письмо об арабском отце

Зуб

Если улыбнуться, то сразу видно, что-то пошло не правилам.
Если провести воображаемую линию по середине лица, то она будет держаться на следующих точках: межбровье, кончик носа, точка по центру арки купидона, подбородок.
Арку купидона пришлось нагуглить заранее для этого текста, я не знала как называется выемка на верхней губе.
Арабский отец не знал тоже.

Наши лица - удлиненные овалы, ровные носы, ровные линии, одинаковые глаза. И если улыбнуться, то сразу видно: что-то пошло не по правилам
На той же линии, прямо под аркой купидона должна лежать щелка между передними зубами, но у меня и у него — сам целый зуб, крупный и ровный, уехавший в бок, вставший не на свое место, подвинувший и остальные.
Двойка - второй зуб - спрятался за первым и третьим, ему не осталось места.
Я всегда чувствовала этот зуб правой стороной языка.

Второй ряд, — говорил стоматолог, — неправильный прикус, давайте ставить пластинки.

Кривозуб, — говорил Гена в третьем классе, он обиделся, когда я отказала ему в поцелуе и ушел от меня к моей подруге Алене.

Дочка! — сказал арабский отец, когда мы впервые говорили по видеосвязи. Это был второй звонок вообще и первый — по видео. Рядом с ним сидел его друг, именно с его телефона отец позвонил мне по видеосвязи. Своего телефона с камерой у него тогда не было, всю технику он раздаривал своим детям, а сам ходил с кнопочным алькателем. Он сказал - дочка! - не мне, а своему другу. Он увидел мою улыбку и сбившуюся под аркой купидона линию на ровном зубе, он увидел в моей улыбке - свою и своих родственников - и примирился с тем, что я действительно я, а не выдуманная, не мошенница и не ошибка.

Рецессия десны, — сказал ортодонт, — ставьте брекеты, дальше будет хуже. Мне 37, — ответила я, — какие брекеты. Ортодонт пожал плечами, вам решать.

В каждом тексте мне хочется использовать метафору. Что зуб, спрятавшийся за другими — как мой отец, которому я не могу найти места в своей жизни. Что улыбка “не по правилам” — как и вся моя семья, все мое детство — перекошенное, съехавшее куда-то не туда. Что золотое сечение — несуществующая величина, когда речь заходит о брошенных дочерях. Я знаю, что это могло бы сработать для текста, я знаю, что это мой писательский тик.

Я долго осуждала арабского отца, в том числе и за дурацкие зубные гены, хотя никогда никому в этом не признавалась. Я перестала его осуждать, когда в один из разговоров поняла: ему было чуть больше 20 лет, когда мама забеременела мной. В чужой стране, отправленный в нее силой, едва выросший, какие решения он мог принимать тогда? Мне 37 и я до сих пор не решила, ставить ли мне брекеты.

Мы разговариваем раз в неделю по выходным. Я не всегда хочу это делать, но делаю все равно. Я улыбаюсь в экран и вижу в ответ — тоже улыбку. Такую же как мою, неровную, съехавший зуб. Теплоту. Арабский отец говорит мне, что рад меня видеть. У него очередной новый смартфон, он хочет показывать мне и внучке видео и фотографии в высоком разрешении. Он улыбается мне, а я думаю — папа.

Неотправленное письмо номер шесть.
عذر

слово этой недели, месяца, давай честно, семи
у з р

первый звук гортанный, нужно делать усилие, складывать связки особенным образом
тем же - как ты объяснял - когда нужно произносить х в моем имени

узр - красивое, короткое, удобное в вязи для тех, кто недавно научился писать по-арабски
я, будем честны, научилась давно
но бросала - дважды
дважды - меньше , чем я бросала идею увидеть тебя

ты сказал мне на русском: молюсь чтобы увидеть тебя до своей смерти
за семь последних месяцев я думаю
можно было не только молиться
а, давай честно, посмотреть билеты

узр - это я
узр - это извинение, оправдание
образовано от трех буквенного арабского корня э+за+ра
эзара - породил еще одно - тазара - быть трудным, затруднительным
а еще стал частью выражения - абу узраа алькитаб - автор книги

завтра мой преподаватель арабского похвалит меня за новые выученные слова
с ним я созваниваюсь раз в неделю
твои звонки пропускаю раз в неделю

тайная дочь - твой узр - мьютит вотсап
придумывает оправдание, почему не смогла чаще с тобой говорить в эти последние неделю, месяц, давай честно, семь.

Неотправленное письмо номер пять

Ты все так же часто звонишь, когда я не могу ответить. Но теперь это не проблема: мы установили правила. Мы говорим минимум раз в две недели.
А остальные неотвеченные - ты объясняешь - это ты просто проверяешь, что связь есть и с нами все в порядке.

