Меморыч: почти всё о политике памяти

Границы проходят не только по карте. Иногда они проходят по прошлому.

26–27 ноября в Москве пройдет международная конференция «Границы памяти» — о том, как исторические нарративы, спорное наследие, старые границы, архивы, памятники и цифровые медиа влияют на современные международные отношения.

Среди тем — дипломатия памяти, территориальные представления, политика наследия, медиатизация прошлого и использование истории во внешней политике.

К участию приглашаются историки, международники, политологи, регионоведы, культурологи и молодые исследователи.

Формат — очный и онлайн.
Заявки и тезисы принимаются до 20 октября.

Подробнее: https://bordersofmemoryconf.ru/

@inmemorych

Я тут серьезные разговоры разбавляю несерьезным? Но тоже про Кавказ, если что!

Вы поняли.

@inmemorych

А теперь по пунктам по тексту Аскера Тумова.

С Масхадовым картина чуть сложнее, чем пишет Аскер. Его реальная возможность постоянно контролировать весь вооруженный массив к 2004–2005 годам действительно была ограниченной. В январе–феврале 2005 года Масхадов распорядился о прекращении огня, Басаев приказал своим людям подчиниться этому распоряжению, произошло резкое сокращение нападений.

Поэтому я бы называла Масхадова не просто "последним более-менее значимым сторонником независимости", а последним руководителем подполья, сохранявшим политическую легитимность проекта чеченского национального государства и способность хотя бы частично подмять под дисциплину вооруженные группы. Версия о том, что Басаев сознательно использовал его как "доброго полицейского" или козла отпущения, интересна как гипотеза. Но не более.

К середине 2000-х роль Басаева перестала ограничиваться исключительно Чечней. Нальчик — тому пример. Нападение осуществляли в основном местные кадры кабардино-балкарского сектора, но сам Басаев говорил о своем участии в планировании. То есть он скорее являлся межрегиональным военным предпринимателем (другого слова не нашла), стратегом и связующим узлом сети, чем командиром единой общекавказской армии.

При этом хорошо задокументированы контакты Басаева и Хаттаба с международными джихадистскими структурами и финансирование со стороны сети "Аль-Каиды" (признана террористической, запрещена): это содержится, в частности, в материалах санкционного комитета Совета Безопасности ООН.

Садулаева я бы не называла марионеткой Басаева. Басаев действительно получил при нем огромное влияние: в 2005 году Садулаев сделал его первым заместителем и передал ему важнейшие функции в силовом блоке. Поэтому говорить о своеобразном тандеме Садулаев—Басаев вполне можно. Но еще при Масхадове Садулаев был определен как преемник, а после его прихода к руководству именно он обозначил Кавказский фронт и создавал общекавказские религиозно-политические структуры. Современники первоначально ожидали, что Садулаев окажется лишь номинальной фигурой, автоматически одобряющей решения Басаева и Абу Хафса. Но этого не произошло.

Главное по "Имарату" — Умаров не придумал эту структуру с нуля в 2007 году.

И внесу небольшую правку. После гибели Садулаева в июне 2006 года Умаров не сразу ликвидировал проект Ичкерии. Он более года оставался его президентом. "Имарат Кавказ" был провозглашен только в октябре 2007 года. Эти шестнадцать месяцев важны, поскольку это обеспечивало переход от уже регионализированной ЧРИ (признана террористической и запрещена) к принципиально иной модели легитимности.

И чуть бОльшую правку. Нельзя сказать, что власть Умарова признавали только части чеченского и ингушского подполья. Самый показательный кризис 2010 года был как раз преимущественно чеченским: Асланбек Вадалов, Хусейн Гакаев и Тархан Газиев отказались от присяги Умарову. В то же время руководители Ингушетии и Дагестана подтвердили ему верность. В 2011 году конфликт был разрешен через шариатское разбирательство, и чеченские командиры вновь принесли присягу.

@inmemorych

В западноевропейской академической литературе произошел серьезный сдвиг от "глобализации чеченской войны" к истории неудавшегося объединения. И здесь как раз нарратив заметно изменился.

В конце 2000-х и начале 2010-х "Имарат" часто воспринимался как доказательство перехода от чеченского национального сепаратизма к общекавказскому джихадизму. Это действительно произошло на уровне идеологии: провозглашение Умаровым "Имарата" в 2007 году означало отказ от национально-государственного проекта ЧРИ (признана террористической организацией и запрещена) в пользу религиозно определяемого надрегионального сообщества. Но постепенно исследователи начали задавать другой вопрос — насколько эта новая общность вообще существовала в реальности?

