Эллиниcтика

Как уже было подробно при случае исследовано, греки, в отличие от современников, не только нисколько не питали симпатию к необходимости тяжко трудиться для выживания, но и, напротив, полагали оную ключевым изъяном в бытии, таким, который его портит окончательно и бесповоротно. Другим, не менее неприятным, они полагали смерть, которую, впрочем, несмотря на всю её ужасность, полагали даже предпочтительной такой жизни, для продолжения которой нужно вкалывать.

Впрочем, конечно, они прекрасно в то же время понимали, что вся великая культура создаётся всё тем же трудом, и без него никуда, полагали, что цена велика, но того стоит. Древние демонстрировали эту свою осознанность при помощи культурного явления, называемого жертвоприношением, в ходе которого проходило заклание не абы чего, но только такого, что имело непосредственное отношение к труду, выращено им.

В частности, греческий ритуал в этой роли употреблял быка, зерно и вино: согласно д.ф. П. Видаль-Накэ (2001 [1982]), «мясная пища сопровождается возлиянием вина и символическим уничтожением зерна». Как можно заметить, всё из перечисленного неведомо дикарю, охотнику-собирателю, но создаётся работой, той деятельностью, что характерна только для цивилизации.

Итак, можно сказать, что в жертву приносится то, что уже является следствием другой, — той, которую совершает трудяга, отказываясь от лёгкой жизни в пользу созидательной, кто, в отличие от животного и дикого человека, мыслит не только сегодняшним днём, но жертвует его в пользу завтра. Иначе говоря, тот, кому известно сельское хозяйство; и напротив, «отсутствие обработанной земли влечет за собой отсутствие жертвенной трапезы».

Боги принимают только такую жертву, которая является следствием подобного самоотречения, иную же, как мы увидим далее, отвергают. Человек как бы подчёркивает, даруя богам плоды своих тяжких трудов, что выстрадал своё право быть эллином, а не варваром, гордится этим.

Как пишет Ж. Батай, «не случайно в жертву приносят то, что для чего-то служит», и «нельзя принести … то, что предварительно не изъято из имманентности», как он называет примордиальное состояние, присущее дикарю или зверю, а также вообще любому бытию, которое существует само по себе, а не создано человеком с какой-то целью, «что никогда не принадлежало бы ей и не было бы, на втором этапе, покорено, приручено и сведено к состоянию вещи. Для жертвоприношения берутся предметы, которые … сделались вещами и должны теперь вернуться в имманентность, откуда они происходят».

Всё это напоминает в чём-то учение Анаксимандра, который, по словам д.фил.н. В.Ф. Асмуса (1968), утверждал, что всё сущее когда-то незаконно обособилось от беспредельного и несёт за это вечную вину, которая однажды будет искуплена возвращением домой. Согласно Филострату, милетский философ учил, что «каждый возвращает одолженную ему ссуду природе-заимодавцу … когда ей будет угодно взыскать причитающиеся ей долги».

«Жертва трансцендентности», 1/2 ➡️

Извечный поиск применимости может быть охарактеризован как мышление, основанное на принципе «нехватки». В таком виде существует всякая живая природа, постоянно занятая вечной борьбой за выживание, существуя в атмосфере крайне ограниченных ресурсов. Это видно уже на примере устройства человека, который явно создавался не всемогущим существом, но в условиях строжайшей экономии. Скажем, прямохождение не прошло для нас даром: уже Дейл Карнеги (1936) упоминал хитреца, который демонстрировал внимательность и предупредительность, спрашивая буквально у каждого, кому за 30, как поживает его спина, просто потому, что болеть к тому моменту она начинает почти у всех. Отсюда же и необычайно высокая по сравнению с другими видами смертность во время родов, и прочие такие эволюционные издержки.

Вот почему легко может показаться, а некоторым уже кажется, что вообще всё бытие без исключения существует в таком режиме. Как пишет М. А. Корецкая (2016), «для нас стало уже расхожим антропологическим клише рассуждение о том, что человек — существо не-готовое, ущербное … выстраивающееся вокруг неизбывной травмы … и люди всегда таковы», чему посвящён весь классический психоанализ, который до сих пор деконструирован недостаточно полно. Известнейшим примером на него нападок является труд с характерным названием «Анти-Эдип» Делёза, в котором автор стремится к освобождению «желания от его трактовки через принцип нехватки».