Мы разговариваем по воскресеньям, это русский выходной. В твоей религии - это день первый, день, когда были посажены деревья и был построен дом. В воскресенье ты уезжаешь от семьи на свою дачу, дом в пригороде, откуда можешь позвонить мне, тайной дочери. Строишь ли ты что-то? Сажаешь ли ты деревья? Я точно знаю, что ты кормишь котов, их ты показываешь внучке. Котов становится все больше с каждым месяцем. Я не спрашиваю, почему.

Я попросила больше не присылать мне видео из фейсбука об исламе. Я объясняю это тем, что мне сложно смотреть видео в фейсбуке без впн, ты не знаешь, что такое впн и поэтому наш разговор всегда заканчивается в этой точке. Однажды я сказала честно: я не приму ислам, пожалуйста, не нужно говорить со мной об этом. Ты сказал, что просто хочешь объяснить мне свой мир. Я не спросила, почему ты не просил мою маму принять ислам, и почему не хотел объяснить свой мир ей.

Но сейчас я стала смелее и готовлюсь спросить об этом в следующий наш разговор. Я теперь не боюсь тебя потерять, я вижу как ты привязан к внучке, и, думаю, ты не захочешь ее бросить на следующие тридцать лет. Ведь, возможно, у тебя нет тридцати лет.

Мне легко писать жестокие вещи о тебе здесь. Я пока не достаточно смела, чтобы сказать их тебе прямо.

12 мая в твоем городе снова много стреляли. 12 мая первой об этом мне сказала бабушка: а Басет тебе писал? У них там опять война.

Я стараюсь читать новости по правилам, не чаще чем раз в несколько дней. Я не знала, что у тебя стреляли. Я не знала, как ты. Я вдруг поняла, что я не узнаю, как ты, если только ты не будешь в порядке и не напишешь мне об этом сам.

Ноги начали медленно проваливаться в старый ламинат на кухне, пока глазами и пальцами рук я пыталась найти на экране смартфона хоть что-то. Пусть бабушка ошиблась и перепутала Триполи в Ливии с Триполи в Ливане. Не ошиблась. Пусть бабушка ошиблась и перестрелок не было. Не ошиблась. Пусть новостное агентство оказалось алармистским и больше других новостей нет. Не оказалось.

здравствуйте. читала в новостях о военных действиях в триполи
вы и ваша семья в порядке?
вы в безопасности?

Всё в порядке еще живой

Я не даю себе времени задуматься, как часто такие же сообщения разлетались из разных городов за последние годы, а сколько - не разлетелось. Я думаю только о том, как я могу оставаться с тобой на связи, знать о твоей судьбе, знать о твоей безопасности. Я думаю, что у меня может не быть времени становится смелее для чего-либо.

Ты не знаешь, что я выросла в (со)зависимой семье, в такой не учат безопасности. Я пишу об этом другой текст и он получается лучше этого. Сегодня я писала еще одну главу рукописи, она о том, что небезопасное детство не ощущается как что-то неправильное, но в нем острее чувствуется несправедливость. Героиню нагоняет мрак в одно и то же время, пока не рассвело.

На днях я увидела арабскую пословицу: الظلم ظلمات
Несправедливость – это мрак.
В арабском языке все слова рода "имена" происходят от глаголов. Глагол начинается с трехбуквенного корня.
ظ+ل+م
мрак, тьма,
см. также – несправедливость.
Родство слов через корень в арабском языке, а что важнее, в арабском сознании, значит что по сути своей они есть одно и то же.

Я поражаюсь тому, как твой мир все же сцепляется с моим.
Я пишу тебе сообщение - такое же, какие ты шлешь мне в иные дни, которые не воскресенье, когда мы не договорились о разговоре, когда я не отвечаю -
hope you are safe or will be.

Как по-русски нежность (2/2)

Я дважды начинала учить арабский, но тогда мало что удалось. Сегодня начала снова, потому что мне важно понять, как работает этот язык, и какая часть из него – во мне. У нас с арабским отцом почти закончились русские слова, на которых мы говорим последние два года. Мне нужны другие слова, чтобы продолжать с ним говорить.

Ханан в вязи выглядит так: حنان
"х" – та, что сломанный треугольник.
Над второй буквой ("н") должна стоять огласовка, черточка, похожая на ударение, обозначает звук "а".
Из начального курса арабского я помнила, что есть четыре буквы "х". Сейчас перепроверила: три, четвертая застряла между "г" и "р".
Еще помнила произношение – твердый, уверенный, гортанный звук. Сегодня перепроверила: нет, другой, чуть тоньше. Нужно представить звук "х" в слове house и твердый, агрессивный "х", а посередине между ними, шипящий и немного легкий, но не воздушный – мой "х".
Сделать глубокий вдох, медленно выдыхать, сказать "ааа", запомнить положение связок, и в таком положении сказать "х". В русском нет эквивалента, надо учиться произносить его заново.

Я учу литературный арабский, потом придется учиться еще раз – уже ливийскому диалекту. Возможно, в этом диалекте, ханан и правда значит нежность, которую не может объяснить на смеси из языков мой арабский отец?

