«Трудовой кодекс устанавливает твердое правило, что не допускается работа по найму детей моложе 14 лет и лишь в особо легких отраслях сельскохозяйственного труда допускается труд детей с 12 лет. <…> Рабочий день детей моложе 16 лет не может превышать 4 часов».
С другой стороны, культ свободного созидательного труда во имя социализма был основой воспитания в СССР и призывал советских детей принимать активное участие во всех начинаниях взрослых. Трудовые коммуны Макаренко и программа трудовой политехнической школы, предложенная Хрущевым, казалось, свидетельствовали о том, что государство вовсе не спешило отказываться от детского труда. Историк образования Мария Майофис именно так интерпретирует школьную реформу 1958 г. По ее мнению, государство «закрепощало детей» в школах с производственным уклоном, стремясь таким образом решить проблему «трудовых резервов», возникшую после сокращения трудовых лагерей в стране после 1953 г.. Однако если взглянуть на предложенные Хрущевым преобразования с позиции сельского жителя 1950-х гг., то картина может оказаться другой. Для деревенских детей инициированный Хрущевым «всеобуч», ставший важной частью школьной реформы в сельской местности, и необходимость посещать школы были реальной альтернативой тяжелому крестьянскому труду, который в вологодских деревнях начинался задолго до совершеннолетия. В семьях вологодских колхозников еще в 1950-е гг. девочек с 7–9 лет отдавали в «няньки», а мальчиков привлекали к работам в колхозе.
Противоречивость в отношении к использованию детского труда в семьях колхозников стала предметом острой рефлексии у бывших сельских школьников. С одной стороны, казалось, они не видели ничего крамольного в том, что были вынуждены помогать родителям по дому. С другой стороны, они осознавали детский труд как чрезмерный и даже травматичный. Александр вспоминал об этом следующим образом:
«У нас вот был дома распорядок, у всех детей были свои обязанности, все знали, чтобы отец сказал два раза одно и то же — это просто нереально. Сказал — должно быть исполнено. И не должно быть никаких этих вопросов. Все. Все знали. После школы приходили — один одно делал, другой — другое, третий — третье. Это ж скотины полный двор, всего полно — кролики, овцы, коровы, телята, надо всем воды, все вручную».
Для Александра такой домашний распорядок казался естественным, как и непререкаемый авторитет отца. Более того, он полагал, что физическая нагрузка вследствие выполнения работы оказывается в конце концов полезной для здоровья. Именно этим он объяснял свои спортивные успехи во взрослой жизни. Он говорил:
«Косить с семи лет — ручной косой вот этой. Это тяжко, но тренировка для пресса — все. Поэтому я сохранил форму: с детства один вес — 70 килограмм. Абсолютно».
Другой респондент подчеркивал, что у хорошего работника в деревне был авторитет, доступный в том числе работающему ребенку. Он вспоминал, что его умение косить не осталось незамеченным соседями и было предметом его гордости:
«Ну вот мы эту низину-то и косили. А Алексей-то с Мысу шел в Ивицы. Вот он увидел говорит: “О! — с отцом были. — А кто у тебя там еще?” — “Так это вот…” — “У-у-у, помощник-то какой у тебя! Косит как мужик!”»
Позитивное отношение к детским трудовым обязанностям, характерное для социальной памяти деревенских жителей, в то же самое время вступало в противоречие с осуждающим его взглядом модерного человека. В интервью труд мог описываться как чрезмерный, непосильный и даже травматический. Для некоторых из информантов именно детский труд был главной характеристикой сельского детства. Так, Юрий вспоминал: