при полной темноте в спальне, температура в помещении должна составлять 18-20 градусов. Также за 1-2 часа до сна рекомендуется избегать экранов или использовать фильтр синего цвета, не пить кофеин после 14.00 и алкоголь за три часа до сна

Тут я пока просто в душе не ебу, как обеспечить себе нужную температуру, учитывая, что батареи у нас не регулируются и кондея нет. Но, видимо, в большинстве домов с этим проблем нет, ведь да?!

Так, завтракать следует в течение часа после пробуждения (в идеале 7.00-9.00), утренний прием пищи должен быть самым плотным (30-40% дневных калорий). Ужинать стоит за три часа до сна. Кроме того, между приемами пищи необходимо соблюдать 4-5-часовые промежутки.

Отсюда уже начинается веселое. Допустим, параллельные прямые пересекаются я встаю в 7 утра. В 9 у меня начинается рабочий день, значит из дома мне нужно выйти в 8. Я беру час на дорогу, чисто условный час, хотя большинство моих коллег в это время суток добирались больше часа. На то, чтобы умыться, причесаться, выпить чашку чая (накидала травы, залила кипятком), закинуть нужное в рюкзак, одеться у меня уходит примерно полчаса. Можно и за 15 минут, но это экстремальное. Значит завтрак я должна закончить самое позднее в 7:50, чтобы окончательно собраться и выйти. Допустим, я-таки собралась за 15 минут и на завтрак мне остается минут 35: приготовить/разогреть, съесть, помыть посуду. По-моему, это можно делать только на бегу. А, погодите! Где-то я еще и калории должна посчитать.

Теперь зайдем с другой стороны. Если я встаю в 7:00, значит уснуть я должна в 22:00-0:00 (чтобы проспать 7-9 часов). Но я вот не засыпаю сразу как лягу. Мне нужно минимум полчаса. То есть условно в 21-23 часа я занимаюсь всяческой гигиеной и ложусь баиньки. И за 3 часа до сна я должна поесть. То есть закончить еду где-то в 18:30-20:30. Ладно, усредним до 19:30. Если я закончу есть в 18:30 - это значит, что я поела на рабочем месте после работы, а потом час ехала домой.

Если я закончила есть в 19:30, значит я пришла домой, переоделась, развесила рабочую одежду и… кто-то мне уже сервировал еду, которую я за 20 минут съем. Кто бы это мог быть, ммм?

И кстати, промежутки в 5 часов я смогу при этом соблюдать только если поем в офисе после работы. Если я еду домой и ем после 19 часов, то упс.

Дальше еще смешнее:

Согласно рекомендациям, для управления стрессом необходимы 10-15 минут медитации или дыхательных упражнений утром. Помимо того, нужно проводить пятиминутную дыхательную практику, ходить на вечернюю прогулку на 20 минут и вести дневник благодарности (три пункта перед сном).

Медитация (15 минут) + дыхательная практика (5 минут) + прогулка (20 минут) + дневник благодарности (минут 10) = Итого: 50 минут, округлим до часа на переключение между. А на прогулку еще надо одеться, особенно зимой.

Значит в 19:30 я заканчиваю ужин, потом до 20:30 - вот эта вся херобора, а в 21:00 - уже вечерний душ и отход ко сну. Смотрите-ка! У меня есть целых полчаса при условии, что я живу одна, а еду мне готовят, сервируют и убирают эльфы. А! И считают калории (осуждаю!)

Отдельно моё производственное:

Еще документом рекомендуется … вставать или прохаживаться каждый час при сидячей работе.

У меня, конечно, работа всегда была в основном сидячая, но есть нюанс… она требовала концентрации, интеллектуального напряжения и местами творческого вдохновения. Лет пять назад прочитала статью по мотивам какой-то книги, где автор рекомендовал для таких типов работ использовать сессии по 2,5-3,5 часа. Я попробовала и мне зашло идеально. То есть ну я никак не могу себе позволить отвлекаться и прохаживаться раз в час. Для меня это сбой и падение эффективности.

