Уравнение оптимизма

Женщин призывают любить и заботиться о мужьях, отцах и дедах, а также хотеть и заботиться о детях и внуках мужского пола. Такие предписания гарантируют, что женщины будут по-прежнему окружены мужчинами на протяжении всей нашей жизни. Усилия женщин направленные на заботу о себе, рассматриваются как эгоистичные и предательские по отношению к мужьям и родственникам мужского пола. Сопоставимых рекомендаций для мужчин не существует. Вместо того чтобы считаться эгоистичными, мужчины которые заботятся о себе, считаются умными, достойными и «хорошим уловом».


Dee L.R. Graham
Loving to Survive: Sexual Terror, Men’s Violence, and Women’s Lives

А вот люди, которые топят за удорожание и максимальное затруднение развода якобы для укрепления института брака и подъёма рождаемости - они вообще нормальные?

Допустим, жили Вася и Маша, не родили совместных детей по каким-либо причинам, разошлись, создали новые пары и в новых парах размножились. Плохо что ли? Хорошо! Не развелись бы - не создали бы новые ячейки общества, а тихо ненавидели бы друг дружку всю оставшуюся жизнь. Смертность в результате употребления непроверенных грибов опять-таки резко выросла бы в стране, тут и к бабке не ходи. Убыль трудоспособных налогоплательщиков для государства - это прям очень плохо вообще-то.

Иди, допустим, был у Васи и Маши один ребенок, задумали они развестись, а государство им кукиш. Если б развелись, то в новых браках родили ещё по ребенку (а Вася даже двух), все были бы счастливы, включая государство. А запретили бы им развод, что, от скуки они вдруг кинулись бы рожать, ненавидя друг дружку? Очень сомневаюсь. Так один ребенок бы и остался на все нужды государства, а это прискорбно мало, как мы знаем.

Или, допустим, я видела надысь предложение увеличить госпошлину за развод до 100 000 рублей, типа, государству сплошная польза, деньги в бюджет, раз уж все равно этот тупой электорат разводится, а так хоть бабла с него за шатание устоев срубим.

А вот тупой тут как раз у нас предлагающий. А умный электорат вообще вступать в брак перестанет, чисто на всякий случай, чтоб лишних денег не платить. Штамп в паспорте - это вам не новая иномарка, тема как с утильсбором тут не прокатит точно.

Так что все эти предложения - какая-то хуйня из-под коня. Всерьез их воспринимать совершенно невозможно, а цель таких высказываний - повышение индекса цитируемости депутатов, которое с них требует эээ руководство. Так что самые известные в народе депутаты у нас исключительно те, кто лепит на публику исключительно хуйню. Своего рода обратный отбор получается. Такие вот грустные дела.


Юлия Куфман

#однафеминисткасказала


когда очередной мудэ с пенисом Энштейна хвалится тем, что "женщины ничего не изобрели", хочется сказать "твоя мама не пошла в аспирантуру, потому-что ты родился, а зря, так как ты, очевидно, ничего и не изобрел"

Гетеросексуальное желание – это эротизированная разница во власти. Гетеросексуальное желание происходит из отношений власти между мужчинами и женщинами, но оно также может переноситься на однополые отношения. Гетеросексуальность – это институт, основанный на идеологии «различия». Хотя различия воспринимаются как естественные, на деле речь идет о различии во власти.

Когда мужчины женятся на женщинах, они привносят в отношения значительную социальную и политическую власть. Государство будет поддерживать эту власть с помощью общественных институтов религии, судов и социальных служб. Избиения и изнасилования, совершаемые мужчинами в браке, будут оправдываться с помощью этих институтов. Женщины, выходящие замуж, в целом будут обладать меньшей экономической властью, потому что женщины зарабатывают меньше мужчин. Женщин будут обучать не пользоваться физической силой и не вести себя агрессивно. Они будут окружены социальными ожиданиями услужливости, подчинения и самопожертвования. Но и этого недостаточно, чтобы гарантировать власть мужчин. Мужчин поощряют жениться на женщинах ниже ростом и моложе по возрасту. Серьезные табу на брак с женщинами выше или старше мужчин слишком хорошо известны, чтобы отдельно останавливаться на них.


Шейла Джеффрис
Гетеросексуальное желание

Ирина Полякова, Анастасия Швецова, Эльвира Сыманюк
Социальная природа объяснительныхъ моделей в практике донорства ооцитов

Цикл экстракорпорального оплодотворения (ЭКО) с донорской яйцеклеткой признается исследователями одной из самых востребованных и результативных вспомогательных репродуктивных технологий (ВРТ). Вместе с тем в мировой практике на сегодняшний день не сложилось единства в оценке его этической приемлемости.

