Дочитываю "Пареллельные жизни" Филлис Роуз, рассказы о браках знаменитых викторианцев (чета Карлейль, Джон Рескин и Эффи Грей, Милль и миссис Тейлор, Чарльз Диккенс и Кэтрин Хогард, Джордж Эллиот и Джордж Генри Льюис).

Тема эта изучена отлично, но цеплять не перестаёт даже в самых заболтанных, самых беллетризованных и обэкраненных своих моментах. Тот же Диккенс, британский pater familias par excellence, насильно внедривший сусально-семейную тему не только в родную свою, но и в мировую литературу - ведь одной левой бьёт нашего Льва Николаевича по части мерзости отношения к многочадной мученице-супруге. Потому что многочадием свою Кэтрин Диккенс ещё и непрестанно попрекал, каждый раз как-то так оборачивая аргументы, что виноватой в очередной беременности всегда выходила жена, а он оказывался ни при чём. Кэтрин за шестнадцать лет родила десятерых, а ведь ещё были выкидыши. Перелом в отношении к пополнениям семейства у Диккенса произошёл после четырёх первых детей, тогда он понял, что попал в "мальтузианскую ловушку", в которой доходы растут, да, но в арифметической прогрессии, тогда как расходы растут в прогрессии геометрической, и "благодать богов" по части плодородия его союза стала вызывать в нём сначала досаду, а потом и нарастающую злобу. Дверь в супружескую спальню, однако, Диккенс решил замуровать (буквально замуровать, отгородившись от покоев Кэтрин искусственно возведённой стеной) лишь тогда, когда летаргичная от накопленной усталости, безобразно располневшая в бесконечных беременностях и кормлениях жена начала вызывать у него физическое отвращение - и да, на горизонте появился кое-кто другой.

После принятого им односторонне решения о "расставании" (о настоящем разводе дело тогда не шло, это было бы слишком сложно) Диккенс вылил на Кэтрин в частной переписке, дружеских, но заведомо подлежащих огласке разговорах и да, увы, в прессе столько грязи, что диву даёшься - всё-таки понятие джентльменской чести в те поры было в ходу, да и во главе страны стояла такая же располневшая от многочадия женщина. Филлис Роуз считает, что отношения с публикой были настоящим супружеством Диккенса, и тот пребывал в искренней уверенности, что эту, истинную свою супругу он сможет уболтать, охмурить и продавить в любой ситуации, выставив, например, свою законную чудовищем одновременно агрессивным и жалким, тянущим его, энергичного, одарённого, в мещанское болото - и угрожающим его драгоценной жизни во время припадков ревности, и его версию все проглотят. Никаких припадков за Кэтрин никто из домочадцев, разумеется, не замечал - она была флегматична, а потому совершенно спокойна и безобидна, но лепка на лбы неудобным женщинам ярлыков сумасшедших была обыденным по тем временам делом, "сумасшедшая жена на чердаке" превратилась в литературное клише - Кэтрин пришлось испить и из этой чаши. Детей ей Диккенс, кстати, тоже не отдал, и не стеснялся настраивать их против матери, стирать её из их памяти, причём делал это настолько эффективно, что дочери не приглашали мать на собственные свадьбы, не сообщали ей о смерти сыновей.

Подобного рода подлости Диккенс совершал не только по отношению к Кэтрин. Досталось и Марии Биднел, первой его возлюбленной (Диккенса отвергшей). Встретившись с Марией после перерыва в четверть века, Диккенс нашёл её толстой и - внезапно - глуповатой (хотя до того почти год поддерживал с ней вдохновенную переписку, в которой отмечал тонкость её ума). После "разочарования" в бывшей пассии Диккенс вывел её в образе Флоры Финчинг из "Крошки Доррит", радостно отвечал герцогу Девонширскому, высоко оценившему персонаж Флоры, что писал Флору с натуры, был готов раскрыть герцогу её имя - и раскрыл бы, если бы герцог не отказался его узнавать.