Тенденцию «вытеснения» женщин-авторов из официального канона или их «забывания» можно наблюдать как в русской, так и в других национальных литературах в большей или меньшей степени. Она проявляется не только в персоналиях трудов по истории литературы, но и в отборе авторов, обязательных для изучения в школьной программе2. В результате создается впечатление, что женщины почти ничего не писали. Анализируя русскую литературную традицию, Барбара Хелдт (В. Heldt) констатирует, что она предстает как преимущественно мужская:

Для большинства читателей за пределами России русская литература – это сугубо мужская традиция. Имеется в виду русский роман девятнадцатого века, в котором Чехов завершает столетие, а Пастернак в лице «Доктора Живаго» представляет двадцатый. Для россиян этот список значительно расширяется и включает в себя их модернистскую и поэтическую традицию, в которой две женщины-поэтессы, Анна Ахматова и Марина Цветаева, занимают почетное место. Это все еще почти исключительно мужская традиция, но в русской поэзии есть несколько позиций, на которые могут претендовать не более двух-трех поэтесс.

Эти факты подтверждают, что в отношении истории женской литературы «модель забвения» работает более продуктивно, нежели в отношении мужской.

Очевидно, что такое искаженное представление нуждается в корректировке, без возвращения женских имен и их произведений из небытия невозможно в полной мере осознать уникальность литературной жизни того или иного периода, осмыслить механизмы формирования литературного канона и работы культурной памяти, выдвигающих некоторых писателей на первый план, а других, порой не менее популярных при жизни, обрекающих на полное небытие или на перепрочтение, переоткрывание спустя большой промежуток времени. Женские писательские судьбы в этом плане особенно показательны. Так, популярнейшая в свое время Лидия Чарская была просто запрещена к переизданию в 1920–1930‑х (как и Анастасия Вербицкая), а заслуженная деятельница советской литературы Мариэтта Шагинян утратила актуальность в 1980–1990‑х, хотя отдельные произведения этих писательниц сейчас переиздаются. Забыты оказались и первая профессиональная поэтесса в казахской литературе, творившая в начале 1920‑х годов, Шолпан Иманбаева, и многие другие.

О женских писательских судьбах неоднократно размышляла М. В. Михайлова. По ее мнению,
традиция женской литературы не воспроизводится непрерывно: женщины выходят на «сцену» только во времена культурных сломов и пересмотра канона, когда «маргинальные с точки зрения старого канона элементы начинают вторгаться в отлаженный литературный процесс». По отношению к прерывистой и фрагментарной истории женской литературы выдвинута «модель забвения», которая доказывает, что «преемственная связь» между писательницами разных поколений осуществляется преимущественно в таких формах письма, как лирика и автобиография.

Следствием «вытеснения» женского писательского наследия из актуального культурного контекста является и то, что практически не отрефлексирован факт знакомства авторов-мужчин эпохи предмодернизма и модернизма с произведениями писательниц, созданными чуть ранее их собственных текстов, ставших потом классическими. А при внимательном анализе обнаруживается много интересного. Так, например, «написанный за год до „Господина из Сан-Франциско“ рассказ Петровской „В стране любви и смерти“ явил читателю язву фальши, разъедающую всю жизненную постройку сверху донизу (ее Palace Hotel очень напоминает бунинский пароход „Атлантиду“)». О влиянии чтения рассказов Е. Нагродской свидетельствуют многие страницы романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Софья Ковалевская отразила в своих воспоминаниях, что Ф. М. Достоевский использовал для создания образа Алеши Карамазова некоторые черты образа послушника Михаила из рассказа ее сестры Анны, опубликованного писателем в его журнале «Эпоха» (и сам Достоевский не отрицал этого подспудного влияния)


Е. В. Кузнецова
Женщина-автор в современном научном контексте

#стихи
Немножко резковато, но как раз в тему предыдущего поста

* * *
надо предложить им
свое старое тело
с обвисшими грудями
и морщинистой целлюлитной задницей
о эти скрюченные артритные пальцы
о эти неверно ступающие ноги
о эти голени в узелках тромбозных вен
о эти подозрительные нетерпимые глаза
и наполовину выпавшие из-за
нехватки тироксина волосы
жрите, суки, это старое тело
это никому не нужное тело
это тело, которое больше
никогда не будет
привлекательным
сексуальным объектом
(2017)

Женщины, которые ощутили первые позывы выйти из ситуации насилия, слышат – от родственниц, от подруг или внутри себя – настойчивый голос коллективного осуждения и сомневаются: «А достаточно ли сильно я страдаю, чтобы иметь право это сделать?» На приёме у специалиста они смущаются, словно совершили что-то недозволенное, обратившись к нему. Стыдятся того, что отнимают его время, тогда как на свете много людей, гораздо сильнее нуждающихся в помощи (при том, что насилие, которое они описывают, выглядит ужасающим). Удивляются, узнавая, что изводящие их насмешки тоже насилие: насилие – это ведь когда бьют? Но и в побоях они сомневаются: мол, какие же это побои, так, просто пощёчина! Вот если бы переломал руки и ноги, то это да, было бы насилие…