Так, например, в ряде стран (Саудовская Аравия, ОАЭ, Бруней и другие) действует запрет, связанный с религиозными убеждениями и культурными традициями, согласно которым генетическая принадлежность считается ключевой частью семейной идентичности. В Германии, Австрии, Италии, Китае и некоторых других странах ограничительные законы объясняются этическими и правовыми соображениями, направленными на предотвращение коммерциализации человеческого тела и защиту здоровья женщин. Бразилия, Канада, Финляндия, Австралия и другие разрешают только альтруистическое донорство с минимальной компенсацией как компромисс между правом на родительство и предотвращением превращения репродуктивных клеток в товар. Наконец, в США, ЮАР, России и других разрешено в том числе и коммерческое донорство, где плата традиционно понимается как компенсация за затраченное время и дискомфорт. Кроме того, существуют вариативные ограничения как для доноров (возраст, семейный статус, наличие детей, анонимность и так далее), так и для реципиентов (разнополые пары, одинокие женщины, однополые пары, одинокие мужчины).

Ситуацию осложняет тот факт, что в ответ на ограничения возникают практики их обхода - нелегальный репродуктивный рынок и репродуктивный туризм, вызывающие снижение медицинского контроля, с одной стороны, и риски финансовой эксплуатации уязвимых групп женщин - с другой. Как демонстрирует в своих исследованиях Полина Власенко, донорство яйцеклеток становится расовым, гендерным и стигматизирующим трудом, а также неформальной экономической стратегией выживания женщин. Международный спрос на репродуктивные услуги удовлетворяется во многом за счет экономической уязвимости женщин. Все это свидетельствует о высокой степени неопределенности донорства ооцитов как культурно-специфического явления и формирует контекст, в котором доноры объясняют свое стремление участвовать в программе, несмотря на многочисленные (этические, социальные, психологические, медицинские) противоречия.

<...>

Большинство исследователей признают сложный и во многом противоречивый характер мотивов, о которых заявляют доноры. В британском исследовании названы основные мотивы в интервью с реципиентами и донорами ооцитов: желание «сделать хоть что-нибудь» (doing anything), которое основывалось на уже существующих взаимоотношениях между реципиентом и донором; чувство долга (it was my duty); «женщина - женщине» (woman-to-woman) - тема, которая акцентировала женскую солидарность и нашла отражение в словах «пройти через это вместе» (going through this together); тема испытания, в которой также на первый план выходила история взаимоотношений между донором и реципиентом.

Доминирующие мотивы доноров часто условны и в действительности представляют собой смесь как проговариваемых, так и латентных и бессознательных причин, побуждающих женщин отдать свою яйцеклетку. Исследователи указывают на наличие смешанных альтруистических и прагматических (финансовых) мотивов у конкретных доноров и определенной степени альтруизма даже у тех, кто заявляет исключительно о желании заработать .

Существуют научные труды, объясняющие мотивацию донорства ооцитов желанием компенсировать болезненную ситуацию (например изнасилование) или восполнить утрату (например аборт), справиться с тяжелой жизненной ситуацией, давлением семьи или предательством близкого человека. Мнение и поддержка супругов в целом играют значимую роль в процессе принятия решения о донорстве яйцеклетки. Кроме того, оказывают влияние имеющиеся у человека материальные возможности, социальные нормы и правила, господствующие в конкретной социальной группе. В этом случае мотивация понимается как собственное обоснование выполнения общественных предписаний, стремление не противоречить ожиданиям

Семь женщин — военных фотокорреспондентов снимали на фронтах Великой Отечественной войны. Личности неординарные, сложные, у каждой из них была своя судьба и свой опыт послевоенной жизни. То обстоятельство, что много лет никто не занимался историей их творчества, привело к тому, что сегодня многие вопросы, которыми мы задаемся, глядя на их снимки, собирая воедино разрозненные и не всегда достоверные факты их биографий, остаются без ответа. Но есть и общие закономерности биографий женщин — советских фотокорреспондентов в годы войны, зависящие не только от их личностных особенностей, но и от страны, общества, в котором они родились, выросли и жили.

Перед Днем Победы 2020 г. на медиа-ресурсе РИА «Новости» была опубликована очередная порция материалов, хранящихся в фотоархиве «Россия сегодня» (ранее РИА, и еще ранее АПН, агентство — наследник Совинформбюро). Под фотографией марширующих вниз по улице Горького солдат осенью-зимой 1941 г. стоит подпись: Олег Игнатович. Конечно же, это Ольга Всеволодовна Игнатович! И, казалось бы, можно только посетовать на опечатку сотрудника, вносящего информацию на сайт, но за ошибкой — тень стереотипа: разве может женщина быть военным фотокорреспондентом? Может, там, в Америке, Англии (все читали о Маргарет Бурк-Уайт, о Ли Миллер это и возможно, но в Советском Союзе? В современных публикациях каждый, кто знает хотя бы одну женщину-фотокорреспондента Великой Отечественной войны, пишет о ней как о единственной, добавляя: наверное, кто-то был еще, одна-две...