Тезку я встретила один раз в жизни. В Петербурге проходил международный кинофестиваль, где я подрабатывала координатором (ничего не значащее слово-должность, как и менеджер, руководитель проекта, что там еще). Сутками сидела в огромной базе данных, регистрируя, проверяя, исправляя заявки съемочных групп, актеров, директоров и других представителей индустрии. Рабочее место мне выделили в лобби отеля, поэтому заодно я периодически встречала гостей фестиваля и помогала им заселиться. Одной из них была марокканская актриса Ханан. Я подошла к ней, чтобы отдать пригласительные на вечерний коктейль, но на самом деле познакомиться. Она была очень добра и делала мне комплименты – гораздо больше, чем того требовала ситуация. Вообще-то комплименты должна была говорить я – известной актрисе арабского телевидения, вместо этого я впала в ступор. Мне не хватило смелости спрашивать у реальной женщины, что значит наше с ней имя. И тем более сказать правду: я подошла к вам, чтобы убедиться – мое имя не выдумка, не ошибка в загсе, не случайный набор букв.

Я могла бы загуглить ханан что значит. Могла бы проверить все доступные онлайн-словари. Могла бы забить имя в поиске инстаграма. Я даже все это иногда делала, пока не понимала, что ищу не объяснение имени, а что-то другое.

Сегодня преподавательница спросила меня: вы знаете, что значит ваше имя?
Мне кажется, нет.
Пересказываю то, что впервые объясняли когда-то мне.
Знаете, в арабском есть слово ханин, огласовка внизу меняет звук с "а" на "и". Ханин значит тоска по родине. Мне кажется, это очень близкое вашему имени, чувство близко сожалению и любви, они родственны в каком-то смысле. И в вязи почти одинаковы, так легче запомнить и написание, и значение.

Тоска по родине. Русская нежность.
Сожаление и любовь в одном слове.
Я бы хотела поговорить об этом с арабским отцом, спросить, о чем он тосковал тогда – и о чем тоскует сейчас.
Так, и вправду, становится легче.

Как по-русски нежность (1/2)

Когда-то мне рассказали, что значит ханан: чувство, которое мать испытывает к страдающему чужому ребенку. Тот человек плохо знал русский, он объяснил так, я помню почти дословно: вот если женщина идет по улице и видит ребенка в беде, и у нее самой есть дети, и вот она видит детское страдание и представляет своего любимого ребенка на его месте и отдает это чувство чужому ребенку – вот это называется ханан.

Я переспрашивала: это сострадание? это душевная боль? это жалость?
Нет, это все вместе и что-то между этим и еще что-то светлое.

Когда меня спрашивают, что значит ханан, я говорю: материнская любовь, это значительно сокращает разговор.
– это такое имя?
– да
– а откуда такое?
– арабское
– а что значит?
– материнская любовь
– красиво как
Киваю и могу ответить: а мне нравится твое. И увести разговор в сторону. Не объяснять, как арабский отец меня любил, назвал именем из своего языка и культуры, из своей реальности, а потом уехал, не выдержав реальности чужой.

В первый же разговор с ним я спросила: что значит мое имя? почему ты меня так назвал?
Арабский отец ответил, я помню дословно: это очень древнее имя, это значит как по-русски нежность.

Я переспрашивала: это как материнское чувство? это как если мама любит своего ребенка и сочувствует всем детям?
Нет, это как русская нежность, именно русская нежность.

Могу ли я уйти в это размышление дальше? Представить, что значит для моего арабского отца русская нежность. Какие песни он слушал в 80-х, на какие картины смотрел в Эрмитаже, куда отвозила его на экскурсии мама, какие фильмы они выбирали в кассе кинотеатра. Что из этого объясняло ему нежность? Они жили в Купчино, в большом молодежном общежитии, много друзей, вечеринки и посиделки, что из этого может рассказать ему о нежности? Военная академия. Съемная комната в Пушкине. Развод мостов. Грязный снег на проспектах и чистый во дворах-колодцах. Руки моей мамы. Телефонные звонки в Ливию, письма, отказ его матери принимать в семью русскую православную женщину. Могу ли я представить, как из всего этого выросла его русская нежность, которой он назовет меня?
Конечно, нет.

937 99 92

Следом звучит мелодия. Интересно, сколько людей помнят этот телефон и эту мелодию.

Каждый понедельник с семи до девяти мы включали первый канал, чтобы посмотреть, как люди находят друг друга. Я сидела рядом с мамой и дядей Вадиком и волновалась: вдруг сегодня в зал выйдет мой папа и расскажет, что ищет свою дочку Ханан. Я переживала: как отреагирует дядя Вадик? Что скажет мама? Наверняка, быстро выключит телевизор. Дядя Вадик встанет и уйдет молчать на кухню, она будет отворачиваться от моего взгляда. А я буду сидеть в своем одеяльном коконе на полу между диваном и печкой и не знать, пообещают ли папе меня найти. Скажет ли ведущий теплым размеренным голосом: если вы знаете, где находится Ханан, пожалуйста, сообщите нам. Наш телефон 937 99 92.

