Уравнение оптимизма

Причем основной формулой я считаю отказ в гуманности, т.е. объяснение проблем человека его «внутренней сущностью», например, «женской природой», вместо признания влияния объективных обстоятельств. Чем более дегуманизирована группа, тем больше она «сама должна отвечать за себя», тем в большей степени ее несчастья – результат якобы «свободного выбора».

(PS: отличное основание лишить данную группу права на свободный выбор и объявить ее нуждающейся в опеке другой группы, но об этом напишу потом).


Наталья Михайлова

Фэтфобия, классизм, сексизм

Я уже поднимала вопрос о гуманности: почему базу гуманности составляет учет внешних обстоятельств в жизни человека? Чисто иллюстративно:

«Он совершил кражу, но он был голоден, в стране безработица, он еще в детстве не имел шанса получить востребованное образование, вправе ли мы его осуждать?»

Или:

«Он совершил кражу? Бездельник, чем работать – крадет, руки бы отрубать!»

Первый подход крайне гуманный, второй – крайне негуманный. А пример с вором я привела, поскольку одним из самых известных в нашей культуре призывов к гуманности был образ Жана Вальжана, за кражу хлеба загремевшего на каторгу («Отверженные» Гюго).

Я писала, что гуманность в обществе не распространяется на дегуманизированные группы. В смысле, на группы, которые не признаются «настоящими» людьми по признаку расы, пола и пр. («Курица не птица – баба не человек»). То есть таким группам максимально отказано в учете влияния на их жизнь внешних обстоятельств. Например, защитники Михаила Хачатуряна убеждают нас, что сестры свободно выбрали убийство своего отца, имея множество других вариантов. Выбор дегуманизированных людей объясняется лишь их «природой», разумеется, злой по сути.

Когда речь идет, наоборот, об «официально признанном» человеке (мужчине), его оправдывают внешними причинами. Те же защитники Михаила Хачатуряна говорят: дочери доводили отца до жестких мер воспитания, так как вели себя распущенно.
Принципиальный отказ от учета внешних обстоятельств – это язык дискриминации. Возьмем три очень далеких друг от друга вида дискриминации: сексизм, классизм и фэтфобию. Что будет в них общего?

Фэтфобия

Фэтфобы убеждают, что полные люди сами виноваты в своем избыточном весе. Тайком хомячат торты по ночам, ленятся заниматься спортом! Достаточно «меньше жрать», начать бегать по утрам, и жир сойдет.

Заметьте, что фэтфобы очень агрессивно реагируют, когда полные люди ссылаются на обстоятельства: обмен веществ, гормональный сбой, невозможность покупать здоровую пищу и пр. «Это отмазки! – возмущаются фэтфобы. – Лишь бы снять с себя ответственность! Кто не хочет, ищет оправдания, кто хочет – возможности!»

Бросается в глаза противоречие: ожирение обычно считается причиной множества болезней, вместе с тем полных людей считают физически готовыми как к активным занятиям спортом, так и к голоданию.

Классизм

Классистская позиция удивительно совпадает с риторикой презрения к полным людям. Для начала, с точки зрения классиста, бедняк сам виноват в своей бедности: он пьяница или лентяй, которому легче паразитировать на родных или жить на пособие, чем оторвать от дивана зад. Классист весьма агрессивно реагирует на упоминание внешних обстоятельств, ведущих к бедности. «Обстоятельства, - твердит он, - это отмазки, снятие с себя ответственности!»

Равно как и в случае с фэтфобией, классизм игнорирует противоречие: с одной стороны, бедность – причина множества болезней, с другой – бедняк всегда считается физически готовым взяться за любую работу, хоть дворником, хоть грузчиком, хоть вахтой на производство по 12 часов в сутки. Работу он найти, видите ли, не может, работы кругом полно!

Сексизм

Наконец, сексизм сводит все проблемы женщин к женской природе. Хрестоматийное: среди женщин «не было изобретательниц», потому что женский мозг не заточен под науку. Gender gap существует, потому что женщины хуже работают. Мужья бьют жен, потому что жены манипулируют ими для получения вторичной выгоды.

Сексисты последовательно сводят все женские вопросы к «сущности», горячо опровергая наличие объективных причин для малого числа женщин-гениев в прошлом, для вовлечения женщин в проституцию, для вовлеченности женщин в индустрию красоты и т.п.

А.Дворкин говорит: «Сексизм — это фундамент, на котором построена всякая тирания. Каждая социальная форма иерархии и злоупотребления построена по образцу доминирования мужчин над женщинами». И это похоже на правду хотя бы потому, что для угнетения всех групп используются одни и те же формулы.

Нельзя недооценивать, на что готовы пойти мужчины, чтобы избежать стыдящего женского взгляда. Я уже писала, следом за Сьюзен Фалуди, о тех мужчинах, которые максимально жестоко выгнали женщин из Цитадели (кадетский корпус в Южной Каролине), потому что не хотели, чтобы кадетки видели, как они плачут и мучаются во время тренировок. Я писала, следом за Джоном Ронсоном, о тех мужчинах, которые убивают жён и детей выстрелом в спину, лишь бы не признаваться, что стали банкротами. И я стала понимать, что причина этого, прежде всего, в мизогинии, когда размышляла об Эллиоте Рождере, ставшем уже чуть ли не покровителем всех инцелов. Он напал с ножом и пистолетом на людей якобы из-за гнева оттого, что женщины не считали его желанным. Он чувствовал себя настолько вправе на сексуальное восхищение – и так стыдился своего невысокого социально-полового статуса – что намеревался (и попытался) убить целое женское общежитие (Фуэнтес, кстати, тоже называет себя инцелом).

Не сомневайтесь – преобладающее сейчас среди мужчин чувство унижения и стыда из-за осуждающих стервозных женщин может привести не только к дискриминации, но и к убийствам. Консервативная идеология, которая изображает мужчин как несчастных жертв презрительных женщин – возможно, прикрывая это налётом заламывания рук и страданий по поводу отчуждения между полами – очень, очень опасна. В конечном итоге она свидетельствует о настолько насильственном и паническом отторжении женского осуждения, что единственным выходом для мужчин покажется лишить нас любой возможности как-либо осуждать их. Это – патриархальная тестерия, и она не пройдёт сама собой.


Кейт Мэнн
Ид консерватизма
(переведено хозяйкой канала "Осторожно, окрашено!")

В августе 1787 года в художественной среде разразился скандал, дошедший до Версаля, когда мадам Виже-Лебрен показала в гостиной Лувра автопортрет с дочерью на коленях. Мать и дочь улыбались друг другу. Эта милая, но провокационная и «беспрецедентная» сцена вызвала бурю критики и была отвергнута всеми любителями искусства, в том числе журналистом Муффле д'Анжервилем, описавшим ее в своих «Секретных мемуарах».

В чем же заключалась дерзость мадам Виже-Лебрен? Она изобразила себя, счастливую мать, с полуоткрытым ртом, выставив на всеобщее обозрение зубы, – что в живописи со времен Средневековья считалось совершенно немыслимым, неприличным для дамы, которая должна смеяться и улыбаться не раскрывая рта, и еще более неуместно это было для матери, «без меры, с избытком предающейся восторгу нежности»!

Согласно «Курсу живописи» Роже де Пиля (1708), правило не допускает исключений: лицо женщины должно быть серьезным или с чуть заметной улыбкой, в нем должна сквозить «благородная простота и скромная радость». Та же мысль звучит в статье «Портрет» в «Энциклопедии» – здесь искусство связывается с природой: «Улыбка в природе была бы неприятна, если бы она была постоянной; она выродилась бы в идиотизм, пошлость и слабоумие». Дидро горячо выражает неодобрение: «Смеющийся портрет лишен благородства, характера, часто даже правды и, следовательно, является глупостью. Смех преходящ. Мы смеемся время от времени, но для нас это неестественное состояние». Единственным приемлемым способом выразить радость в живописи может быть румянец, поскольку радость усиливает кровообращение.

Дело не только в нарушении правил приличия. Превращение мелких жестов в ритуал и контроль над мимикой служат гарантией безопасности социальных отношений, и, поскольку смех – это разрядка, выход эмоций, важно его регулировать. Более того, задорная мадам Виже-Лебрен, оказывается, рецидивистка! Она неоднократно изображала и саму себя широко улыбающейся, и таким же образом представляла демонстративную радость знаменитой певицы мадам Дюгазон: «Невозможно вообразить, чтобы она соблаговолила лишь приоткрыть губы и показать красивые зубы», – продолжает Муффле д'Анжервиль. В этом «преступлении», столь резко клеймимом критиками, возникает не менее важный вопрос о месте женщины в обществе. Смех без стеснения, выставленные напоказ зубы выдают дешевое кокетство, а может быть, и хуже – претензию художницы на равенство с мужчинами.


<...>

Все педагогические методы XIX века состоят в том, чтобы направить в «правильное» русло девичьи порывы, сдержать воображение, заставить девушек вести себя «прилично». Однако самым увлеченным и непокорным натурам благодаря учению и размышлениям удается взять судьбу в свои руки, и смех нередко становится одним из проявлений их духа противоречия. Юная Катерина Поцци, неистовая и своевольная, в подробностях описывает свои мысли в дневнике и придумывает себе тысячи ролей, чтобы пленить окружающих.

Даже считая свою жизнь «грустной», она ежевечерне упражняется перед зеркалом, изображая клоуна, и постоянно всех смешит – с одной стороны, чтобы обуздать собственную тревожность, с другой – чтобы еще раз убедиться в своей власти: «Друзей надо развлекать, и, черт возьми, я их развлекаю! Я заметила, что людей, говорящих глупости, слушают более внимательно, чем умников. И я их говорю! Чем мои слова неуместнее, тем больше над ними смеются!»

Юная красавица Мария Башкирцева, одаренная художница, в 1883 году отважилась написать картину «Уроки смеха», изобразив пять или шесть хохочущих женщин, потому что, пишет она в дневнике 11 декабря, «это могло быть смешно». Несмотря на молодость художницы, ее талант был уже признан, но на этот раз критики возмутились: «Неужели нельзя было изобразить смеющиеся лица более красивыми?» – пишет один. «[Как можно] расточать такой талант на такое уродство!» – сокрушается другой. Смех уродует, а раскованность остается мужской привилегией.


Сабин Мельхиор-Бонне
Женский смех. История власти

#однафеминисткасказала

Я сейчас выступлю с позиции тетки 64 лет от роду, которой пришлось проводить на тот свет отца 94 лет, двух свекровей (80 и 88 лет, я в первом браке не развелась, а овдовела), одинокую старшую подругу 70 лет и которая сама ходит с клюкой

Если бы я знала - точно знала - что заработанные мной деньги не обесценятся (а я помню 1991, 1998, 2008, 2014 и т.д.), что недвижимость не отнимут (а я помню историю своей семьи в 1917 и собянинские "ночи длинных ковшей") и т.д., я бы, пожалуй, могла бы подумать, что можно век прожить одиночкой. Но, сколько бы я ни зарабатывала, мир устроен так, что старик - беззащитен. Перед нищетой, которая может наступить неожиданно. Перед медициной, которая добровольно стариков (особенно женщин) не лечит. Перед коммунальными службами, которые стариков норовят "нагреть".
И по сей день лучшая защита старика/старухи - это дети.