Их было семь. Наталья Федоровна Боде, Ольга Всеволодовна Игнатович, Мария Ивановна Калашникова, Ольга Александровна Ландер, Елизавета Сергеевна Микулина, Галина Захаровна Санько, Елена Феликсовна Эварт. Семь женщин. Те, о ком мы знаем сегодня. Возможно, смелых женщин с фотоаппаратами было больше.

В советское время имя Галины Санько (Илл. 1-3) было на слуху: вышел альбом ее фотографий в издательстве «Планета» [10, с. 12], большая статья в «Советском ФОТО», единственном в СССР журнале, посвященном фотографии. Остальных знали и постепенно забывали в своем фотографическом кругу, уходило их поколение, а с ним и память об этих фотографах. Женщины? За исключением Калашниковой и Микулиной, их и по фамилиям не определить: Боде, Санько, Ландер, Игнатович, Эварт. Авторы фотографий. И только историки знают, что речь идет о женском взгляде на события.

Цитата из Алеся Адамовича, ставшая названием книги Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо», точно отражает матрицу восприятия Великой Отечественной войны в нашем обществе. Образ воина-защитника — это образ мужчины, отца, деда... Женщины на войне? Их было по разным подсчетам от пятисот тысяч до миллиона, только военнообязанных, прошедших войну в погонах, подчинявшихся приказам и живших, действовавших на фронте по уставу.

Из семи женщин-фотокорреспондентов пять были военнообязанными, прошли войну в лейтенантских погонах, Боде, Игнатович и Ландер закончили ее старшими лейтенантами. Калашникова, вдова, заменившая убитого в 1944 г. фотокора Михаила Калашникова, — специальный фотокорреспондент «Правды» последнего года войны. Санько, всю войну промотавшаяся в командировки на фронт, была вольнонаемной, работала на «Фронтовую иллюстрацию».

Сейчас, когда рассматриваешь эти детали биографии, становится понятным, как непросто складывались обстоятельства военной жизни этих фотографов, сколько ограничений было наложено ими самими на себя, как только они сами приняли решение идти в военные фотокорреспонденты, когда надели на себя погоны. И как трудно было вольнонаемной, даже с командировочным удостоверением из Москвы, подписанном в самом ГлавПУРе, договариваться с офицерами на местах о содействии.


Чмырева Ирина Юрьевна
Женщины-фотокорреспонденты великой отечественной войны

Защита и попустительство в отношении жестоких мужчин настолько же отвратительны, как и сама жестокость. Эта важнейшая концепция должна быть прочно внедрена в нашу культуру. Действие в сговоре с домашними тиранами бросает на произвол судьбы жертв и их детей, а в конечном итоге и самих жестоких личностей, поскольку поддерживает их нежелание справляться со своей проблемой. В частности, нам необходимо сделать достоянием общественности действия авторитетных деятелей, присоединившихся к домашним агрессорам в их целях и приемах. Если мы лишим бытовых агрессоров союзников, они останутся в одиночестве, а так их проще остановить.


Ланди Бэнкрофт
Почему он делает это? Кто такой абьюзер и как ему противостоять

Практически любой человек может стать союзником жестокого мужчины, непреднамеренно приняв его точку зрения. Люди обычно даже не замечают, что поддерживают жестокое мышление, иначе бы они этого не делали. Давайте исследуем наиболее распространенные формы неосознанной поддержки.

• Человек, который говорит жертве жестокого обращения: «Ты должна ему посочувствовать, даже если он плохо поступает. Он тоже человек».

Мне не приходилось работать с жертвой абьюза, которая упустила бы из виду человеческую природу своего партнера. Проблема прямо противоположна: он забывает о ее человеческой природе. Признавая его жестокость и говоря настойчиво и честно о том, как он травмирует ее, вы оказываете неоценимую поддержку ее восстановлению. Это агрессор считает, что партнерша не имеет сострадания к нему, когда она говорит о тех травмах, которые он ей нанес. Предположение, что его потребность в сопереживании должна быть важнее ее права жить без жестокости, соответствует точке зрения тирана. Я регулярно обнаруживаю среди друзей и знакомых женщин, подвергшихся жестокому обращению, тенденцию ощущать, что на них лежит ответственность в том, чтобы довести до ее понимания, какой он на самом деле хороший человек. Иначе говоря, добиться того, чтобы его, а не ее потребности стояли у нее на первом месте, а это ошибка. Люди, желающие помочь женщине, подвергшейся жестокому обращению, должны говорить ей, каким хорошим человеком является она.

• Человек, который говорит ей: «Но он же отец твоих детей».