Увы, «восстание масс» привело к великой маргинализации антиутилитаристской установки, и без того переживавшей не лучшие времена. Как пишет Батай, «когда-то ценностью являлась слава, не связанная с производством, в наши же дни … преимущество отдается приобретению энергии над ее тратой … оправдывается теми последствиями, которые славный подвиг имел в сфере полезного».

При этом строительство пирамид, по иронии, служило также и утилитарным целям: было необходимо как-то занять огромную массу крестьян, которые маялись бездельем во время разлива Нила. Однако отнюдь неспроста для этого был выбран такой откровенно непрактичный проект. Всё потому, что египтянам вполне было доступно понимание избыточного искусства, хотя и в очень ограниченном виде. Недаром их считают ближе всех прочих соседей греков подобравшимися к той культурной революции, которую пережили эллины, начиная с IX–VIII вв. до н.э.

Галикарнасский историк, к слову, против популярного убеждения, никогда не утверждал, что строители эти были рабами. Впрочем, греки такой уж разницы между полноценным невольником и просто работающим человеком в любом случае не видели: тот же Аристотель был убеждён, что «ремесленник … находится в состоянии некоего ограниченного рабства».

Так или иначе, этот факт, будь он правдой, в корне изменил бы отношение к пирамидам разного рода «прогрессивных», склонных в наши дни «отменять» древние памятники в случае, если те имеют «неправильное» отношение к рабству. Например, они недобро смотрят в сторону обелиска, посвящённого Дж. Вашингтону из-за того, что он якобы построен руками чёрных рабов.

Всё это предвидел уже Ницше, как и тот факт, что «бледная раса» лево-либералов и сочувствующих ненавидит всё подобное — в силу того, что оно служит им всем очередным напоминанием того факта, «что рабство принадлежит к сущности культуры». Как он замечал, «нищета и без того уже тяжко живущих людей должна быть еще усилена, чтобы сделать возможным для небольшого числа олимпийцев созидание художественного мира».

Именно поэтому в нашу эпоху ничего подобного пирамидам возникнуть просто не может. Такова цена избыточности и вообще всего высокого.

⬅️ «Избыточность пирамид», 3/3

Однако в случае пирамид мы имеем дело совсем с иной ситуацией: ведь при их строительстве никакой высокой и затем утерянной технологии задействовано не было. Совсем напротив, оно наукой общепризнанно считается той ещё халтурой в целом ряде аспектов.

Мнение же тех, кто считает иначе, никогда не отталкивалось ни от каких объективных фактов. Что-то ещё заставляло их приписывать пирамидам высокий уровень их выполнения, как и полагать, что выстроены они никак не могли быть «просто египтянами» с «банальными» социокультурными целями. Всё по Ницше, который писал о тех, кто «в сущности … с помощью подыскиваемых задним числом оснований защищают какое-нибудь предвзятое положение … все они, вместе взятые … в большинстве лукавые ходатаи своих предрассудков».

Так, и почему подобный тип предпочитает верить, что за строительством пирамид стоят, например, могущественные инопланетные цивилизации, которые преследовали невероятно высокие цели? Как это ни удивительно, дело тут в очень своеобразно им понимаемом «здравом смысле»: ему попросту не под силу понять, как и зачем такие же, как и он сам, люди тратили столько усилий на бессмысленное и бесполезное с его точки зрения мероприятие, как «просто» строительство пирамид. Лично он ничего подобного делать никогда бы не стал, а древние что, глупее были? Да ну, не выдумывайте.

Если же за пирамидами, прямо как он убеждён, стояли инопланетяне или кто-то ещё в таком духе, то всегда оказывается, что при строительстве те преследовали крайне понятные, утилитарные цели. В этом случае пирамиды могут быть передатчиками сигналов, испускать некую ауру, лечить от болезней, и т.д. и т.п. В любом случае речь будет идти о чём-то крайне понятном, даже обыденном — разве что с поправкой на «галактический» масштаб явлений. И напротив, функция оберегания останков царя звучит для такого человека глубоко чуждо и вообще кажется откровенным безумием или ложью, которая просто обязана скрывать нечто большее, лучшее.