Вообще-то это было невозможно. Мужчина с фотографии, фотография из альбома, альбом из портфеля, портфель с антресолей, антресоли в квартире, квартира в синем деревянном доме, дом в сером северном городе.

Однажды в студию пришла девушка с необычным именем, глазами-оливками, темными кудрями. "Кого вы ищете?" - спросила ее ведущая нежным размеренным голосом. "Я ищу папу, он родом из Иордании. Они встречались с мамой, когда учились в одном институте. Мама говорила, в его семье есть королевские крови".
"Вот это да, получается, вы, возможно, принцесса?" - бережным голосом спросила ведущая.
Девушка засмущалась, опустила оливковый взгляд в пол, потом посмотрела прямо в камеру.
"Мне не очень важно, я бы просто хотела с ним встретиться".

Я тихо хрюкнула в одеяло. Ну да, конечно, принцесса, вот дурочка. Выдумала себе всякого.
Ведущие просили перезвонить тех, кто что-то знает о ее папе, и мне вдруг снова захотелось плакать.

Никто не удивлялся тогда моим слезам, все плакали по понедельникам с 7 до 9 вечера над этими историями. Передача была построена так, что каждая из них была похожа на сказку, миф, каждому приходилась по сердцу.

Время от времени волнующиеся родственники втайне от моих родителей советовали отправить в передачу запрос. Представляешь, они всех находят, и его найдут. Все хотели продолжения, все хотели знать, что случилось и что будет дальше. Я была кульминацией сюжета, незаконченным эпизодом сериала клон на середине сезона. Я чувствовала неловкость перед родственниками: я не могла ничего сделать, чтобы сюжет продолжился.

Мне никто никогда не позвонил с передачи, и я не звонила тоже. Но на всякий случай каждый понедельник заворачивалась в кокон и смотрела, как бывает, если достаточно ждешь.

Когда в доме появился компьютер и интернет, я начала читать о программе, чтобы понять, как устроен их поиск. Выяснить удалось немного, например, что передача называлась "Ищу тебя", пока над ней работали Кушнерев и Бодров. Этот факт не давал мне покоя. Ищу тебя - это то, чем живут все люди, потерявшие близких, это движок, сила, которая толкает тебя, если все остальное закончилось.

Жди меня - это когда больше искать не получается. Когда папа уезжал, он тоже сказал маме: "Жди меня". Это не было о надежде и будущем. Это было о том, что ты ничего не можешь сделать, сидишь и ждешь. Я и ждала, пока мне не надоело.

Я не могу вспомнить, когда именно человек из портфеля стал мифом. Может быть он был им с самого начала.
Я точно помню, когда я устала ходить с мифом за спиной, как с подвязанным к руке воздушным шариком. Тогда-то мне и пришлось его найти.

Неотправленное письмо номер четыре

Прости за молчание, оно не впустую.

Я не смогла поговорить с тобой на этой неделе и не смогла на прошлой. В жизни сейчас только бытовое, нудное, много детских болезней, какие-то домашние неурядицы, на все ты скажешь, что мне поможет Аллах. В последний разговор ты просил, чтобы я повторила это за тобой, ты хочешь видеть, как я произношу имя твоего Бога.

На выходных мы ездили с дочерью в Петербург, жили напротив Феодоровского собора, из его часто открывающихся дверей было слышно пение, это ведь тоже, знаешь, о помощи, свете и надежде.

Я бы хотела не говорить о религии больше, но, похоже, это цена наших с тобой разговоров.

Егана Джаббарова пишет в «Дуа за неверного»:
Коран запрещает молиться за неверного, даже если он был твоим братом, поэтому единственное, что мне оставалось, — идти в православный храм, там все служители всегда вопросительно поглядывали на женщину, которая явно направлялась в мечеть, но зачем-то зашла в дом православного Бога. Каждый раз я путалась, куда нужно было ставить свечку, иногда случайно ставила свечку за живого мертвого брата.
Я, неверная дважды, совершаю дуа за брата: мертвого, спившегося, русского, грустного брата, да простят его Иисус, Аллах и все ангелы на земле и на небе. В мире православном и в мире мусульманском я прошу для его души тепла и спокойствия, красоты и смысла, сначала стоя рядом с тонкими свечками и окутанная ладаном, затем — сидя на ковре местной мечети, укутанная в накидку.

Я плакала, знаешь, на этих строчках.
Твоя неверная дочь.

В какого Бога ты веришь (2/2)

Когда мы говорили с отцом во второй раз, он спросил, в какого бога я верю. Не делая пауз, сказал, что верит в Аллаха, то ли спросил, то ли кивнул сам себе в экран: ты ведь знаешь. Знаешь, тебе нужно читать Коран. Я ответила, что читала какие-то части. Не делая пауз, я сказала, что читала Библию тоже, что вообще я много читаю. Что я скорее агностик, но на этом слове мы застопорились: объяснить его мне не удалось ни по-русски, ни по-английски.