Тиран использует детей в качестве предлога, чтобы удержать женщину возле себя. Он говорит, что, разрушая семью, она лишает их отца. Но именно он не позволяет детям иметь отца, который им нужен, заставляя их расти с отцом, жестоко обращающимся с их матерью. Дети прежде всего нуждаются в доме, где нет жестокости.

• Человек, который говорит ей: «Ты дала обет и теперь должна выполнять его даже в трудные времена».

Агрессор уверен, что хроническое плохое обращение, открытое неуважение, запугивание и даже насилие не являются достаточными причинами для того, чтобы женщина захотела держаться от него подальше. Говоря: «Ты сделала свой выбор, обратной дороги нет», люди поддерживают систему ценностей жестокого мужчины.

• Человек, который говорит ей: «Ты говоришь так, будто ты беспомощная жертва».

Если бы абьюзер мог слышать эти слова, сказанные его женщине, он бы запрыгал от радости. Он мог бы сказать ей то же самое. С его точки зрения, женщина преувеличивает негативное воздействие его поведения, поскольку ей хочется иметь статус жертвы, то есть он приписывает ей маневр, который на самом деле использует сам. Когда женщина, живущая с таким мужчиной, рассказывает вам, как все плохо, – слушайте.

• Человек, который говорит ей: «Тот, кто выступает против жестокого обращения, – мужененавистник».

Почему быть против жестокого обращения означает быть мужененавистником? Мы должны притвориться, что не замечаем, что подавляющее большинство домашних тиранов и агрессоров – мужчины? Такое обвинение идет в параллель со словами жестокого мужчины: «Ты думаешь, что я жесток, потому что у тебя проблемы с мужчинами!» Одним из лучших контраргументов такому уходу в сторону от темы может служить указание на то, сколько мужчин активно борется против жестокого обращения с женщинами. Не забывайте также, что жертвы жестокого обращения – сестры, дочери, матери и подруги мужчин. Жизни мужчин затронуты бытовым насилием, поскольку оно обращено против женщин, которых мы знаем и о которых беспокоимся.

Я привел всего несколько из десятков виденных мною примеров того, как люди принимают взгляд бытового агрессора на жестокое обращение. Если вы слышите подобного рода утверждения, привлеките внимание говорящего к тому факту, что он выдвигает аргументы в пользу жестокой личности. Большинство людей не хотят нести транспаранты с его лозунгами и быстро бросят их, как только узнают, что у них в руках.

Общество не может остановить бытовую жестокость, продолжая в то же время игнорировать жестоких мужчин, а то и помогать им.

В момент публикации двух коротких интервью с психиатрами, я не представляла, что они вызовут такой сильный отклик у моих читательниц, а также приведут к десяткам репостов, последующему обсуждению в нескольких соцсетях и 300 комментариям разгневанных женщин. Меня безусловно потрясла реакция женской аудитории, которая, вероятно, связана с высоким уровнем фем осознанности и измученности чрезвычайными обстоятельствами последних лет, которые вместе с повседневным насилием доминирующих особей утяжеляют жизнь подавляющему большинству моих читательниц.

Трехдневный мигренозный приступ не позволил мне своевременно поблагодарить моих подписчиц за реакции к моим спонтанным беседам о родовой боли. Между тем, должна сказать, что ваши комментарии в соцсетях имеют большую ценность для моей научной работы, кроме высвобождения женского праведного гнева.

Попробую ответить на часть возникших в переписке вопросов.

⚡️Когда я разговаривала с случайными психиатрами, у меня не было должного опыта интервьюирования, в том числе понимания масштаба экспертного менсплейнинга (мне кажется, что я даже такого слова тогда не знала). Я действовала интуитивно, в моменте ощутив экзистенциальное отрицание родовой боли как физиологического явления (за ширмой психоаналитической, гормональной и христианской объяснительных парадигм), а также доброжелательно (как ко всем своим информантам), удивившись лишь гормональным радостям рожающих коров.

⚡️Акушерскую дилемму мне удалось немного обсудить с физическим антропологом Станиславом Дробышевским, ибо наши преподаватели ЦТСФ дружили с ним, поэтому нас регулярно водили в естественно-научные музеи и мы слушали его саркастические лекции и комментарии к экспонатам. Но о дилемме наши психиатры не упомянули, ибо являлись носителями других рабочих парадигм.

⚡️Однако вы же почувствовали, что оба психиатра явились адептами психоаналитической объяснительной модели, которая, вероятно, предусматривает отрицание женского репродуктивного вклада и психо соматизирует любые физиологические проявления. Так ведь?

⚡️Увы, мне не представилась возможность уточнить, какие именно психоаналитические и прочие работы лежат в основе их разношерстных эпистем. Читали ли они, допустим, тексты британского акушера Грантли Дик-Рида (который критиковал религиозные догмы, заставляющие женщин ждать обязательных страданий в родах), французского врача Фердинанда Ламаза, харьковского Ильи Вельвовского, французского врача-акушера Мишеля Одена на тему родовой боли и ее психопрофилактики. Сомневаюсь, если честно, что в моменте я бы сообразила задать этот вопрос.