Это не значит, что к детям/внукам надо присосаться и висеть. Но они должны быть - чтобы в случае чего проконтролировать ситуацию. Часто достаточно самого факта их существования где-то на горизонте. И чтобы у тебя когда-нибудь были такие дети (племянники, младшие друзья, внуки...) - в них надо будет вложиться. Эмоционально, финансово, как-то ещё - и если ты всё сделаешь правильно и всем вам повезёт, то эта защита у тебя будет.

Кто не верит - вспомните, как выглядит взаимодействие родной поликлиники с девяностолетним пациентом без сопровождения младшего родственника. Хреново выглядит. Даже если девяностолетний - действующий профессор университета, его отдискриминируют в полный рост чисто по возрасту.

Я, конечно, хочу в страну розовых пони, где царствует закон и где всё можно решить за счёт накоплений... Но. Но


Ольга Еркович

#однафеминисткасказала

О зине в защиту насильников


1. То же старое обвинение жертвы, только под новой маской. Чем ты спровоцировала? Чему тебя учит эта история? И подобная гадость. Зато женщина, защитившая себя, конечно, полноценная преступница, и никто мужского пола за неё не вступится.

2. Какой же это хитрый и мерзкий враг, патриархат! Учит новые слова, надевает новые маски, играет на наших лучших качествах: склонности к рефлексии и работе над собой, гуманизме, неприятии насилия, готовности помочь, способности договариваться, человечности. Только вот мы для них не люди. Мы еда. И они ставят новые ловушки, чтобы было удобнее нас жрать. Увы, любой призыв к гуманности с той стороны однонаправлен, они хотят только получать. Сколько времени эти женщины потратили на то, чтобы погуманнее положить себя на тарелку к насильникам, сколько времени, которое могло бы быть потрачено на что угодно другое, но своё. Патриархат должен гореть за каждую нашу съеденную минутку.


Наталия

Вместе со студентами-первокурсниками мы смотрели этнографический фильм В. Плотникова «Первый парень на деревне» (Вологда, 1995). В одном из эпизодов фильма пожилая женщина, сидя за ткацким станком, рассказывает о том, что перед сном, завершая работу, она всегда «закрещивает» кросна: совершает крестное знамение над оставленной работой. Делает она это для того, чтобы кикимора за ночь работу не перепутала.

После просмотра фильма из аудитории прозвучал вопрос: «А на самом деле что это было?» В смысле – от кого женщина защищает кросна. Вопрос вызвал во мне замешательство, поскольку требовал долгого разговора, а времени на него не было. Пришлось отвечать вопросом на вопрос:

– Что вас заставляет сидеть здесь прилично, спрашивать, поднимая руку, а не щипать соседку или, например, лузгать семечки?

– Мое воспитание, – с достоинством ответил студент.

– И ваше «воспитание», и бабушкина «кикимора» – одинаково абстрактные вещи, которые тем не менее заставляют нас вести себя определенным образом.


Светлана Адоньева
Символический порядок

Не нужно особенно исследовать, чтобы понять, что общий принцип равенства есть только пустая фикция, придуманная, чтобы успокоить или, вернее, обмануть общественную совесть. Множество законов, напротив, издается, очевидно, исходя из явного принципа неравенства людей. Законы, составленные привилегированными сословиями, преследуют их личные интересы в ущерб интересам народа, стало быть, интересам значительного большинства. Например, законы о монополиях! Кому служат они? Кому благоприятствуют они? В интересах всех или только некоторых регулируются тарифы таможенных пошлин и определяется свойство и размер товаров, подлежащих запрещению? Пошлины, акцизы, большею частью, взимаются если не с предметов первой необходимости, то с таких, которые потребляются большинством? Народ несет все тяжести в обществе, остальные же члены общества собирают лишь плоды их.

Эта очень верная, но незаконченная картина положения народа в стране, прославленной своею цивилизацией, либеральным духом, мягкими и человечными нравами. Относительно отправления правосудия гражданский строй представляет еще более оскорбительное неравенство, доходящее часто до притеснения. Так, во всем, что касается личности; какая суровость к народу и какая легкая снисходительность к богачу! При малейшем намеке на преступление бедного пролетария отрывают от труда, кормившего его семью, его не выпускают под залог, так как ему негде взять его. Его прямо бросают в тюрьму, нисколько не заботясь об участи его старухи — матери, жены и детей. Там в этой тюрьме, в атмосфере, насыщенной грязью и развратом, среди отбросов общества, он с тоскою считает дни, проводимые им в разлуке со своими близкими. Он представляет себе их слезы, страдания, мучительную тоску; он слышит ночью в лихорадочном бреду крик каждого из них: „я голоден“. — И когда, признав его невинным, ему скажут: „ступай“ — то он выходит из тюрьмы с разрушенным здоровьем и погубленным будущим. Но какое до этого дело составителям и применителям законов?

Мы говорим тут об обыкновенном порядке судопроизводства; в политических же делах совсем другое. Прежде всего принято в законе за правило, что некоторые лица по рождению и званию своему поставлены выше закона и не подчинены ему; каковы бы ни были их поступки, они не подлежат никакому суду, никакому наказанию. Таким образом, часто обвиняемые в таком же преступлении, как и простые граждане, и даже будучи главными виновниками, они освобождаются без суда, тогда как их подчиненные строго наказываются.


Фелисите Робер де Ламенне
Современное рабство
1905 г

Мне кажется, что сила многих феминистских текстов заключается как раз в их сnособности комбинировать и смешивать жанры, в целях достижения неожиданных, дестабилизирующих nоследствий. Я бы предложила прочитывать феминистские тексты, наnисанные другими- женщинами из других мест и других времен — как незавершенные тропы, что все еще открыты для нас, все еще нас ждут. Что я люблю в феминистских текстах помимо и вне их nолитического содержания, интеллектуальной строгости, этической жажды справедливости- это их страстный голос, вдыхающий в них жизнь.