Недавно моя двухлетняя дочь вступила в фазу истерик. Вообще жизнь с ребенком напоминает мне игру в Марио: ты все время заново спасаешь принцессу. Примерно раз в месяц происходит что-то, и тебе нужно срочно научиться исполнять множество новых трюков, о существовании которых ты даже не подозревала. Всем кажется это легко - перепрыгнуть с трубы на трубу, на деле оказывается что четыре раза из пяти ты стартуешь в неверном пикселе. Отец позвонил в один из дней, когда принцесса спасать себя не давала. Мы сидели на полу аптеки, я мило улыбалась в экран, дочь верещала и трясла блистерами таблеток, которые я запретила ей есть. Арабский отец испугался. Я быстро сообщила, что мы в порядке и отключила связь. После трех сброшенных я получила сообщение: "ЧТО СЛУЧИЛОСЬ УСПОКОЙТЕ МЕНЯ". Я подобрала принцессу с пола, свободной рукой набрала: "все нормально, у нее период протестов и истерик. она или на ручках или орет) просто нет возможности поговорить".
"У нас есть дети, которые не выходят на улицу на закате, потому что в это время много чертей и джиннов. Мне больно сейчас что случилось желаю ей крепкого здоровья".

Я упражнялась в сарказме весь вечер, пока муж не остановил меня. Вообще-то бабушка дает ей по утрам пить святую водичку и закусывать просфоркой, если ты забыла, сказал он. Я подперла голову рукой и уставилась в тарелку. Все перемешалось. Религии, веры, магические существа и ангелы-хранители, демоны, джинны, святая вода, треск свечек в церквях, платки на головах, омовение рук и ног, азан, молитвы. Даже этот текст - нескладывающаяся мозаика, каша из осколков и фрагментов цвета сепии.

Я знаю точно только то, что вряд ли смогу понять его до конца, сколько бы подкастов и книг о культуре Востока ни проглотила. Но как бы ни пугала меня слепая вера, я буду бесконечно поражена его преданности и цельности внутри нее. Даже если это включает в себя вселяющихся в детей джиннов после заката.

В какого Бога ты веришь (1/2)

Меня крестили Анной: Ханан в святках не нашлось. Мне было четыре года, крестной стала моя бабушка - убежденный агностик. Гораздо позже я буду спрашивать у мамы, зачем меня крестили, если в семье никто не считает церковь своим домом. Мама сказала, что ей важно было знать: меня оберегает ангел-хранитель. О магическом мышлении я узнаю еще позднее, но прежде, чем узнать, во что верит мой арабский отец.

Аней я проходила всю школу, православие тут было ни при чем: мама боялась, что ангел-хранитель не спасет меня от вопросов и насмешек в школьных коридорах и дворах на районе. Когда мне случалось бывать в церкви, я заходила туда Анной и каждый раз думала, что вру - и значит грешу? В школе врать было как будто бы можно, в школе я врала во имя спасения.

Разбираться с религиями выходило трудно. Тетя по отчиму приносила мне красочные журналы Свидетелей Иеговы, я читала их украдкой: мама сказала, что они про другого бога, не нашего. Из телевизора я узнала о существовании мусульман, а заодно - исламистах, террактах, заложниках. Мусульманский бог меня пугал. Если своего я представляла как деда мороза, только во всем белом, то Аллах был кем-то вроде Старика Хоттабыча, но с очень злым взглядом. Бог моей тети был красочный, с модельной внешностью и весь в цветах, как котик на открытке. Еще были греческие боги из книги мифов Древней Греции, целая толпа. Я размышляла, как все эти боги умещаются на небе? Я представляла, что небо разделено такими же границами, что и государства, и боги живут на своих территориях - как люди.

Однажды до меня дошло: бог один, просто люди представляют его себе по-разному. Мама тогда сказала, что я стала совсем взрослая. В ответ я спросила, почему она не приняла мусульманство, когда встретила моего родного отца. Мама поморщилась и сказала: вот еще, чтобы ходить в платке? - и сказала идти мыть посуду. Я поняла, что если с богами я кое-как разобралась, то с остальным разобраться будет сложнее.

Проще всего оказалось принять веру бабушки: согласиться с тем, что небо - это небо, вселенная бесконечная, бог может и есть, но мы никогда об этом не узнаем, зачем терять время на эти разговоры.

Неотправленное письмо номер три

Я все время думаю, почему мне так сложно из раза в раз приступать к этому тексту. Выбирать, какие из воспоминаний я должна записать. Выбирать, как рассказать о том, как я нашла тебя - но на самом деле, как я тебя окончательно потеряла.