Все чаще звучал ответ, что она существовала, но гораздо слабее, чем предполагала собственная пропаганда организации.
После бостонского теракта 2013 года западные СМИ особенно охотно встроили Северный Кавказ в историю "глобального джихада". Жан-Франсуа Ратель тогда писал, что эта связь была сильно переоценена: основные причины вооруженного подполья оставались местными, а его конфликт — прежде всего российским. Он возвращал горячую картошку туда, откуда она прилетела. Но западные исследователи уже подхвадитили нарратив о глобальном характере, а американские — его масштабировали.

К 2025 году эта ревизия незаметно оформилась в отдельный историографический нарратив. В вышедшей в Manchester University Press монографии Марка Янгмана "The Caucasus Emirate" организация предстает как проект с слабо разработанной политической программой, который использовал язык глобального джихадизма, но продолжал ориентироваться главным образом на локальные проблемы и в итоге не сумел создать единую общекавказскую повстанческую идентичность.

Получается любопытная инверсия. Сам "Имарат" хотел, чтобы его видели как единое политическое пространство от Дагестана до западного Кавказа. Новейшая западная историография все больше видит в нем историю того, почему такое пространство не получилось создать.

В США память об "Имарате" раздвоена.

Первый — государственно-контртеррористический. Госдепартамент в мае 2011 года внес "Caucasus Emirate" в санкционный режим по Executive Order 13224. Можно покопаться и найти первоисточники. Здесь есть лидер Доку Умаров, организация, сеть, ответственность за нападения и необходимость "disrupt, dismantle and defeat IK’s network" (подорвать деятельность сети “Имарата Кавказ”, разрушить ее организационную инфраструктуру и добиться ее разгрома).

Второй американский "Имарат" — исследовательский. В 2010 году Центр по борьбе с терроризмом Военной академии США в Вест-Пойнте писал совершенно противоположное тому, что предполагает термин "централизованная структура": местные образования обладали high degree of local autonomy, четкую оперативную иерархию было трудно обнаружить, а движение представляло собой "децентрализованную и рассеянную" конфедерацию сетей.

После Бостона в 2013 году американский дискурс на время "глобализировал" Северный Кавказ. Так и возник огромный интерес к возможной связи братьев Царнаевых с дагестанским подпольем. Но доказанной организационной связи с "Имаратом" установлено не было, а его дагестанская структура сама дистанцировалась от нападения. В американской экспертной среде пошел активный спор именно о том, считать ли "Имарат" частью глобальной джихадистской системы или локальной российской сетью, использующей ее идеологический язык.

@inmemorych

Мой коллега Аскер Тумов @mr_tumov вчера отрефлексировал выступление одной дамы на мероприятии, где он находится. Тема — Имарат Кавказ (террористическая организация, деятельность запрещена) был "централизованной структурой".

Я достала свои пять копеек и приготовилась вносить непосильный вклад в развитие дискуссии.

Самое точное определение такое: "Имарат Кавказ" был формально иерархической, но операционно децентрализованной террористической сетью. У него существовал центр легитимации — эмир, шура, кадий, система вилайятов, присяга, назначения, собственная мощная информационная инфраструктура. Но это вовсе не означало, что Доку Умаров сидел наверху вертикали и управлял действиями десятков местных групп. Вилайяты и особенно джамааты обладали очень большой автономией в вербовке, финансировании и выборе операций.

Именно так организацию описывали серьезные американские и европейские исследователи уже в период ее существования. West Point в 2010 году вообще назвал ее не "виртуальным государством", а "loose confederation of militant networks" — рыхлой конфедерацией боевых сетей. И как по мне — прекрасное определение.

Многие исследователи и журналисты и в России и на Западе активно рисовали карты, на которых заявленная система вилайятов. Но вовсе не территория, которую организация реально контролировала.

Предлагаю рассмотреть этот феномен сквозь нашу любимую политику памяти.

Российская институциональная память прежде всего юридическая и силовая. Есть субъект — международная террористическая организация "Имарат Кавказ", есть руководители, структурные подразделения, участники, преступления и процесс их ликвидации. Верховный суд признал организацию террористической еще 8 февраля 2010 года. Современные российские ретроспективы обычно выстраивают линейную историю: Чечня — создание «Имарата» Доку Умаровым — распространение подполья по Северному Кавказу — крупные теракты — уничтожение руководителей — отток боевиков в Сирию и распад. Именно так, например, построена большая справка "Коммерсанта" уже от июля 2026 года.

Такое видение неизбежно укрупняет организацию. Для суда или следствия важно установить принадлежность местного формирования к запрещенной организации, а не выяснять, насколько часто командир районного джамаата спрашивал разрешения Умарова на конкретное нападение. Справедливо?

Но я не была бы исследователем политики памяти, если бы не нашла интересную деталь. Российский же Чегемский районный суд называл "Имарат Кавказ" организацией, которая "объединяет ряд самостоятельных устойчивых вооруженных групп", действовавших в разных субъектах СКФО. То есть юридически это одна организация, но в ее собственном судебном описании отражена самостоятельность составляющих ее групп.

Если совсем просто, то "единая организация" в уголовно-правовом смысле совсем не равно "централизованная организация" в организационно-социологическом смысле.

Про "Имарат Кавказ" будут говорить и в 2026 году. Но уже в связи с версией следствия о связи баталхаджинцев с "Имаратом Кавказ".

@inmemorych

Я тут размышляла вчера о 9/11 с точки зрения политики памяти, а обнаружила статью в Forbes на эту же самую тему только сегодня.

Сразу оговорюсь, что Forbes видит прежде всего политическую поляризацию Америки. Здесь же интереснее другое. На 25-летие 9/11 американцы начали спорить о границах самого события. Накидаю пару цитат из статьи, чтобы дать прочувствовать дух публицистического текста:

Не помогает и то, что мемориальные торжества в память о жертвах теракта стали частью официоза, от которого многие американцы устали.

Годовщина сентябрьских событий могла бы сблизить политиков и граждан, но, кажется, не в этот раз.

Инцидент вокруг мемориальных торжеств памяти жертв терактов 11 сентября иллюстрирует одновременно как накал межпартийной борьбы, так и ее пустоту.

...Этот конфликт отражает суть нынешнего состояния межпартийной борьбы — спор с использованием притянутых за уши обвинений по поводу события, которое половина американцев уже не помнит.

Самый сильный поворот у Черкашина (автора статьи) — конфликт Руди Джулиани (помните такого мэра Нью-Йорка?) и Зохрана Мамдани (а это — сегодняшний мэр). Джулиани заявил, что его оскорбляет присутствие Мамдани на церемонии, фактически связав мусульманскую идентичность действующего мэра с религией террористов 2001 года. Мамдани в полемику почти не вступил. А 8 сентября его администрация открыла более 170 тыс. страниц городских документов о загрязнении воздуха после обрушения башен и действиях властей. Документы показывают, насколько долго сохранялась опасность и что городские чиновники располагали информацией о рисках, когда населению сообщали, что возвращаться в Нижний Манхэттен безопасно.

Причем Forbes многое упрощает, превращая публикацию документов почти в ответ Мамдани на Джулиани. Но если посмотреть на хронологию, то она сложнее и интереснее. Еще 4 сентября, до публичной атаки Джулиани, Мамдани подписал указ, впервые официально установивший для Нью-Йорка ежегодный Citywide Day of Remembrance and Service («Общегородской день памяти и общественного служения»). В нем в круг поминаемых уже специально включены не только погибшие 11 сентября, но и спасатели, рабочие и другие люди, умершие позднее от заболеваний, связанных с Ground Zero.

Есть еще одна деталь, которую Forbes почему-то почти не использует, хотя для нас она даже важнее истории политического противостояния с Джулиани.
В этом году ритуал Ground Zero изменили впервые за четверть века. Раньше церемония содержала шесть минут молчания: два попадания самолетов, два обрушения башен, Пентагон и Flight 93. В 2026 году появилась седьмая. Она посвящена людям, которые умерли впоследствии от заболеваний и травм, связанных с 9/11. Более того, Memorial & Museum объявил, что эта минута станет постоянной частью церемонии. Это очень важная вещь с точки зрения политики памяти — через 25 лет произошло официальное расширение категории жертв.

Думаю, что проблема США сегодня не в массовом забвении 11 сентября. Наоборот, память остается исключительно сильной. Новый опрос Ipsos показывает, что 88% считают влияние 9/11 на США очень или довольно значительным, а примерно половина называет его одним из важнейших событий своей жизни/эпохи. И даже если опрос дает неверную информацию, вряд ли на национальном уровне можно забыть эту трагедию, потрясшую весь мир.

Кажется, я исчерпала тему 25-летия 9/11. Или нет?

@inmemorych

Чтобы не быть голословной.

@inmemorych

Дублин встретил Трампа по Свифту: сначала посадил в мусорный бак, потом подарил стихи о перемирии

Не отпускает меня американская тема.

Если бы Джонатан Свифт жил в 2026 году, не факт, что ему понадобился бы новый «Скромный проект». Иногда для политической сатиры достаточно обычного ирландского мусорного бака.

За день до приезда Дональда Трампа в центре Дублина появилась скульптура The Trash Talker — «Мусорный болтун». Президент США вылезает из зеленого wheelie bin — мусорного контейнера на колесах, вокруг лежат мешки с мусором, на голове — банановая кожура, а правая рука поднята вверх знакомым жестом. Это довольно прозрачная отсылка к фотографии Трампа после покушения в Батлере в июле 2024 года.

«Мусорный болтун» возник не специально на дублинской улице. Ирландский street-art-художник — художник уличного искусства TinKicker из графства Уэксфорд впервые показал работу еще в августе на фестивале CAN-AL в Сент-Маллинсе, графство Карлоу. Скульптура быстро разошлась по соцсетям, а 11 сентября оригинал перевезли к Teal House Gallery на South Anne Street, буквально в нескольких минутах ходьбы от Grafton Street. На следующий день Трамп прилетел в Дублин.

С одной стороны — перекрытый ради президентского визита Phoenix Park, кортежи, Áras an Uachtaráin — официальная резиденция президента Ирландии, переговоры с премьером Михолом Мартином и вся инфраструктура государственного протокола. С другой — Трамп, торчащий из мусорного контейнера на одной из центральных улиц столицы. Phoenix Park ради визита закрывали для публики почти на двое суток; президент должен был прибыть туда утром 12 сентября.

Мне этот сюжет нравится именно своей ирландскостью — совершенно другой культурой, о которой я ранее не писала здесь.

Дублин — город, в культурный пантеон которого входят Свифт, Уайльд, Джойс и Беккет. Они очень разные, но способность разрушать торжественную позу — почти местная литературная специализация. Свифт вообще превратил политический памфлет в оружие. В знаменитом *A Modest Proposal — «Скромном предложении»* 1729 года он довел до чудовищного абсурда отношение британской политической системы к ирландской бедности. TinKicker работает значительно проще. Вместо литературного гротеска XVIII века — президент в баке. Механика, впрочем, похожая. Чтобы лишить власть величия, необязательно спорить с ней. Достаточно изменить декорацию.

И на этом история могла бы остаться просто хорошим примером политического стрит-арта. Но Дублин неожиданно дописал к ней второй акт.

Когда Трамп 12 сентября действительно приехал в Áras an Uachtaráin, президент Ирландии Кэтрин Коннолли подарила ему сборник стихотворений Майкла Лонгли. В него входит Ceasefire — «Перемирие» — одно из известных ирландских стихотворений о примирении, написанное на фоне североирландского конфликта. Студенты обычно берут этот кейс для сравнения... с Северным Кавказом. Администрация президента отдельно подчеркнула именно его смысл — про прощение и прекращение насилия. Коннолли при этом говорила Трампу, что война и геноцид не должны становиться нормой. Намеки?

А сам Трамп между этими двумя ирландскими репликами успел заявить, что хотел бы увидеть объединенную Ирландию и что это было бы «fantastic» — «замечательно» — чем мгновенно залез уже в один из самых чувствительных пластов ирландской исторической памяти.

И забегая вперед в политику. Между США и Великобританией разгорелся конфликт на фоне призывов президента Трампа к объединению Ирландии. По крайней мере, так пишут СМИ. А, значит, эффект Трампа налицо.

@inmemorych

И завершающее.

Почти все американские центры независимо друг от друга уперлись в одну проблему — 25 лет оказались поколенческим рубежом.

Pew Research Center это буквально измерил. Среди американцев, родившихся до 2001 года, 83% помнят, где находились или что делали, когда узнали об атаках. Среди тех, кому тогда было не менее десяти лет, таких 93%. Но уже 10% взрослого населения США родилось после 2001 года. Среди сегодняшних 18–24-летних 60% впервые узнали о 9/11 в школе или выполняя школьное задание, а от семьи и друзей — лишь 16%.

Уже как минимум 40 штатов имеют законы, образовательные стандарты или рекомендации, связанные с преподаванием или школьной коммеморацией 9/11. Но содержание различается очень сильно. Техас акцентирует «radical Islamic terrorism» (можно я не буду уже переводить?). Колорадо предлагает обсуждать дискриминацию людей ближневосточного происхождения. Нью-Мехико — готовы посудачить о Гуантанамо (американская военная тюрьма на базе в заливе Гуантанамо на Кубе) и Абу-Грейб (тюрьма в Ираке, получившая известность после публикации данных о пытках и издевательствах над заключенными американскими военнослужащими). Калифорния — соотношение национальной безопасности и гражданских свобод. Эти как всегда, конечно.

@inmemorych

Особенно интересно, что даже внутри консервативного AEI нет единого канона. Вот здесь неожиданно.

Джим Харпер в American Enterprise Institute фактически считает одним из главных уроков 9/11 опасность государственной сверхреакции. Терроризм, пишет он, работает тогда, когда слабый противник заставляет сильное государство принимать чрезмерные решения. США, по его оценке, именно это и сделали, потратив слишком много крови и ресурсов. То есть память должна работать как предохранитель от страха. Я выписала это специально.

Но другой старший научный сотрудник AEI, Марк Тиссен, предлагает практически противоположную парадигму понимания событий 9/11. Для него 25-летие показывает недостаточное подведение итогов: организатор атак Халид Шейх Мохаммед до сих пор не получил окончательного приговора, США ушли из Афганистана, а часть современной политической культуры, по его мнению, утратила понимание природы угрозы радикального исламизма. Верните исламизм в массы.

Один мозговой центр фактически порождает две конкурирующие памяти:
🔺«не забудьте, чем опасен терроризм»,
🔺и одновременно — «не забудьте, чем опасна наша собственная реакция на терроризм».

Только мы сегодня говорили с моим уважаемыем коллегой про CSIS, как он вообще выводит память из прошлого в будущее. У CSIS юбилейный вопрос сформулирован очень показательно — Are Americans Ready for the Next 9/11? (американцы готовы к следующему 9/11?)

Сет Джонс и Дэниел Байман рассматривают 9/11 как набор выученных уроков: что сработало, что нет, как изменилась угроза и насколько США готовы к следующему кризису. В формулировке CSIS память нужна для укрепления national resilience (дословный красивый перевод — национальная устойчивость, национальная жизнестойкость или национальная стойкость) и подготовки к будущим атакам.

Это почти противоположность классическому канону. Память здесь выполняет уже не столько траурную, сколько операционную функцию.

К слову, Brookings 11 сентября использовал похожую конструкцию, где отдельная трехчасовая программа была посвящена не только самим терактам, но их последствиям для американской политики, экономики, вооруженных сил, национальной безопасности и внешней политики, а также тому, какой стала террористическая угроза сегодня. А если два мозговых центра транслируют почти одно и то же, это повод задуматься.

Конечно же, чистой воды политика памяти.

@inmemorych

У Just Security / Reiss Center on Law and Security вообще существует большой проект — 9/11 Then and Now: How It Shapes Us 25 Years On. Он строится одновременно как oral history и как критический анализ. Авторам задают три вопроса: где вы находились 11 сентября, как событие повлияло на вашу жизнь и профессию и как оно продолжает формировать современность.

Но набор тем показывает, что это совсем не традиционная мемориальная рамка. Далее последуют ключевые англоязычные слова, которые я не могу здесь не опубликовать: AUMF 2001 года, Guantanamo, black sites, torture, extraordinary rendition, civilian harm, presidential powers, surveillance, immigration, human rights. Редакция без зазрения совести пишет, что после 9/11 возникла новая правовая и институциональная система со своими "successes, excesses, and pathologies" (достижения, злоупотребления и болезненные деформации). А это уже своего рода контрпамять 9/11.

Сам теракт не оспаривается и жертвы не вытесняются, но к ним присоединяются последствия американской реакции. В результате моральная схема перестает быть бинарной по типу "жертва — террорист". В пространство памяти входят и действия государства-жертвы. Как мне кажется, для политики памяти это, возможно, один из важнейших сдвигов юбилея.

На всякий пожарный я сделала словарик: AUMF 2001 года — разрешение на применение военной силы 2001 года; Guantanamo — Гуантанамо; black sites — секретные тюрьмы ЦРУ; torture — пытки; extraordinary rendition — внесудебная передача подозреваемых в другие страны для задержания и допросов; civilian harm — ущерб гражданскому населению / гибель и ранения мирных жителей; presidential powers — президентские полномочия; surveillance — слежка и государственный надзор; immigration — иммиграционная политика; human rights — права человека. Набор слов впечатляет, но все они вошли в политический нарратив после 9/11.

New America предлагает еще более длинную хронологию — 9/11 как целая эпоха.

Питер Берген и Дэвид Стерман в New America называют War on Terror такой же эпохой американской жизни, какой для предыдущих поколений была холодная война. Интересно, не правда ли?

Но тут появляется поколенческий парадокс. Берген преподает студентам, которые либо родились после 9/11, либо были тогда младенцами. Для них это далекая история, хотя они продолжают жить внутри созданных ею институтов и политических решений.

New America предлагает включить в наследие 9/11 не только победы (без кавычек) над Аль-Каидой, но и Ирак, Афганистан, рост президентских военных полномочий, дроны, расширение государства национальной безопасности и стоимость войн. Берген оценивает многие послевоенные решения как проявления hubris (чрезмерная уверенность США в собственной силе после 11 сентября) и открыто проводит параллель между аргументацией времен Ирака и нынешней войной США с Ираном. Как вам?

Это существенный момент, поскольку память о 9/11 снова становится инструментом обсуждения действующей войны.
То есть они говорят уже не только о прошлом. Каждая сторона пытается определить, какой урок 2001 года применим к 2026-му.

@inmemorych

К слову, американцы очень много аналитических текстов написали в 2026 году о проблеме коммеморации 9/11.

Heritage Foundation вообще пишет про то, что «помнить» нужно уже сознательно, даже если помнить физически невозможно. Очень показательный текст Джесс Хэмилтон называется Remembering 9/11—When You’re Too Young To Remember It. Автор родилась после терактов. Межкополенческий разрыв.

Ее тезис сводится к тому, чт факты останутся в учебниках, но факты сами по себе не передают значение события. Она крайне опасается момента, когда 9/11 станет чем-то вроде Перл Харбор — общеизвестной датой, лишенной непосредственной эмоциональной связи с живущими. Если вы читаете американцев (а надо читать всех), то у них целый пласт исследований и лозунгов, связанных с эмоциональной компонентой какого-то исторического события.

Heritage предлагает свой канон: помнить уже не статистику, а конкретных погибших; рассказывать о пожарных, пассажирах злополученого Flight 93, очередях на сдачу крови, флагах на домах и кратковременном преодолении партийных границ. По сути, речь идет о сохранении мифа национальной солидарности сентября 2001 года как политического ресурса для современной расколотой Америки. Кстати, удобная конструкция для трамповской Америки 2026 года. Но тут я замолкаю, так как не перехожу красные линии с американистами.

Или вот еще. Президент Council on Foreign Relations Майкл Фроман 11 сентября написал один из самых содержательных юбилейных текстов. Он начинает вполне традиционно, даже хрестоматийно — личная память, погибшие, национальное единство. Но затем сознательно расширяет объект коммеморации. Как бы сказали сейчас — масштабирует.

25-летие, пишет Фроман, требует спросить «что стало с нами и с миром» после 9/11. А значит, в историю события входят Афганистан, Ирак, «вечные войны» (отдельная интересная тема, товарищи!), создание Department of Homeland Security, Patriot Act, расширение разведывательного аппарата, падение доверия к институтам и изменение положения США в мире. Последнее — самое болезненное для США.

Особенно интересна его работа с традиционной формулой Never Forget. Он фактически говорит, что для свидетелей «никогда не забывать» бессмысленно как призыв — они и так не могут забыть. Проблема теперь в том, как интерпретировать последствия.
И сравнивает 9/11 с — чем бы вы думали? С Перл Харбор. Ведь после Перл-Харбора была мобилизована вся страна. После 9/11 большинство американцев довольно быстро вернулось к обычной жизни, тогда как войны вел сравнительно небольшой слой общества. Именно это, по его мнению, помогло «вечным войнам» действительно стать бесконечными. Красивая метафора.

То есть CFR предлагает говорить про рефлексивную память: не «помните, как на нас напали», а «помните также решения, которые мы приняли под воздействием страха». Здесь очень четко просматривается переход от памяти к ее политике.

@inmemorych

Когда 9/11 уже некому помнить: в США переводят живую память в учебную программу

В американской памяти об 11 сентября появился новый противник. Не терроризм, не политические споры вокруг войн в Афганистане и Ираке и даже не усталость от юбилейной риторики. Время.

К 25-летию терактов более 100 млн американцев — примерно треть населения страны — уже не имеют личного воспоминания о 9/11. Для человека, родившегося после 2001 года, башни-близнецы относятся к прошлому, которое можно увидеть на видео и прочитать в учебнике, но нельзя никак вспомнить.

Именно об этой проблеме в срезе 9 сентября написал в Atlantic Council Том Ридж — губернатор Пенсильвании во время терактов, а затем первый министр внутренней безопасности США. Его текст формально посвящен годовщине. Фактически — моменту, когда живая память начинает превращаться в историческую.

Ридж сам принадлежит к поколению свидетелей. 11 сентября 2001 года он приехал к месту падения рейса United 93 под Шанксвиллом и увидел еще дымящуюся воронку. Через несколько недель Джордж Буш поручил ему создавать новую систему внутренней безопасности страны. Поэтому Ридж предлагает передавать дальше не только и не столько хронологию терактов, но и эмоциональный опыт: родители должны рассказывать детям, где находились и что чувствовали; школы — объяснять значение события; молодежь — посещать мемориалы, слушать выживших и спасателей, узнавать имена погибших.

Немного про инфраструктуру, или хотите — архитектуру памяти. National 9/11 Memorial & Museum в юбилейный год адресует свои программы тем самым 100 млн американцев, которые слишком молоды, чтобы помнить 11 сентября. В мемориале рейса 93 работает Teach to Remember для школьников 5–12 классов: виртуальные экскурсии, занятия с рейнджерами, телефонные звонки пассажиров, схемы рассадки, данные бортовых самописцев и другие первичные источники. Через Never Forget Fund музей уже профинансировал программы, охватившие 5,5 млн учащихся, учителей и специалистов. Следующая цель — 20 млн школьников и 100 тыс. профессионалов. Масштабирование памяти как постоянной образовательной инфраструктуры.

Ммориал все отчетливее превращается еще и в учебный класс. Само воспоминание постепенно заменяется обучением тому, как именно следует помнить. И это всегда про политику памяти — помнить правильно. Ведь месте со способом передачи определяется и содержание будущего канона.

В версии Риджа 11 сентября — это история не только о 2 977 погибших. Это рассказ о сорока пассажирах и членах экипажа Flight 93, которые сопротивлялись захватчикам (хотя многие верят в другую версию — что Буш приказал сбить самолет); о пожарных, поднимавшихся вверх по лестницам Всемирного торгового центра, пока остальные спускались; о спасателях и добровольцах; о стране, которая после удара смогла на короткое время почувствовать себя единой (это и есть конечная цель политики памяти в каждом большом государстве). К этому добавляется еще один элемент — постоянная бдительность перед новыми угрозами: от кибератак до биологических рисков. Быть настороже.

Здесь и начинается собственно политика памяти. Из прошлого всегда приходится выбирать то, что общество намерено переносить в будущее. В каноне Риджа почти нет последующих войн, Patriot Act, Гуантанамо, пыток, исламофобии или цены решений, принятых после терактов. Центром памяти становится не то, что США сделали после 11 сентября, а то, какими американцы хотят помнить себя в первые часы и дни после удара. Это очень про национальную американскую идентичность.

И если говорить про 25-летие этой трагедии, то США подходят к рубежу, когда 9/11 перестает быть общей автобиографией страны и становится предметом преподавания. Поколение свидетелей еще может сказать: «я помню». Следующему поколению уже придется отвечать на другой вопрос: почему именно это мы должны помнить?

@inmemorych

Ростовская область родилась после развода с Краснодаром. Сегодня ей 89 лет

Если совсем упростить административную историю, Ростовская область появилась в результате раздела имущества с Краснодаром. Мною будут недовольны соседи из Краснодарского края, но чуть потерпите.

13 сентября 1937 года огромный Азово-Черноморский край разделили на две части — Краснодарский край и Ростовскую область. Причем столицей прежнего края был вовсе не Краснодар, а Ростов-на-Дону. Из Ростова управляли территорией, включавшей нынешние Ростовскую область, Краснодарский край и Адыгею.

Так что 89 лет назад Ростов в некотором смысле перестал быть столицей большого южного пространства и стал центром территории, которую сегодня считаем привычной Ростовской областью.

Хотя привычной она тогда выглядела бы довольно слабо. В новую область в 1937 году вошли 7 городов и 61 район. Среди городов были Ростов, Таганрог, Новочеркасск, Шахты, Каменск-Шахтинский, Красный Сулин и Миллерово.

Волгодонска, например, еще не существовало. Поселок возник только в 1950 году, а статус города получил в 1956-м.

Вообще цифра «89» применительно к Ростовской области довольно обманчива.

Таганрог старше области на 239 лет.

Он появился в 1698 году как петровская крепость и порт и стал одним из первых российских городов, строившихся по заранее разработанному регулярному плану. Здесь появилась первая российская военно-морская база на открытом морском побережье и искусственная гавань.

Ростов ведет официальную историю от Темерницкой таможни 1749 года. И место для нее выбрали не случайно — здесь должны были торговать русские купцы, донские казаки (интересно, что они и русские купцы — далеко не одно и то же), а также приезжавшие греки, турки и армяне.

Рядом в 1779 году появилась армянская Нахичевань-на-Дону, еще полтора столетия существовавшая как самостоятельный город и только в 1928 году объединенная с Ростовом.

А Новочеркасск в 1805-м строили сразу как новую столицу Войска Донского. Во время закладки города плугами прочертили линии будущих улиц, а в основание собора поместили памятную доску и монеты 1805 года.

У области вообще удивительная способность менять административную биографию, не двигаясь с места.

Часть территории нынешней Ростовской области в начале 1920-х несколько лет находилась в составе Донецкой губернии Украинской ССР. После Гражданской войны границы здесь перекраивали несколько раз. В 1920 году туда вошли, в частности, Таганрог и ряд территорий бывшей Области Войска Донского. В 1924 году было принято решение передать РСФСР большую часть территорий Таганрогского и Шахтинского округов. Оформление границы продолжалось и в 1925-м.

Но один из самых странных эпизодов произошел уже после образования самой Ростовской области. Спустя семнадцать лет ее фактически разрезали надвое.

В январе 1954 года из северных районов Ростовской области вместе с частями Воронежской и Сталинградской областей создали новую Каменскую область. Туда ушли Шахты, Миллерово, Каменск-Шахтинский, Морозовск и десятки районов.

Сначала центром считался Каменск-Шахтинский, а в 1955 году им официально сделали Шахты.

Эксперимент продолжался меньше четырех лет. 19 ноября 1957 года Каменскую область ликвидировали, а значительная часть ее территории вернулась Ростовской области.

Но административные странности этим не заканчиваются. С 1945 по 1958 год Ростов-на-Дону имел статус города республиканского подчинения РСФСР. То есть был столицей области, но одновременно административно стоял над обычным областным уровнем. Только в 1958 году его вновь перевели в областное подчинение.

Поэтому сегодняшние 89 лет — довольно условный возраст. 89 лет — это возраст административного паспорта Ростовской области.

Дон — куда многограннее и интереснее.

С днем рождения, Ростовская область.

@inmemorych

💡Анонс новой лекции!

Историческая память: как прошлое определяет современное общество (на примере Японии и Южной Кореи)

🗓️ 18 сентября, пятница, 18:00, Главный корпус РУДН (Миклухо-Маклая д. 6), ауд. 310

👀Исторические события – это не просто часть учебников по истории. Представления о войнах, национальных травмах, героях и жертвах продолжают жить в социуме и формировать представления о том, кто мы есть, и оказывать значительное влияние на восприятие «других».
Историческая память формируется не только научным сообществом, но и государством, семьей, СМИ, культурой.
 
🪷В Японии и Южной Корее проблемы исторического прошлого являются «камнем раздора» в двусторонних отношениях. Послевоенные травмы являются основой для формирования современных японской и южнокорейской наций. Собственное понимание истории и историческая память, с одной стороны, помогают странам двигаться вперед, а с другой – оставаться в прошлом и создавать преграды для развития.
 
Вы узнаете:

▫️коллективные травмы Японии и Южной Кореи;

▫️как их проживает современное общество и меняется ли отношение к ним;

▫️как это влияет на
внешнюю политику двух стран;

▫️как формируются национальные мифы;

▫️как прошлое формирует национальную идентичность.
 
Лектор: Шуплецова Ксения Васильевна, научный сотрудник центра «Государство и религия в Азии» Института Китая и современной Азии РАН

 
🔔Мероприятие пройдет в 18:00 в главном корпусе РУДН, а записаться на него можете по ссылке

Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв

2/2

В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.

В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.

В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.

Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.

А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.

В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.

Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.

Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.

Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.

@inmemorych

Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв

1/1

Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.

10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.

Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.

Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.

Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.

В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.

На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.

Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.

Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.

В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.

@inmemorych