Есть такое номадическое качество, или, скорее, степень интенсивности многих феминистских текстов, что затрагивает меня очень глубоко и иногда почти безотносительно к их содержанию. Я бы определила это качество как радикальную этическую страсть, то есть требование справедливости и честности, что nредставляет собой также радикальную форму непринадлежности, или же отдельности. Как столь убедительно говорит об этом в «Кассандре» Криста Вольф, голос, видение, интеллектуальная страсть женщин, исторически замалчиваемые вековыми механизмами подавления, nрорываются к бытию в сознании феминисток — писательниц и интеллектуалок. Отзвуки замалчиваемых nрозрений, невысказанных истин, непроговоренных концепций не умолкают во внутренних лабиринтах сознания феминистки — и приводят ее к осознанию того, что нечто в феминистском дискурсе сопротивляется прямому переводу на язык, доnустимый по академическим стандартам. Нечто в феминистской альтернативной памяти nревосходит академическую конвенцию, трансгрессивно по отношению к каноническому знанию — нечто в феминистском письме взывает к новым способам слушания.

Для меня следствием акцента на сексуальном различии как номадической включенности в проект различения через феминистскую солидарность с другими женщинами есть то, что феминизм является также «жанром» — со своими собственными особыми текстуальными и методологическими требованиями. И я бы зашла далеко настолько, чтобы предположить радикальную несоизмеримость феминистского жанра с принятыми модусами академической мысли. Для: полного самораскрытия этому жанру необходимы особые стили выражения, восприятия, интерпретации. Феминистские идеи — это траектории мысли, маршруты полета к невозможным горизонтам; они стремятся: вновь соединить те пласты опыта, что патриархатная: власть удерживает в изоляции друг от друга. Феминистские идеи — это конструкции, что вызывают к жизни новые, альтернативные способы конструирования женского субъекта.

Я часто говорю о двойной феминистской структуре времени — той, которую Кристева интерпретирует в терминах различных поколений феминисток. И сейчас я бы сказала, что эта двойная структура времени также пораждает различные феминистские стили. От политик к поэтикам феминистского голоса — новые пространства речи открываются нам — новые, различные и различающие способы говорения:. При таком концептуальном подходе различные поколения женщин отмечают не только хронологические стадии, но также и границы, вне которых мы можем строить межпоколенческие диалоги. Как следствие этого, женские исследования как практика этих политик различия делают акцент на практике феминистских генеалогий в ответ на трудный вопрос о том, как обеспечить феминистскую передачу знания, или же символическое феминистское родство в качестве противоядия тому соперничеству и той конкуренции, что институциональная практика запускает в женской среде. Феминистские генеалогии — это множественный, открытый проект, нацеленный на размывание эдипового соперничества среди женщин в институциональном контексте, где доминируют маекулииные параметры.


Рози Бройдотти
Женские исследования и политики различия

Уважающая себя женщина останавливает быка
вязальной спицей, одним ударом,
слегка изогнувшись внутри оборок,
а потом уходит варить варенье
из тумана, лимона и болотного огонька,
заготавливать летние вечера,
запечатывая между створок.

Уважающая себя женщина возникает
из предрассветной мглы,
совершает простейшие манипуляции,
и мгла перед нею послушно тает,
и никто никогда не скажет ни слова
об устаревшей модели метлы,
на которой она летает.

Уважающая себя женщина ежечасно
собирает себя из трех половин —
из домашней весны, горящей листвы
и звезды, что над кромкою крыш повисла,
она может быть счастлива и несчастна
по сотне мелких причин
и одной большой, о которой даже
упоминать нет смысла.


Елена Михайлик

Практически быть матерью и быть творцом – вещи несовместимые в наших условиях (если не считать редкой удачи – бабушки, берущей на себя все заботы о внуках). Родив ребенка, женщина должна поставить крест на себе; и я знаю женщин, которые говорят чуть ли не с гордостью:

– Теперь я – не я, теперь я – он, мой ребенок.

Kак копейка на копейку, обменивается жизнь женщины на жизнь ребенка. Семья строится на костях женщины, на кровавых ее слезах. Семья ломает в женщине творца. Нигде не сыщешь семьи, где мужчина, даже самый заурядный, сделал бы для жены то, что женщина, даже самая талантливая, делает для мужа: уничтожил бы свои творческие потенции для того, чтобы она могла развивать свои способности. Женщина говорит: "Мое честолюбие – в тебе", – и убивает в себе Моцарта. Или она этого не говорит – тогда Моцарта в ней убивает ее муж. А следующему еще легче – он говорит своей жене: "Моцартов среди женщин еще не было – и быть не может, не так вы созданы Господом Богом".

Мужчина отказывается от неприятных семейных обязанностей – что ж, это его право! Он добивается возможности зарабатывать только на себя, отдавая детям такие гроши, на которые в наше время ни прокормить, ни одеть ребенка невозможно. И это – тоже его право. Он переходит от женщины к женщине – в этом его никто не обвинит, никто не бросит ему вслед того слова, которым принято награждать женщину аналогичного поведения. Он свободен, все прекрасно…

Но он и не заметил, что возникает – и уже возникла – материнская семья. Что женщины – независимо от образования, от социального и материального положения – стремятся избавиться от своих пьяниц-мужей. Что там, где мужчина еще не изгнан из семьи, он вместе с обязанностями теряет и все свои права, и главное из них – право воспитывать детей, право на их любовь, право оказывать непосредственное влияние на грядущее поколение. Мужчина перестает быть отцом, оставаясь лишь производителем. Чаще всего семья рушится не оттого, что новая любовь затмевает старую, а оттого, что дети просят мать избавить их от такого отца.

Мужчине все еще легко и приятно – но уже немного неуютно. Бессознательно он уже ощущает свою неполноценность, ущербность, какую-то недостаточность. Человеческое общество, общество матерей и детей, изгоняет его от себя. Его свобода нависает над ним дамокловым мечом. И никогда дети, воспитанные человеком иной природы, не примут обратно блудного отца. Они создадут иную жизнь, в которой не будет места отцовскому скотству.