Я все время думаю о том, имею ли право писать об этом. Ты никогда не прочитаешь этот текст, потому что я никогда его тебе не покажу, его никогда не издадут, никогда не переведут на арабский и не будут продавать в твоей стране. Я не буду спрашивать у тебя разрешения, не буду упоминать в наших действительно странных разговорах - имею ли я право писать о тебе? Ты был со мной два года в начале моей жизни, еще два года сейчас, когда я пишу о тебе - имею ли я на тебя право?

Я все время думаю, как написать так, чтобы тебя не осуждали. Достаточно и того, что я - все-таки, как обнаружила два года назад вместе с самим тобой - осуждаю тебя. Что - все-таки - осуждаю тебя. Имею ли я право признаться тебе в этом?
Имею ли я право осуждать тебя - и писать об этом текст? Заканчивать этот текст, высылать его бета-ридеру. Высылать его преподавательнице по автофикшн письму. Высылать его коллегам по писательским курсам. Просить рецензии. Отправлять в опен-коллы. Делать из этой истории текст, идти с ним куда-то во вне, не показывая тебе. Имею ли я на это право?

Эрно пишет, что любой опыт равен неотъемлему праву этот опыт рассказать. Но что, если это наш общий опыт?

Я все время думаю, как написать этот текст так, чтобы быть понятой. Я все время всем отвечала на вопрос: зачем ты хочешь его найти. У меня столько разных аргументов, но ни один не был правдивым. Я начала терять тебя тогда, в первые два года своей жизни, и мне нужно уже было - наконец - закончить тебя терять.

Обычный разговор

В четыре года, конечно, еще не знаешь, что такой разговор с мамой совершенно обычное дело для многих детей: «мама, а где мой папа? - он нас бросил».

В четыре года сложно запоминать вещи надолго: их слишком много и все они слишком интересные, страшные, привлекательные, приятно-постоянные, в новинку или скучные.

В тот день я запомнила все обычное и необычное: как тень от веток березы за окном подметала пол от солнышка; как мама прихваткой сняла с плиты белую железную мисочку с чёрным ободком и поставила передо мной; как я кладу в щи сметану, и трогаю пальцем черный ободок - проверяю, чтобы не обжечь язык супом. Как привычно кисловато пахнет мякиш хлеба, корочку от него я отгрызла еще утром, когда несла теплую буханку из магазина «Подарочный». Как мама стоит чуть позади и чуть боком, поднимает руки, чтобы что-то взять в холодильнике и опускает их, а холодильник так и стоит открытый и дует в меня. Как у мамы краснеет щека и хмурится бровь, как громко звучит ее голос, как хочется плакать, как я виновата, как я не очень верю, ведь раньше было не так, почему сейчас - так, как я виновата опять. Как неприятно глотать суп и слезкины сопли, как я не хочу, чтобы было так.

Разговор был совершенно обычное дело, много детей слышат подобное и ничего тут особенного. Как много деталей можно запомнить во время совершенно обычного разговора, даже если тебе четыре года.

Через тридцать лет я спрошу у мамы, помнит ли она. Она помнит многое: кухню, мисочку для моего супа и как я подолгу разжевывала жесткие кусочки мяса, – но вовсе ничего из того, что она говорила. Мы сидим уже на другой кухне, в другом доме, в печке взлетают угольки с коротким веселым фить. Мы пьем чай после бани и я рассказываю маме, почему всегда хотела найти отца и нашла. Ведь невозможно поверить, что ты оказалась кому-то ненужной, если солнышко и мамина любовь заливает всю тебя маленькую светом. Ведь это не может погаснуть, особенно когда тебе четыре года. И если - вдруг, почему-то, все же погасло, или не погасло, но куда-то ушло и спряталось, и я виновата, то мне обязательно нужно все исправить и вернуть как было, даже если и узнать - как же все-таки было – совершенно нельзя.

Пять пропущенных

Я вижу, что он звонит, издалека: на экране значок вотсапа и три слова на английском: длинное, короткое, длинное, ни с кем не спутать. Подхожу ближе, не смотрю на экран, нажимаю кнопку сбоку, чтобы убрать вибрацию. Не отвечаю, это четвертый раз за неделю.

Я могла бы сравнить эти звонки с навязчивым сталкингом, но, во-первых, я хочу перестать засовывать драму в каждую строчку. Во-вторых, он кажется и вправду беспокоится. В-третьих, я сама его разыскала, что тут теперь.

Придумываю шутку про то, что он наверстывает предыдущие тридцать лет, но шутка ускользает, на экране снова звонок. Пятый.

Вообще, я вела себя честно: предупредила, что связи в деревне почти нет. На каждый пропущенный отправила по фотографии: вот ваша внучка поливает помидоры, вот ходит в шляпе по травке, вот смотрит на озеро, вот топит камин. Нужно отправить еще одну.

Я не знаю, как объяснять на смеси из языков, что с нами правда все в порядке. Что моя мама правда на него больше не в обиде. Что муж правда скоро приедет.