⚡️Первому персонажу было меньше 35 лет на момент интервью, он работал, судя по его статьям и курсам, в русле психоаналитической психотерапии (чтобы это не значило) и писал труды на темы сновидений, которые являются «источником несознательной патологии, переданной гиперопекающей матерью».

⚡️Второй психиатр (постарше, 45+) уже тогда лечил ПТСР в среде военнослужащих и их семей; был знаком с указанными мною авторами, как мне показалось, когда он говорил про невозможность физиологических процессов на сцене. И я бы продолжила наш диалог именно с ним, как с более опытным медиком и начитанным носителем разных эпистем.

Мужское восприятие родов - отдельная тема, на которую мне не хватило запала после магистерской. Между тем, должна отметить, что собранные и изученные мною экспертные тексты с мужским авторством, содержащие объяснения женской телесности и родовой боли, полны фантазмов и парадоксов. То, как врачи, в том числе реформаторы, описывают родовую боль (непереносимую для мужчин составляющую) заслуживает внимания. Иными словами, мужское письмо о родах как о предельном телесном опыте - это зачастую жанр фантастики. Это попытка спастись от пугающей реальности через рациональные, научные или религиозные абстракции. В их подходе, кмк, читается отказ признать за женщиной уникальный метафизический опыт и, возможно, (под)сознательный страх зависимости от женского тела и неуправляемой природы/случая.

Поклонение Прекрасной Даме представляло собой прежде всего социальную игру для знатных мужчин. Ж. Дюби отмечает особую пикантность этой игры, где объектом вожделения выступает замужняя знатная Дама, а фокусом внимания не столько цель (расположение Дамы), сколько процесс достижения цели и томительное ожидание.

Дюби также пишет: «Играя в эту игру, демонстрируя умение изысканно завлекать женщин, придворный подчеркивал свою принадлежность к миру избранных, свое отличие от "деревенщины". Куртуазная любовь была прежде всего знаком престижа в мужском обществе...».

Говоря о куртуазной игре, Й. Хейзинга обращает внимание на то, что в отличие от женской любви, так или иначе сопряженной с материнством, любовь мужская нуждалась в романтической сублимации, реализовавшейся в куртуазной литературе.

Таким образом, мы можем видеть, что, становясь участником куртуазной игры, состоящей из отважных поступков, проявлений жертвенности, изысканных ухаживаний и литературных отражений любовных переживаний, мужчина, с одной стороны, получал возможность выступать в новой престижной социальной роли, а с другой — удовлетворял потребность в романтической сублимации своей любви.

Что же касается роли женщины в этой игре, то в рамках культа Прекрасной Дамы мужчина, устанавливая правила куртуазности, не просто контролировал, но создавал женщину, чтобы затем сделать средством собственной самореализации. Это уже не было созданием литературного образа, как, например, в случае с идеальной женой из дидактических трактатов. Ведь жена существовала и за пределами мира, созданного авторами наставлений, а в его пределах по-прежнему оставалась реальной женщиной со своими природными качествами, которые следовало сделать уместными в браке.

Несоответствие идеалу не умаляло полностью социальной значимости супруги; несоответствие модели поведения, созданной для нее мужчинами, не отнимало у нее право на существование. В то время как Прекрасная Дама — женщина, «появившаяся» по воле мужчины, изнеженная красавица, отстраненная от власти, войны, экономики и вообще реальной жизни, созданная только для того, чтобы дарить мужчине наслаждение.

Поклонение Прекрасной Даме, безусловно, делало женщину объектом восхищения. Но прекрасной и достойной восхищения она становилась только по воле рыцаря, когда он желал сделать женщину объектом куртуазной любви. Только подчинение и соответствие правилам куртуазности, созданным мужчинами, превращало женщину в Прекрасную Даму, только мужская воля позволяла Прекрасной Даме «появиться».


Букатова Дарья Михайловна
Колесниченко Лариса Ивановна
Культ Прекрасной Дамы как отражение средневековой концепции несовершенства женской природы

много и триггерно о действительно серьёзной проблеме — привычке терапевтов использовать перенос пациенток для их сексуальной эксплуатации в момент уязвимости
(в выпуске своей комнаты — о борьбе активисток антипсихиатрии за установление этических стандартов; основатели психоанализа об этике ничего не слышали)
хищный сеймур троттер и идеалист эрнест оказываются не так далеки друг от друга, и оба подвергаются ‘искушению’ прибегнуть к технике целительный хуй (финал с троттером выглядит ещё и как мошенничество)

маршал же иллюстрирует др соблазны: высокомерие и корысть терапевтов, желание воспользоваться инсайдами и подарками от пациентов для обогащения — его история понравилась больше всех, хотя заранее догадалась

Самое страшное, что до Бернарда Шоу никто из великих по-настоящему этого поведения не осуждал, шаблон недостойной гения подруги жизни всегда был под рукой у нуждающихся в оправданиях действий Диккенса в отношении Кэтрин, и лишь женщины (жена Карлейля Джейн и, разумеется, Джордж Эллиот) дерзновели называть вещи своими именами (придумав, например, новый глагол для дурного обращения с супругой - to dickens one's wife). Ну и типовых ответов на охлаждение мужей к утратившим свежесть за десятки лет брака жёнам тоже как-то придумано не было.

