Гендерно обусловленное насилие (ГОН) необходимо рассматривать как спектр или континуум проявлений от наиболее выраженных к повседневным, от экзотических к банальным. Брутальные акты ГОН упоминаются в рамочных документах по правам человека, поскольку они наблюдаются в конфликтных зонах и включают непреднамеренные убийства, использование сексуального насилия как военной тактики, торговлю людьми и другие акты жестокости и справедливо вызывают международное публичное возмущение. Однако понятия символического (Bourdieu, 1970) и подсознательного (subliminal) насилия являются эвристическими инструментами, которые позволяют привлечь внимание не только к наиболее жестоким и явным проявлениям насилия, но и к насильственным действиям меньшей
интенсивности и изощренным формам, которые часто используются в «мирное время», но достигают пика во время конфликтов и кризисных событий. Шепер-Хьюз и
Буржуа (Scheper-Hughes and Bourgois) используют термин «повседневное насилие», чтобы подчеркнуть социальное безразличие в отношении наиболее тревожных форм страдания, переживаемого теми, кто пережил ГОН, вызванное институциональными процессами и дискурсами

<...>

Сесилия Менхивар (Cecilia Menjívar) в своем этнографическом исследовании насилия в Восточной Гватемале, приводит свидетельства телесного опыта замаскированного насилия, сопряженного с повседневными контекстами унижения, презрения, обесценивания, приводящими к проявлениям фемицида, которые переживают женщины народности ладино. Записывая то, как сами женщины рассказывают о неизбывном
(“aguantar”) опыте рутинизации боли, Менхивар извлекает из повседневной нормальности насилие, которое считается «общим местом».

Признавая значимость социального и исторического контекста конкретных носителей знания, феминистская позиционная эпистемология создает пространство для «отсутствующих субъектов» и выявляет их «отсутствующий опыт». Такая методология проявляет позиции стейкхолдеров, которые перестают быть исключенными из систем объяснения, и гарантирует им эпистемологическую власть. Возьмем, к примеру, контекст формальных судебных разбирательств и слушаний, во время которых представители закона сухо и сдержанно просят субъекта, пережившего насилие, дать отчет о «доказательствах» совершения актов насилия, упирая на то, что поведение жертвы демонстрирует «согласие» на совершаемые действия и поддерживает сложившиеся практики. Позиция защиты прав человека в таком случае стремится исследовать контекстуально специфическую сферу женского опыта «сокрытого убеждения», ярчайшим примером которого является представление о “порядке вещей”.

Представители закона и системы правосудия, обладают «символической властью», которая формирует предвзятое отношение; выносимые ими «приговоры» опираются на не отрефлексированные пресуппозиции. В результате несправедливость остается неопознанной, не получает выражения и не институциализируется. Справедливость оказывается похороненной благодаря формализму, давлению государства и социальной системы в целом Кодификация прав человека, однако, ни в коем случае не является завершенным определенным раз и навсегда процессом; она должна быть постоянно информирована изменением социальных сил и эмпирическими открытиями, которые делают необходимым использование различных инструментов измерения.

Основополагающими событиями в направлении кодификации и разработки наказаний за повседневное символическое насилие стала Конвенция Belém do Pará Convention и разработка модельного закона MESECVI. Шестая статья Конвенции признает «права женщин на свободу от дискриминации, культурных стереотипов и практик, которые делают их подчиненными, отводят им более низкое положение на социальной лестнице или приписывают фиксированные модели поведения».