Что я правда не нуждаюсь в отце. Что я правда не знаю, как находить общий язык. Хуже всего, я правда не знаю как шутить. Я бы доучила арабский, но я слишком занята мыслями о том, насколько это все-таки необходимо. И что я правда больше не хочу читать Коран. И что я правда хочу встретиться - если на то - правда - будет воля Аллаха (и любого другого бога).

Вы точно в порядке, правда?
Правда.

Неотправленное письмо номер два

Алжирская писательница и кинематографистка Ассия Джебар придумала для себя псевдоним, чтобы избежать критики отца. Ассия - значит утешающая, Джебар - непреклонная. Не взаимоисключащие имена, но все же - как будто - намеренно противоположные. Ассия была первой девочкой в своем городке рядом с Алжиром, изучающей Коран, затем - первой девочкой в начальной школе, затем - одной из немногих алжирок во французской школе-интернате. После школы Ассия продолжила учебу в Париже: она женщина, она мусульманка, она представительница меньшинств из колонизированной страны. Все эти барьеры ей удалось преодолеть - но она все еще хочет избежать критики отца. Я никак не могу выбросить это из головы. Как она все еще хочет избежать критики отца.

Я знаю, что ты не прочитаешь эти письма. Здесь слишком много забытых тобой русских слов, здесь нет ничего о религии - а значит, для тебя в этих предложениях мало ценности. Здесь нет ничего о том, как я любила тебя ребенком. Здесь нет ничего, что ты мог бы и хотел бы прочесть.

Я публикую свои тексты в открытом доступе и едва ли думаю о том, что обо мне подумают. Только на всякий случай убрала из реакций к постам откровенно плохие - жест заботы о маленькой Ханан, боявшейся любой критики.

Я никогда не отправлю тебе эти тексты и эти письма. И я все еще боюсь, что все же, когда-то, каким-то чудом они настигнут тебя, ты прочтешь и переведешь их и будешь критиковать. И скажешь мне о том, как тебе жаль, что я пишу эти тексты.

Тайна кожаного портфеля (2/2)

Я присела на корточки, разглядывая мозайку из вещей с высоты стола, и поняла, что натворила дел. Во-первых, конфетным запасом тут не пахло. Во-вторых, вместе с вещами из портфеля выпало что-то очень незнакомое и - в животе скрутилось предчувствие - абсолютно тайное. На полу раскинулась фотокнига крупного формата на кольцах, страницы были заполнены фотографиями, из-под обложки рассыпалось еще несколько. Рядом разбросались плоская металлическая коробочка, расческа, конверт, ручка, какие-то открытки, бусы. Я слезла со стола и взяла фотокнигу в руки. На кремовой обложке - чудной узор из тонких золотистых линий, внутри - плотные картонные листы с прозрачной пленкой. И под ней много, бесконечно много фотографий, страница за страницей за страницей. Я узнала младенческую себя, воздушную как фею маму. А рядом с нами впервые увидела папу. Красивый, кудрявый, смуглый, с большими темными глазами и счастливой улыбкой. Сперва я удивилась, что на всех фотографиях у всех - счастливые улыбки. Потом я удивилась, как же он не похож ни на кого из тех, кого я встречала в жизни. А потом - что это мой папа.

Я провела за разглядыванием фотографий примерно вечность. Потом испугалась: что если сейчас кто-то вернется домой? Кое-как собрала все в портфель, закинула его на стол, забралась сама и, балансируя на цыпочках, смогла протаранить им пакет с бобинами. Главное в поиске конфетных запасов - оставить все вещи на своих местах, тогда есть шанс, что пропажу части конфет не обнаружат. Из последних сил растолкала пакеты палкой для штор и спрятала чемодан за ними. Надеюсь, сойдет.

С того дня портфель стал моей тайной. Тайны были в порядке вещей: мама прятала портфель от нас, я пряталась с портфелем от родителей, дядя Вадик прятался от всех с баночкой пива. Все, о чем я могла думать: когда я снова смогу достать клад с антресолей и как мне раскрыть тайну портфеля с фотографиями. Со временем я рассмотрела все вещи: металлическая коробка с какой-то картой на синей крышке оказалась пеналом, внутри - простые карандаши; серебряное кольцо, конверт с прядью черных волос (его), конверт с прядью темно-русых волос (моей), обрывки писем, открытка с каракулями на обратной стороне, несколько магнитофонных кассет. И много, бесконечно много фотографий.

Предчувствие в животе и детективы сделали свое дело: я решила обязательно найти папу. Сделать это можно, если верно расшифровать все артефакты в портфеле. Но мозайка никак не складывалась. Как будто в карманах портфеля хранились сгустки тумана - они наплывали на загадочные каракули в открытках, клеились к моему лбу, мешая рассмотреть детали на фотографиях, не давали разобрать странный почерк в обрывках писем. Я грустнела и уставала, убирала портфель обратно и все время думала, как же тяжело иметь такую тайну.

