Почему в последнее время так много университетских преподаватель*ниц из моего окружения переживают нервные срывы? Очевидный ответ – структурные проблемы в университетской системе: всё то же число преподавателей и преподавательниц отвечает за растущие орды учащ*ихся, что невероятно нагружает их расписание. Несмотря на рост числа студенто*к, число рабочих мест для преподаватель*ниц не увеличилось пропорционально, и в результате нагрузка на них значительно возросла: им приходится брать на себя всё больше административной работы и руководить своими кафедрами, словно они предприниматель*ницы. То есть привлекать деньги для исследований, писать заявки, составлять бесконечные рецензии и жонглировать большими бюджетами.

Совсем неудивительно, что в такой гонке собственная научная деятельность нередко остается за бортом. Один мой знакомый историк недавно заметил, что после публикации диссертации на хабилитацию обычно никто больше никаких книг не публикует, потому что административная работа высасывает все соки. Тот, кто всё же хочет продолжать научные изыскания на высоком уровне, писать книги и регулярно участвовать в конференциях, с относительно высокой вероятностью катапультирует себя в кризис перегруженности, который рано или поздно проявит себя соматически или психически – в виде бессонницы, ухудшения слуха, депрессии или других тяжелых ментальных расстройств.

В автобиографии Луи Альтюссера я обнаружила описание симптома, с которым могли бы согласиться многие гуманитарии: ученый писал о своей тайной уверенности в том, что он недостаточно хорош, недостаточно работает и в реальности ничего не знает. Альтюссер описывал возникающий из этого дефицитарного чувства страх перед тем, что весь обман однажды вскроется. Что выглядело тогда как фантазийный страх, сегодня является вполне обоснованным беспокойством, так как вероятность того, что преподаватель*ницы не справятся с нагрузкой, довольно высока. Они либо смиряются с невозможностью когда-либо до конца разобраться с горами работы, либо просто оказываются на грани нервного истощения.

В связи с этим профессия ученого-гуманитария при университете теряет свою привлекательность, поскольку исчезла свобода в плане определения графика работы, как это было раньше. Эта проблема имеет и технологический аспект: в ходе цифровизации объем работы опять же вырос. Некоторые колле*жанки рассказывают о сотнях имейлов, на которые они должны ответить и которые висят на них мертвым грузом. По сравнению с этой нерадостной картиной художественные институты кажутся райским пространством свободы, однако и их повсеместно превращают в университеты. В любом случае я бы не стала советовать своей дочери начинать академическую карьеру в гуманитарных науках.


Изабель Грав
В другом мире
Заметки 2014–2017 годов