Дочитываю "Пареллельные жизни" Филлис Роуз, рассказы о браках знаменитых викторианцев (чета Карлейль, Джон Рескин и Эффи Грей, Милль и миссис Тейлор, Чарльз Диккенс и Кэтрин Хогард, Джордж Эллиот и Джордж Генри Льюис).

Тема эта изучена отлично, но цеплять не перестаёт даже в самых заболтанных, самых беллетризованных и обэкраненных своих моментах. Тот же Диккенс, британский pater familias par excellence, насильно внедривший сусально-семейную тему не только в родную свою, но и в мировую литературу - ведь одной левой бьёт нашего Льва Николаевича по части мерзости отношения к многочадной мученице-супруге. Потому что многочадием свою Кэтрин Диккенс ещё и непрестанно попрекал, каждый раз как-то так оборачивая аргументы, что виноватой в очередной беременности всегда выходила жена, а он оказывался ни при чём. Кэтрин за шестнадцать лет родила десятерых, а ведь ещё были выкидыши. Перелом в отношении к пополнениям семейства у Диккенса произошёл после четырёх первых детей, тогда он понял, что попал в "мальтузианскую ловушку", в которой доходы растут, да, но в арифметической прогрессии, тогда как расходы растут в прогрессии геометрической, и "благодать богов" по части плодородия его союза стала вызывать в нём сначала досаду, а потом и нарастающую злобу. Дверь в супружескую спальню, однако, Диккенс решил замуровать (буквально замуровать, отгородившись от покоев Кэтрин искусственно возведённой стеной) лишь тогда, когда летаргичная от накопленной усталости, безобразно располневшая в бесконечных беременностях и кормлениях жена начала вызывать у него физическое отвращение - и да, на горизонте появился кое-кто другой.

После принятого им односторонне решения о "расставании" (о настоящем разводе дело тогда не шло, это было бы слишком сложно) Диккенс вылил на Кэтрин в частной переписке, дружеских, но заведомо подлежащих огласке разговорах и да, увы, в прессе столько грязи, что диву даёшься - всё-таки понятие джентльменской чести в те поры было в ходу, да и во главе страны стояла такая же располневшая от многочадия женщина. Филлис Роуз считает, что отношения с публикой были настоящим супружеством Диккенса, и тот пребывал в искренней уверенности, что эту, истинную свою супругу он сможет уболтать, охмурить и продавить в любой ситуации, выставив, например, свою законную чудовищем одновременно агрессивным и жалким, тянущим его, энергичного, одарённого, в мещанское болото - и угрожающим его драгоценной жизни во время припадков ревности, и его версию все проглотят. Никаких припадков за Кэтрин никто из домочадцев, разумеется, не замечал - она была флегматична, а потому совершенно спокойна и безобидна, но лепка на лбы неудобным женщинам ярлыков сумасшедших была обыденным по тем временам делом, "сумасшедшая жена на чердаке" превратилась в литературное клише - Кэтрин пришлось испить и из этой чаши. Детей ей Диккенс, кстати, тоже не отдал, и не стеснялся настраивать их против матери, стирать её из их памяти, причём делал это настолько эффективно, что дочери не приглашали мать на собственные свадьбы, не сообщали ей о смерти сыновей.

Подобного рода подлости Диккенс совершал не только по отношению к Кэтрин. Досталось и Марии Биднел, первой его возлюбленной (Диккенса отвергшей). Встретившись с Марией после перерыва в четверть века, Диккенс нашёл её толстой и - внезапно - глуповатой (хотя до того почти год поддерживал с ней вдохновенную переписку, в которой отмечал тонкость её ума). После "разочарования" в бывшей пассии Диккенс вывел её в образе Флоры Финчинг из "Крошки Доррит", радостно отвечал герцогу Девонширскому, высоко оценившему персонаж Флоры, что писал Флору с натуры, был готов раскрыть герцогу её имя - и раскрыл бы, если бы герцог не отказался его узнавать.

«Зимой вот мне надо было по дому — принести дров, принести воды, залить керосин в лампу, почистить стекло лампы… ну и еще и матери сходить на телятник — еще и там помочь поскоблить. <…> надо было ведер шесть, а то и больше принести. Только не донести — семилитровые, но все равно руки-то вытягивались. Иногда с мамой. Как-то я у нее спрашиваю: “Ты вот несешь эти, так тяжело?” Я через силу нес и наливал побольше, чтоб меньше бегать-то. Она говорит: “Конечно, тяжело”. Но я понял, что, наверно, не так тяжело, как мне. Так что так».

Воронина Т.
Несоветское детство в вологодской деревне: рассказы о прошлом и культурная география позднего социализма

В советской культуре отношение к детскому труду долгое время было амбивалентным. С одной стороны, советская идеология его осуждала, видя в нем продолжение классовой эксплуатации. Запрет на тяжелый физический труд советских детей объявлялся заслугой социализма и был закреплен во всех документах о труде. Надежда Крупская объясняла на страницах «Пионерской правды»:

«Трудовой кодекс устанавливает твердое правило, что не допускается работа по найму детей моложе 14 лет и лишь в особо легких отраслях сельскохозяйственного труда допускается труд детей с 12 лет. <…> Рабочий день детей моложе 16 лет не может превышать 4 часов».

С другой стороны, культ свободного созидательного труда во имя социализма был основой воспитания в СССР и призывал советских детей принимать активное участие во всех начинаниях взрослых. Трудовые коммуны Макаренко и программа трудовой политехнической школы, предложенная Хрущевым, казалось, свидетельствовали о том, что государство вовсе не спешило отказываться от детского труда. Историк образования Мария Майофис именно так интерпретирует школьную реформу 1958 г. По ее мнению, государство «закрепощало детей» в школах с производственным уклоном, стремясь таким образом решить проблему «трудовых резервов», возникшую после сокращения трудовых лагерей в стране после 1953 г.. Однако если взглянуть на предложенные Хрущевым преобразования с позиции сельского жителя 1950-х гг., то картина может оказаться другой. Для деревенских детей инициированный Хрущевым «всеобуч», ставший важной частью школьной реформы в сельской местности, и необходимость посещать школы были реальной альтернативой тяжелому крестьянскому труду, который в вологодских деревнях начинался задолго до совершеннолетия. В семьях вологодских колхозников еще в 1950-е гг. девочек с 7–9 лет отдавали в «няньки», а мальчиков привлекали к работам в колхозе.

Противоречивость в отношении к использованию детского труда в семьях колхозников стала предметом острой рефлексии у бывших сельских школьников. С одной стороны, казалось, они не видели ничего крамольного в том, что были вынуждены помогать родителям по дому. С другой стороны, они осознавали детский труд как чрезмерный и даже травматичный. Александр вспоминал об этом следующим образом:

«У нас вот был дома распорядок, у всех детей были свои обязанности, все знали, чтобы отец сказал два раза одно и то же — это просто нереально. Сказал — должно быть исполнено. И не должно быть никаких этих вопросов. Все. Все знали. После школы приходили — один одно делал, другой — другое, третий — третье. Это ж скотины полный двор, всего полно — кролики, овцы, коровы, телята, надо всем воды, все вручную».

Для Александра такой домашний распорядок казался естественным, как и непререкаемый авторитет отца. Более того, он полагал, что физическая нагрузка вследствие выполнения работы оказывается в конце концов полезной для здоровья. Именно этим он объяснял свои спортивные успехи во взрослой жизни. Он говорил:

«Косить с семи лет — ручной косой вот этой. Это тяжко, но тренировка для пресса — все. Поэтому я сохранил форму: с детства один вес — 70 килограмм. Абсолютно».

Другой респондент подчеркивал, что у хорошего работника в деревне был авторитет, доступный в том числе работающему ребенку. Он вспоминал, что его умение косить не осталось незамеченным соседями и было предметом его гордости:

«Ну вот мы эту низину-то и косили. А Алексей-то с Мысу шел в Ивицы. Вот он увидел говорит: “О! — с отцом были. — А кто у тебя там еще?” — “Так это вот…” — “У-у-у, помощник-то какой у тебя! Косит как мужик!”»

Позитивное отношение к детским трудовым обязанностям, характерное для социальной памяти деревенских жителей, в то же самое время вступало в противоречие с осуждающим его взглядом модерного человека. В интервью труд мог описываться как чрезмерный, непосильный и даже травматический. Для некоторых из информантов именно детский труд был главной характеристикой сельского детства. Так, Юрий вспоминал:

Восстановление связи с хобби и увлечениями после пережитого насилия в отношениях — это зачастую сложный и медленный процесс. Долгосрочные последствия манипуляций, насмешек и изоляции мешают испытывать радость от прежде любимых занятий.