Иначе говоря, такой обыватель здесь демонстрирует ряд весьма характерных изъянов в своём мышлении, а конкретно полное и законченное непонимание того, что такое искусство: ведь оно в последнюю очередь создаётся для применимости, в основном же служит эстетическому наслаждению. Поскольку жизнь самого представителя οἱ πολλοί подчинена применимости, того же он требует и от всего, что наблюдает, как бы пребывая на уровне ребёнка до трёх лет, который всё, что видит, норовит засунуть в рот и попробовать на зуб, поскольку в принципе не предполагает никаких иных целей у бытия, кроме съестных.

Такой по поводу всего, с чем сталкивается, задаётся вопросом: «Как это может пригодиться в жизни?», и, если не получает понятного для себя ответа, преисполняется к явлению высочайшим презрением. Это и понятно: такова только и может, а пожалуй, что и должна быть жизнь у рядового народонаселения, — что, собственно, является причиной, по которой не только элитарист Платон, но и куда более сочувствующий народовластию Аристотель мечтали полностью исключить работающее население из числа граждан. Как заметил Стагирит, «искать повсюду лишь одной пользы всего менее приличествует людям высоких душевных качеств и свободнорожденным». Это глубоко рабская мораль, ведь именно несвободный относительно любой своей деятельности всегда должен оправдываться и уточнять, а какую она приносит пользу хозяину.

⬅️ «Избыточность пирамид», 2/3 ➡️

Кто и зачем на самом деле построил египетские пирамиды? Не правда ли, вопрос этот донельзя интригующ? Ну вот что значит: ответ на него очевиден? Разве это так? Ведь далеко не все убеждены, что то были сами древние египтяне, организовавшие великое строительство исключительно с целью сохранения тел своих умерших…

Действительно, считается, что для египтян последнее было ничуть не менее важно, чем, скажем, для греков, которые полагали, что если не захоронить останки, то умерший не будет знать покоя: угроза навроде нашего «костей не соберёшь» относится как раз к этому. Но если грекам было достаточно сжечь тело и предать земле кости, то египтяне пошли дальше: они бальзамировали тела, стараясь всеми силами уберечь их от распада, а для большей надёжности даже создавали из песчаника и известняка огромные, по сути, гробы.

Это всё известно, и в задачи данного размышления не входит проведение очередного ликбеза об истории технологии строительства пирамид, постепенной эволюции её от простых мастаб к ступенчатым пирамидам. Подобное осуществлялось всевозможными «популяризаторами науки» уже далеко не единожды, и в куда лучшем виде, нежели удалось бы автору. Повторяться тут не только неинтересно, но и бессмысленно: ведь рациональный аргумент отнюдь не из числа тех, которые убеждают толпу. Вот почему пресловутые «популяризаторы», прибегающие к нему в борьбе с теми, кого именуют «немогликами» (т.е. теми, кто убеждён, что древние что-то там из приписываемого им традиционно «не могли»), занимаются сизифовым трудом, не желая осознавать этого нюанса.

Всяческая конспирология и мифы (в плохом смысле слова) как объяснения всегда будут обывателю ближе уже потому, что будь иначе, человек и не назывался бы этим нашим аналогом homo credulus. Как заметил по этому поводу Томас Гоббс (1991 [1651]), «мы ежедневно убеждаемся … что те, кто заботится лишь о своей утробе и своем покое, согласны скорее верить всякой нелепости, чем беспокоить себя ее критической проверкой».

Любопытно, что оный «немоглизм» берёт начало всё там же, где и практически вообще всё: в Древней Греции. Греки, выйдя из своих Тёмных веков, наступивших вслед за падением микенской цивилизации, обнаружили, что им в принципе не под силу выстроить укрепления, подобные оставшимся от их предков. Как следствие, они вообразили, что все такие строения никак не могли быть делом рук таких же, как они, людей, приписав их циклопам, отсюда — понятие «циклопическая кладка».