Так что же собой представляет женщина в наше время? Она должна стать всем – так она всем и становится. Тяжелейшие ее обязанности ходом самой жизни превращаются в права – и чем мучительней обязанности, тем полнее, безраздельнее права. Напрасно мечтает последний поэт патриархата, что

"женщина женщиной будет:
и мать, и сестра, и жена,
уложит она и разбудит,
и даст на дорогу вина,
проводит и мужа, и сына,
обнимет на самом краю..."*

Нет, никогда женщина, не знающая мужской поддержки и помощи, не станет лишь придатком мужчины, только – матерью, только – женой, только – сестрой. У нее посерьезней дела найдутся, чем укладывать да будить своих пьянчуг. Да и на самом-то краю в наше время женщина оказывается чаще, чем мужчина.

Так женщина проходит сквозь все смерти, созданные природой и людьми, и в неустанном подвиге делает себя всем – не только физическим, но и духовном творцом будущего мира.


Наталья Малаховская
Материнская семья
Альманах "Женщина и Россия"
1979 год

Стигма, социальный остракизм и дискриминация, сопутствующие тучной телесности, очень во многом напоминают стигматизацию и дискриминацию, связанные с «неправильной» сексуальной ориентацией, этническим происхождением или расой, цветом кожи, религией или ограниченными возможностями здоровья. Однако существенная разница состоит в том, что тучность в нормативной культуре рассматривается как возникшая по вине самого человека, как телесная особенность, которую можно изменить, если только у тучного человека достанет самоконтроля и самодисциплины. Тем самым часто тучные люди рассматриваются как заслуживающие дискриминации, от которой они страдают, потому что они сами виноваты в своей тучности.

Комментарии, которые Джули Гутман, преподаватель Калифорнийского университета в Санта-Крузе, получила от студентов, записавшихся на ее курс по политике ожирения, свидетельствуют о негативном отношении к тучным людям. Несмотря на то что в курсе, посвященном скептическому взгляду на «эпидемию ожирения», подробно разбиралась проблема социального конструирования и политического измерения ожирения и рассматривалась аргументация фэт-активистов, Гутман обнаружила, что многие студенты по-прежнему озвучивали доминирующие ортодоксальные представления о тучности как крайне нежелательном негативном и патологическом состоянии, свидетельствующем о неспособности человека взять на себя ответственность за свое здоровье и внешность. Некоторые студенты выразили резко отрицательное отношение к попыткам одной из приглашенных спикеров – известной фэт-активистки, гордо и открыто признающей свою тучность, – показать им, что тучность не следует воспринимать негативно. Как сказал один из студентов, «по-моему, это просто слабость – вместо того чтобы постараться похудеть, она примирилась со своей распухшей личностью… мне кажется, в глубине душе ей бы очень хотелось похудеть».

Гутман считает, что эти реакции – знак всемогущества и вездесущности дискурсов неолиберализма, культивирующих представление о свободных субъектах, которые способны контролировать свою судьбу и сами определяют свою жизненную траекторию. Ее студентам было чрезвычайно трудно рассматривать тела других людей и свое собственное тело вне этих дискурсов. Несмотря на то что курс знакомил их с альтернативным способом мышления, они все равно придерживались мнения, что личная ответственность и контроль над телом очень важны, – если не ради здоровья, то, во всяком случае, ради сексуальной привлекательности и возможности «с кем-то встречаться». Многие из них считали, что размер тела – это вопрос личного выбора, «силы воли», позволяющей сопротивляться соблазнам вредной еды, и желания «взять свою жизнь под контроль», «самосовершенствоваться». «Тучность – это выбор, а не дурацкое оправдание отсутствия самоконтроля», – написал другой студент. Подобные взгляды систематически излагаются в новостных репортажах об ожирении в западных странах, в документальных фильмах и телевизионных реалити-шоу о тучных людях, пытающихся похудеть.


Дебора Лаптон
Жирные

Суперпопулярная два поколения назад застольная песня "Хасбулат удалой" тоже сочинена женщиной. Была такая Ольга Агренева-Славянская.

Джони Митчелл, Кэт Буш, Джоан Баэз, Йоко Канно, Юки Кадзиура, Йоко Симамура... И с каждым годом их все больше, ура-ура.

И напоследок биографии двух женщин по фамилии Моцарт - Анны, сестры Вольфганга, и Констанцы, его жены.
Анна тоже начала играть с пяти лет, играла превосходно, но папа не стал учить ее композиции и теории музыки, ее музыкальные тетради после того, как выдал ее замуж, сжег. Когда муж Анны умер (кстати, он не разрешал ей заниматься музыкой), она стала учить музыке и была прекрасным педагогом. К концу жизни начала попивать.

Констанца (как и ее сестры) прекрасно пела. У нее было сильное и чистое сопрано. Многие сопрановые арии Моцарта написаны для нее. Но: ее никто не учил. Выйдя замуж, она рожала каждый год. Все дети либо рождались мертвыми, либо умирали в раннем детстве, кроме одного. Не пробовали заниматься музыкой в таких условиях? нет? а чо так? Кстати, именно Констанца сохранила все рукописи Моцарта и предприняла усилия по их изданию.

Судьба сестер Констанцы та же самая - прекрасные голоса, музыкальная одаренность, брак - и все.
От судьбы Балым это ничем не отличается, их разве что не избивали до слепоты.

Опять же, где та Анна-Магдалена Бах, которой посвящены два альбома Баха, который Иоганн Себастьян? Певица, в двадцать лет вышла замуж за Иоганна Себастьяна - и все. Максимум - домашние концерты. Тринадцать родов, семь мертвых детей, четверо детей мужа от первого брака.