«Я выбралась шесть лет назад, но я все еще не смогла возродить интерес к тому, что раньше вызывало у меня энтузиазм. Было время, когда у меня было здоровье и энергия для таких занятий, но теперь у меня меньше сил и пальцы не такие подвижные. Моя мастерская и инструменты в упадке, а энергии хватает лишь на то, чтобы жить день за днем».

Для многих возрождение хобби — это важнейший шаг на пути к восстановлению после насилия. Возвращение занятий, которые раньше приносили счастье, может стать способом заново обрести контроль над своей жизнью.

Опыт выживших после насилия говорит о том, что абьюзивные отношения проникают очень глубоко и разрушают идентичность и чувство собственной автономии. Хобби, интересы и увлечения, которые приносили радость, часто становятся первыми жертвами в таких отношениях. Для людей, оказавшихся в ловушке подобных отношений, это не просто утраченный досуг, во многом это утрата себя самих и своей свободы.

В то же время для многих пострадавших именно возвращение хобби становится путем к исцелению от последствий насилия. Как сказала одна женщина, пережившая насилие: «Абьюзеры могут забрать очень многое, но они не могут забрать ваше право восстанавливать свою жизнь».

Украденная радость: как абьюзеры лишают пострадавших хобби и увлечений

Сегодня про Марию Гимбутас - литовскую учёную-археолога, перевернувшую представления о происхождении индоевропейцев.

Мария (в девичестве Алсейкайте) родилась в 1921 году в семье литовской интеллигенции, которая оказала огромное влияние на её будущее. Её отец, Даниэлюс Алсейка, был врачом и собирателем фольклора, а мать, Вероника, стала первой литовской женщиной, получившей диплом врача.

Марию готовили к разностороннему развитию с детства. С шести лет она училась по системе Монтессори, а к поступлению в гимназию освоила игру на фортепиано и изучила немецкий с польским. Позже, работая в США, она использовала эти и другие языки (русский, украинский, румынский, чешский и др.) для работы с научной литературой по всей Европе.

Ещё в 17 лет, в 1937 году, Мария впервые отправилась в этнографическую экспедицию по Литве, чтобы записывать народные песни и обряды. Этот интерес к фольклору станет основой для всей её дальнейшей карьеры, соединив археологию с живой традицией.

В тяжелые годы Второй мировой войны, скрываясь от арестов в Каунасе, Мария познакомилась с архитектором Юргисом Гимбутасом и вскоре вышла за него замуж . Взятая фамилия мужа и стала известна всему миру, хотя правильное литовское звучание - Мария Гимбутене.

Весной 1944 года, опасаясь возвращения советских войск, Мария с мужем и годовалой дочерью Данутой совершила опасный побег, переправляясь на плоту через Неман. В скитаниях по Европе у неё родились ещё две дочери: Зевиле (1947) в Германии и Раса (1954) уже в США.

В США карьера Марии стремительно пошла в гору. В 1956 году она опубликовала работу "Предыстория Восточной Европы", где впервые сформулировала свою знаменитую "курганную гипотезу". Согласно ей, прародина индоевропейцев находилась в причерноморских степях, откуда они волнами заселяли Европу.

К 1960-м годам она стала ведущим специалистом по европейской археологии. В 1963 году, после распада брака, она переехала в Лос-Анджелес и стала профессором Калифорнийского университета (UCLA). В 1968 году газета “Los Angeles Times” назвала её "Женщиной года".

Разлучённая с матерью на долгие годы из-за "железного занавеса", Мария вела с ней активную переписку (более 400 писем). Она верила в их глубокую, почти телепатическую связь: однажды она почувствовала момент операции матери за тысячи километров, а в день её похорон "видела", как дух матери наконец посетил её дом в Калифорнии.

В своих поздних книгах ("Цивилизация Богини", 1991) она развила идею о том, что до прихода индоевропейцев в Европе существовала мирная, матриархальная "Старая Европа", поклонявшаяся Богине. Этот образ вдохновил феминистское и неоязыческое движения по всему миру.

Несмотря на популярность у широкой публики, её поздние теории о "матриархате" и "андрократии" (власти мужчин) не приняты академической наукой. Коллеги критикуют её за методологию: использование более поздних мифов для объяснения древних артефактов и излишнюю идеализацию прошлого.

Стоит добавить, что вокруг работ Гимбутас до сих пор не утихают споры. Её "курганная гипотеза" происхождения индоевропейцев, которую в 1950-х встретили в штыки, сегодня получает всё больше подтверждений со стороны генетиков.

Однако её реконструкция духовного мира "Старой Европы" как миролюбивого, женского рая остаётся поэтичной, но неподтверждённой гипотезой. Сама Гимбутас называла свой метод "археомифологией" и считала, что интуиция помогает ей понимать безмолвные статуэтки древних.

Мария умерла в Лос-Анджелесе в 1994 году. Её прах перезахоронен на Пятрашюнском кладбище в Каунасе.


Оля Ситник