Тайна кожаного портфеля (1/2)

Когда мне было семь, я нашла на антресолях портфель.

Я всегда знала, что там, в пыльной глубине хранится какой-то клад. Мама никогда не доставала оттуда вещи при мне, и вообще, вела себя по отношению к антресолям странно. Хмурилась на них, иногда вставала на стул и пакетно шуршала, отмахивалась от моих вопросов. Я подозревала там не просто клад. Я подозревала там конфетный запас.

Однажды, оставшись одна в квартире, я подтащила стул, но дотянулась только до нижнего края створки. Тогда я подтащила стол, вздыбив ворсистый коврик его ножками. Теперь я доставала до створок, но понимала: так просто конфетный клад я не добуду, поэтому вооружилась палкой для штор с маленьким крючком на конце. У самого края растопырились пакеты с бабинами для маминой вязальной машины, я с трудом растолкала их, чуть не уронив с антресольной высоты на себя. За бабинами стоял набитый чем-то подарочный пакет - вот она, цель. Я подцепила ручку пакета и потянула на себя: из-за него выглянул черный портфельный бок.

В нашей семье никого с такими портфелями не водилось. У мамы были уютные коричневые сумки из кожзама, похожие одна на другую: важно уместить кошелек, зонт, пакеты для покупок и косметичку. У отчима - спортивный рюкзак, куда помещались рабочие бумаги, чертежи, баночка пива и канцелярка по мелочи. Бабушка свои вещи от нас увезла, когда в квартире стал постоянно оставаться спортивный рюкзак - вместе с дядей Вадимом, теперь не гостем, а членом семьи.

Весь мой читательский багаж (детские детективы “Черный котенок”, книги о знаменитом сыщике Калле Блумквисте, серия детективов “Альфред Хичкок и три сыщика”) сообщал: портфель требуется изучить. Я поорудовала палкой, зацепила крючком бок и потянула его к краю. Портфель выглядел как новенький, только золотистые защелки были потертые и расхлябанные. Я помню как щелкнули замки, как тяжелая нижняя часть свалилась, перевесилась через край - и портфель полетел вниз, а из него полетел клад.

Городская заметка.

Я хожу по одному и тому же маршруту уже два года. Выезжать с коляской за пределы района сначала было страшно, потом муторно, сейчас некогда. Я могу дойти до самой комфортной детской площадки с закрытыми глазами, светофор, кафе с открытой террасой, пара елок, салон красоты, куда я сбегаю порой подышать. Одиночество с запахом лака, феминности, жужжание машинок, множество девушек и женщин, пустота. Все мы тут за пустотой, не за маникюром.

Сегодня на дороге у светофора огромная лужа зеленой краски. я хочу думать об этом как о случайности и любопытном намеке от города, но сразу же вспоминаю, что зеленый - цвет Ливии, что последний разговор с отцом был очень тяжелым, что в Триполи слишком жарко и слишком бедно.

Ищу глазами слова: город говорит: дом, студия, фарфор. Снова думаю о Ливии, об отце и хрупкости.

Завтра еду в свой старый дом, завтра будет новый маршрут, завтра я смогу позвонить ему со словами: я в Питере, что тебе показать.

Неотправленное письмо номер один

Мы говорим вот уже больше года. Что можно сказать друг другу за год, если до этого не говорили тридцать лет?

Я знаю, какая погода у тебя за окном в дни, когда ты звонишь. Уехала ли семья к бабушке. Как сдали экзамены твои дети. Я знаю, что ты потерял несколько близких друзей в наводнении в сентябре. Что сменил несколько работ за этот год: продавец сельскохозяйственной техники, репетитор по физике и математике. Я знаю, как выглядит город на окраине, там где ты подрабатываешь строителем-разнорабочим: в стенах дырки от пуль, часть бетонной стены разрушена взрывом. Я знаю, как выглядит двор в доме твоего свекра: много оливковых деревьев, пальма, финики, четыре дворовых кота. Ты всегда звонишь нам, когда они едят: ты подманиваешь их едой, чтобы показать их внучке.

Что еще можно сказать за год телефонных звонков после тридцати лет молчания?
Ты спрашиваешь, как моя мама. Ты спрашиваешь, как экономика в стране. Ты говоришь: я мечтаю приехать, я молю Аллаха, чтобы успеть увидеть тебя до своей смерти.

Ты говоришь: я совершил большой грех.

Ты говоришь: я люблю тебя и всегда любил.

Ты говоришь: пожалуйста, не плачь, пожалуйста, я не вынесу. Ты говоришь: внучка так похожа на меня. Ты плачешь. Ты говоришь: ты моя самая любимая дочь. Остальные твои дети не поздравили тебя с днем рождения. Ты говоришь: скоро рамадан.

Ты не звонишь в рамадан и мы не говорим в рамадан. Я все еще твой большой грех.

Channel photo updated

Channel created