Вот список представителей этого рода, в котором музыке учили и дочерей, и сыновей. Сыновья - все известные музыканты и композиторы. Дочери? Они вышли замуж. Все.


Katherine Kinn

Но кто знает, что, скажем, блистательная Зинаида Волконская, Северная Коринна, которой посвящали стихи и всячески преклонялись творцы культуры "Золотого века" русской литературы, писала музыку? А она сочинила оперу "Жанна д`Арк", которую исполняли такие же любители музыки в ее салоне. Ее кантату памяти Александра Первого исполняли на торжествах в Петербурге. Она сочиняла романсы и сама пела. Но... ничего не сохранилось. Весь талант Зинаиды Волконской ушел в песок, патриархально-ориентированная культура сохраняла от женщины только ее отражение в творчестве мужчин.

Однако женщины-композиторы были, вот, например:
9 век: Кассия Константинопольская, единственная женщина-гимнограф, чьи сочинения включены в византийский богослужебный канон и до сих пор исполняются в православной церкви.

12 век: Хильдегард фон Бинген - современных полных исполнений ее собрания музыкальных сочинений я насчитала больше двадцати. А так-то дискография - больше 200 пунктов.

17 век: Эрдмута София Саксонская, автор церковной музыки, которая исполняется до сих пор на службах в немецких церквях. Умерла в 26 лет.

18 век: Мария Аньези, композитор, клавесин - виртуозные пьесы, которые даже сейчас трудны для исполнения. Половина сочинений утеряна. Кстати, сестра Марии Гаэтаны Аньези, автора верзиеры Аньези (если вы знаете, что это такое).

Элизабетта Гамбарини - клавесин, исполнительница и композитор. Кстати, ее пьесы включают в клавесинные и фортепианные сборники до сих пор, только думают, что Э.Гамбарини - мужик. Ну-ну. Я тоже так думала.

19 век-начало 20: Йоханна Бейер, ультрамодернистка, писала электронную музыку одной из первых.

19 век: Луиза Бертен, автор оперы "Эсмеральда" (либретто, естественно, Виктора Гюго). Из-за слухов о том, что половина музыки написана Берлиозом и ею присвоена, опера была принята холодно. Опера "Гай Мэннеринг" пользовалась успехом, как и ее камерные сочинения.

20 век: Людмила Лядова, автор примерно половины песенного репертуара советской эстрады - той, которая не принадлежала Пахмутовой. Исполнители: Мария Биешу, Иосиф Кобзон, Юрий Богатиков, Зара Долуханова, Людмила Зыкина, Валентина Толкунова. Клавдия Шульженко, Эдуард Хиль.

Виктория Полевая. Ну, это женщина, произведения которой исполняет Гидон Кремер, один из лучших современных скрипачей, что тут говорить?

Софья Губайдулина. Годами писала музыку для кино, потому что ее симофнические сочинения никто не исполнял. Это в 80-е она стала известна на Западе, уехала в Германию и там ее стали исполнять. И то поначалу только потому, что у нее была рекомендация Шостаковича и репутация "запрещенной в СССР" - в конце 70-х главкомпозитор СССР Тихон Хренников устроил шабаш и обструкцию в стиле "сумбур вместо музыки", и под раздачу попали Губайдулина и Елена Фирсова... Опять незнакомая фамилия? Впрочем, ее тоже почти не играли в СССР, а потом она уехала в Англию, и, на минуточку, она помимо того, что в числе ведущих европейских симфонических композиторов, еще и профессор композиции.

А еще была Галина Уствольская, ученица Шостаковича - всю жизнь преподавала, музыку никто не исполнял. В 80-е попали несколько партитур в Европу - и пришла слава. За рубежом. У нас ее знает только Википедия, по-прежнему не исполняют - а зачем, Шостакович же есть!

Энн Дадли: британский джазовый композитор, автор музыки к куче фильмов и сериалов, например: "Десятое королевство", "Тристан и Изольда", "Дживз и Вустер". Вы наверняка или смотрели эти сериалы, или слышали о них, но вы знали, кто автор музыки?

Изрядная часть известных романсов тоже сочинена женщинами:

Елизавета Шашина, "Выхожу один я на дорогу", "Нет, не тебя так пылко я люблю".

Людмила Александрова, "Дивлюсь я на небо та думку гадаю"

Александра Армфельт - романсы на стихи Фета и Майкова (большинство знающих авторство считают, что автор музыки А.Армфельт - мужчина).

Елизавета Кочубей - "Я очи знал" на стихи Тютчева, "Скажите ей" на стихи Ростопчиной, а вообще автор десятков популярных романсов середины 19 века.

Татьяна Котляревская-Толстая, "О, позабудь былые увлеченья", "Спи, моя печальная", "Я тебе ничего не скажу".

Прекрасный, прекрасный вопрос: а почему нет женщин - великих музыкантов? Где женщина-Моцарт?
А вот я сейчас расскажу.

Казахстан, XIX - начало XX века. Целое созвездие великих музыкантов-кюйши и жырау - Курмангазы, Даулеткерей, Узак, Аликей и т.д. Сонмы их, сотни. И одна-единственная женщина-кюйши - Дина Нурпеисова.

Почему единственная? Ведь казахские традиционалисты аж захлебываются слюнями, живописуя, как в славном прошлом, вольной степной жизни, казахские девушки пели и играли на домбре. Но вот было две девочки-кюйши, которые прекрасно играли на домбре - Дина и Балым. Обе были широко известны. Обеих выдали замуж в 18-19 лет. Через несколько лет муж Балым избил ее камчой так, что она ослепла - за то, что она пыталась продолжать играть на домбре. Это никого не взволновало, кроме Дины, которая в утешение сочинила для Балым кюй "Булбул" ("соловей"). Для Дины ее любовь к музыке не закончилась точно также благодаря тому, что на ее свадьбу приехал великий Курмангазы, ее наставник, и не потребовал от ее мужа беречь Дину и не препятствовать ее таланту. И первый муж Дины, и второй (после смерти первого она вышла замуж за его старшего брата, как было положено по традиции) и сами по себе были, видимо, незлыми мужиками, да и постоянные визиты Курмангазы способствовали.

В результате в истории музыки есть Дина Нурпеисова - великая исполнительница и композитор, которая научилась играть на домбре в пять лет, а в девять потрясла своим исполнением Курмангазы.

Она умерла в 1955, ей было 94 года. В 1916 ее старший сын был мобилизован и погиб. В голод тридцатых умерли шестеро из ее тринадцати детей. Но в 1937 году музыкант и композитор Ахмет Жубанов увез ее в Алма-Ату, где ее приняли на работу в филармонию. Она воспитывала внучек, у нее были ученики и ученицы, признание, концерты сольные и в сопровождении оркестра (кстати, найдите на ютюбе - это потрясающе).

А вот другой пример, то же время (вторая половина 19 века), только место другое, просвещенная российская столица.
Была такая Валентина Семеновна Серова, Жена композитора и музкритика Александра Серова и мать художника Валентина Серова (который "Девочка с персиками").

Ее, как многих женщин из небедных и образованных семей, учили музыке - ну там на рояле потренькать перед гостями, романсик спеть. Но она хотела большего.

Некто В.Ф.Одоевский (который основоположник русского музыкознания и музыкальной лексикографии, сам музыкант, исследователь народной и церковнославянской музыки, дальше там Глинка, Алябьев, Балакирев и Даргомыжский во френдленте) писал о ней: "Серов женился на девушке-музыкантше — стипендиатке Музыкального Общества, которая знает все Баховы фуги наизусть". А еще: "Необходимо охранить это гениальное существо от нигилистского болота, в которое она готова попасть".

Так вот, Серова стала писать музыку. И написала оперу, которую поставили в Большом. И тут на сцену является Петр наш Ильич Чайковский, к которому Серова обратилась за наставничеством. И что пишет наш отечественный гений? "Г-жа Серова ничему никогда не училась; она даже и грамоты музыкальной не знает. И вот теперь она обратилась ко мне, прося давать ей уроки гармонии, контрапункта, инструментовки и т. д. Я решительно уклонился от этой чести… трудно ожидать, чтобы она исправилась."

И он такой был не один - вся эта музыкальная тусня, которая умильно слушала ее исполнение, зафыркала и встала в позу, когда Серова принялась сочинять музыку. И ни один не взялся ее учить композиции и оркестровке.

Однако Серова написала еще несколько вполне неплохих опер, в одной пел даже Шаляпин. После смерти мужа дописала две его оперы и издала все, что он написал - и музтеорию, и музыку.

Это называется "институциональность", если вы еще не знаете этого слова, то есть установившиеся порядки, которые ограничивают для не включенного в систему сложившихся связей человека вхождение в профессию или род деятельности.

Валентина Серова считается первой русской женщиной-композитором, написавшей оперу.

Хороший текст, согласна по больше части (заменила бы «должна» на «стоит», но это мелочи).

«Самое первое, что женщина должна понять в феминизме, это то, что женщины между собой равны, и что в феминизме нет касты угнетательниц, под требования которой нужно безоговорочно подстраиваться.

Для женщин, привыкших к существованию в качестве той, кто постоянно должна раскаиваться, стыдиться и менять себя в попытках удовлетворить противоречивым мужским стандартам, той, кто всегда неправильная, несовершенная, недостаточная -- это не просто новая идея, а новый и незнакомый способ жизни.

Когда они приходят в феминизм, они продолжают поступать так, как привыкли -- делать все, чтобы быть "хорошей", панически боясь стать "плохой". Однако если через это не перешагнуть, все идеи феминизма останутся для женщины недоступны. Феминизм будет просто очередной "системой принуждения".

Феминизм, воспринимаемый как система принуждения, проиграет патриархальной системе принуждения, потому что если ты все равно будешь выполнять бессмысленные требования, то лучше уж выполнять те, которые не настраивают все общество против тебя.

Некоторые верят, что феминизм должен быть местом без конфликтов и осуждения, и что мы должны "отъебаться от женщин", что тоже является восприятием феминизма как иерархии. Женщины, которые это говорят, ожидают от феминизма создания эдакого альтернативного патриархата, где класс "угнетательниц" есть, но не "угнетает", т.е ничего не "требует". Они не ожидают и не хотят равенства, поиска истины, действительно новой женской этики и культуры, в которых конфликты неизбежны, нормальны и продуктивны.»

https://x.com/vsempohuj210959/status/1879568120974889444?s=46

#твиттер

Примером таких стереотипов и действий в Южной Азии являются «преступления чести», напрямую обусловленные патриархальным пониманием «достоинства» и «позора»,
которые контролируют, регулируют и направляют женскую сексуальность. Тем не менее, молчаливые формы насилия низкой интенсивности, которые приводят к социальному
остракизму в отношении женщины и ее семьи, результатом которых является фактически ее «социальная смерть», редко упоминаются или подвергаются однозначному осуждению со стороны государства. На самом деле такие акты насилия считаются легитимными, а представители закона делают их невидимыми.

Скрытые формы насилия эффективно интернализуются и поддерживаются существующими идеологическими нарративами, обычаями и институциональными дискурсами. Дискурс прав человека должен обратить внимание на формы насилия, которые проявляют себя не в очевидных беззастенчивых действиях, а в повседневном комплайенсе, в результате глубинных исторически сложившихся культурных идеологий и «схем».

Эти сублиминальные формы насилия, лежащие в основании, по видимости, «нормальных» социальных практик, должны быть вытеснены из нормативных социальных пространств, практик, институциональных процессов и взаимодействий. Мы полагаем что глубинная приверженность правам человека должна найти выражение в языке, чувствительном к укорененной субординации и господству, которые женщины испытывают в асимметрических гендерных отношениях, характерных для конкретного культурного контекста. Существуют культурные локации, которые легитимируют воспроизводство и увековечивание сублиминального насилия и, тем самым, нормализуют повседневные практики.

«Мягкие» проявления не артикулируемой несправедливости требуют применения иных инструментов измерения. Дискурс прав человека должен быть переопределен в рамках критического анализа культуры. Оптика рефлексивности поможет признать, что повседневность содержит зерна гендерного насилия. «Банальность зла», о которой писала Ханна Арендт, напоминает нам, что «самые несправедливые действия выполняются не экстремистами и психопатами, а обычными людьми, – потенциально такими, как мы с вами – если мы принимаем основания существующего порядка». Молчание и принятие, в самом деле, являются эффективными механизмами воспроизводства неравных отношений власти.


Приядаршини Бхаттачариa
Включение подсознательного насилия в правозащитный дискурс

Гендерно обусловленное насилие (ГОН) необходимо рассматривать как спектр или континуум проявлений от наиболее выраженных к повседневным, от экзотических к банальным. Брутальные акты ГОН упоминаются в рамочных документах по правам человека, поскольку они наблюдаются в конфликтных зонах и включают непреднамеренные убийства, использование сексуального насилия как военной тактики, торговлю людьми и другие акты жестокости и справедливо вызывают международное публичное возмущение. Однако понятия символического (Bourdieu, 1970) и подсознательного (subliminal) насилия являются эвристическими инструментами, которые позволяют привлечь внимание не только к наиболее жестоким и явным проявлениям насилия, но и к насильственным действиям меньшей
интенсивности и изощренным формам, которые часто используются в «мирное время», но достигают пика во время конфликтов и кризисных событий. Шепер-Хьюз и
Буржуа (Scheper-Hughes and Bourgois) используют термин «повседневное насилие», чтобы подчеркнуть социальное безразличие в отношении наиболее тревожных форм страдания, переживаемого теми, кто пережил ГОН, вызванное институциональными процессами и дискурсами

<...>

Сесилия Менхивар (Cecilia Menjívar) в своем этнографическом исследовании насилия в Восточной Гватемале, приводит свидетельства телесного опыта замаскированного насилия, сопряженного с повседневными контекстами унижения, презрения, обесценивания, приводящими к проявлениям фемицида, которые переживают женщины народности ладино. Записывая то, как сами женщины рассказывают о неизбывном
(“aguantar”) опыте рутинизации боли, Менхивар извлекает из повседневной нормальности насилие, которое считается «общим местом».

Признавая значимость социального и исторического контекста конкретных носителей знания, феминистская позиционная эпистемология создает пространство для «отсутствующих субъектов» и выявляет их «отсутствующий опыт». Такая методология проявляет позиции стейкхолдеров, которые перестают быть исключенными из систем объяснения, и гарантирует им эпистемологическую власть. Возьмем, к примеру, контекст формальных судебных разбирательств и слушаний, во время которых представители закона сухо и сдержанно просят субъекта, пережившего насилие, дать отчет о «доказательствах» совершения актов насилия, упирая на то, что поведение жертвы демонстрирует «согласие» на совершаемые действия и поддерживает сложившиеся практики. Позиция защиты прав человека в таком случае стремится исследовать контекстуально специфическую сферу женского опыта «сокрытого убеждения», ярчайшим примером которого является представление о “порядке вещей”.

Представители закона и системы правосудия, обладают «символической властью», которая формирует предвзятое отношение; выносимые ими «приговоры» опираются на не отрефлексированные пресуппозиции. В результате несправедливость остается неопознанной, не получает выражения и не институциализируется. Справедливость оказывается похороненной благодаря формализму, давлению государства и социальной системы в целом Кодификация прав человека, однако, ни в коем случае не является завершенным определенным раз и навсегда процессом; она должна быть постоянно информирована изменением социальных сил и эмпирическими открытиями, которые делают необходимым использование различных инструментов измерения.

Основополагающими событиями в направлении кодификации и разработки наказаний за повседневное символическое насилие стала Конвенция Belém do Pará Convention и разработка модельного закона MESECVI. Шестая статья Конвенции признает «права женщин на свободу от дискриминации, культурных стереотипов и практик, которые делают их подчиненными, отводят им более низкое положение на социальной лестнице или приписывают фиксированные модели поведения».

Не влезли в коллаж - Джессика Тейлор (Sexy But Psycho: how the Patriarchy Uses Women’s Trauma Against Them, Дженелл Джонсон - American Lobotomy: A rhetorical history, Мэри де Янг (Madness - an American History of Mental Health and its Treatment) и антропологиня Нэнси Шепер Хьюджес (Death without Weeping). Может потом притащу их фоточки тоже в комменты (но Де Янг я не нашла). Если хотите, добавляйте своих любимок тоже

Девочки, девушки, женщины, поздравляю вас с наступающим праздником. Давайте жить и творить. На картинку влезли, конечно, далеко не все, кого хотелось бы (и нужно бы) туда поместить (просто я устала делать коллаж).

1. Сандра Стайнгард, Critical Psychiatry
2. Лора Делано, Unshrunk
3. Эвелин Фокс Келлер, The Mirage of a Space between Nature and Nurture
4.Мэри Бойль, Schizophrenia - a scientific delusion?
5. Джоанна Монкриф, Chemically Imbalanced
6. Бонни Берстоу, Psychiatry and the Business of Madness
7.Джуди Чемберлин, On Our Own
8. Пола Каплан, They say you're crazy
9. Чайна Миллс, Decolonizing Global Mental Health

С наступающим 8 марта🌺 🌷🪷