Таким образом, получается безвыходная ситуация, когда женщина замечает первые признаки абьюза и жалуется на это, то ей говорят: «Тут не на что жаловаться, терпи». А когда внутреннее неблагополучие в паре становится очевидно для всех, упрекают: «А куда ты раньше смотрела, зачем терпела?»

Убеждение «Ты можешь просить о помощи, только если умираешь» не годится для жизни: ведь когда человек умирает, просить о помощи уже поздно.

Да, действительно, жизнь в России всегда была полна суровых испытаний. Но разве это причина для того, чтобы проявлять суровость к тем, кому и без того несладко? Поддерживая точку зрения «Надо терпеть, ведь другим ещё хуже», общество превращается в коллективного абьюзера, не задаваясь вопросом: кому это надо, чтобы они терпели? И как это поможет тем, кому ещё хуже? Можно терпеливо преодолевать препятствия, двигаясь к своей цели. Но терпение само по себе, бесцельное и бессмысленное, ценности не представляет. Оно лишь сбивает моральные настройки, в результате чего страдание привыкают считать нормой.


Светлана Морозова
Со мной так нельзя! Каким бывает насилие и как его распознать

Почему в последнее время так много университетских преподаватель*ниц из моего окружения переживают нервные срывы? Очевидный ответ – структурные проблемы в университетской системе: всё то же число преподавателей и преподавательниц отвечает за растущие орды учащ*ихся, что невероятно нагружает их расписание. Несмотря на рост числа студенто*к, число рабочих мест для преподаватель*ниц не увеличилось пропорционально, и в результате нагрузка на них значительно возросла: им приходится брать на себя всё больше административной работы и руководить своими кафедрами, словно они предприниматель*ницы. То есть привлекать деньги для исследований, писать заявки, составлять бесконечные рецензии и жонглировать большими бюджетами.

Совсем неудивительно, что в такой гонке собственная научная деятельность нередко остается за бортом. Один мой знакомый историк недавно заметил, что после публикации диссертации на хабилитацию обычно никто больше никаких книг не публикует, потому что административная работа высасывает все соки. Тот, кто всё же хочет продолжать научные изыскания на высоком уровне, писать книги и регулярно участвовать в конференциях, с относительно высокой вероятностью катапультирует себя в кризис перегруженности, который рано или поздно проявит себя соматически или психически – в виде бессонницы, ухудшения слуха, депрессии или других тяжелых ментальных расстройств.

В автобиографии Луи Альтюссера я обнаружила описание симптома, с которым могли бы согласиться многие гуманитарии: ученый писал о своей тайной уверенности в том, что он недостаточно хорош, недостаточно работает и в реальности ничего не знает. Альтюссер описывал возникающий из этого дефицитарного чувства страх перед тем, что весь обман однажды вскроется. Что выглядело тогда как фантазийный страх, сегодня является вполне обоснованным беспокойством, так как вероятность того, что преподаватель*ницы не справятся с нагрузкой, довольно высока. Они либо смиряются с невозможностью когда-либо до конца разобраться с горами работы, либо просто оказываются на грани нервного истощения.

В связи с этим профессия ученого-гуманитария при университете теряет свою привлекательность, поскольку исчезла свобода в плане определения графика работы, как это было раньше. Эта проблема имеет и технологический аспект: в ходе цифровизации объем работы опять же вырос. Некоторые колле*жанки рассказывают о сотнях имейлов, на которые они должны ответить и которые висят на них мертвым грузом. По сравнению с этой нерадостной картиной художественные институты кажутся райским пространством свободы, однако и их повсеместно превращают в университеты. В любом случае я бы не стала советовать своей дочери начинать академическую карьеру в гуманитарных науках.


Изабель Грав
В другом мире
Заметки 2014–2017 годов

Рекламы препаратов, нацеленных на то, чтобы сделать матерей и домохозяек удобными и спокойными, буквально «дадим солдатам в окопах наркотики».

И кстати там они уже писали «ну да, мы окружение не исправим, но!» так что это не новое и не «более этичное».