Согласно Плинию, взгляд этот восходит к Аристотелю, а первые упоминания можно проследить до Еврипида, который упоминает, что в Микенах «киклопы пригоняли аккуратно по ватерпасу камни». Много позднее Павсаний, побывав там же, сообщил: «Говорят, что все эти сооружения являются работой киклопов», и то же ему передали насчёт Тиринфа, где «стену … называют творением киклопов», поскольку там «каждый камень настолько велик, что даже самый маленький из них не может сдвинуть даже пара мулов». После заката Античности всё повторилось, и в Средние века римские мосты тоже порой воображались творением рук троллей или же иных существ; характерно такое наименование, как «чёртов мост».

«Избыточность пирамид», 1/3 ➡️

Запас

#nagota
⬅️⬆️ «Почему древние греки так легко относились к обнажению тела?», 5/8 ➡️

Запас

#nagota
⬅️⬆️ «Почему древние греки так легко относились к обнажению тела?», 4/8 ➡️

Запас

#nagota
⬅️⬆️ «Почему древние греки так легко относились к обнажению тела?», 4/8 ➡️

Запас

#nagota
⬅️⬆️ «Почему древние греки так легко относились к обнажению тела?», 3/8 ➡️

Запас

#nagota
«Почему древние греки так легко относились к обнажению тела?», 1/8 ➡️

Итак, прежний альтруизм был исключением, нарушением нормы, а также — привилегией аристократа: иной раз, когда великому будет угодно, проявить великодушие, снизойти до него. Такой поступок никто не смел воспринимать как должное, именно редкость и суверенность делали его ценным, ведь «шуба с царского плеча» — действительно событие.

В большинстве житейских случаев совершенно естественно проявлять эгоизм, именно такое поведение является правилом, это норма самой матушки природы, которая донельзя скупа. Так работает и экономика — которую далеко не зря иные называют с экологией сёстрами из-за схожих законов.

В общем, художественные произведения исследуемых жанров предлагают нам здесь довольно сомнительную мораль. Встречается ли она, впрочем, в жизни? Ведь довольно трудно представить трудящегося, который откажется получить честно заслуженную зарплату, — и, больше того, абсолютно естественным считается при любой возможности требовать её увеличения.

Впрочем, не настолько и трудно, ведь жертвы тирании альтруизма вполне встречаются и среди нас: не думаю, что одному автору этих строк доводилось встречать наивняков вроде т.н. «хороших парней», мало кому способных отказать в просьбах — на которых оттого, как это называется, вовсю «ездят», им «садятся на шею», немного, естественно, при этом испытывая за то благодарностей. Иные таких именуют, кажется, simp — от слова simpleton, «простак». В случае, когда такие оказываются работниками, они трудятся за семерых, — редко получая, однако, хотя бы за четверых — или даже одного.

Почему так происходит, понять нетрудно: ведь тот, кто предсказуемо всегда остаётся хорошим и добреньким вне зависимости от обстоятельств, в первую очередь от ответного к нему отношения, неизменно заслуживает таковое в виде исключительно самом низком — ведь зачем давать ему что-то ещё, если всё равно ничего не изменится? По этой же причине не приходится удивляться и тому, что всякий, кто прилагает сверхусилия для того, чтобы заслужить-таки право зваться «настоящим мужчиной», т.е. стремясь соответствовать образу, состоящему исключительно из односторонних требований, нечасто видит в конце пути больше уважения, чем было спервоначалу.

Или вот можно вспомнить некоторых горе-патриотов СССРФ, которые сокрушаются, не в силах понять, в чём же причина того, что лимитрофы так ненавидят бывшую метрополию, хотя: «Мы ведь им во всём всегда помогали, от себя отрывали, так чего же это они так?»

А того. Как ещё им, помилосердствуйте, обращаться с рабами?

Итак, всегда помятуйте, о чём пела C.C. Catch: что Good Guys Only Win in Movies. Give in to the Dark Side!

⬅️ «Тирания альтруизма», 3/3

Проблема тут, разумеется, та же, что и обычно в таких случаях — в превращении в обязаловку явления, которому положено быть делом исключительным. Похожим образом в современности вышло и с некоторыми другими античными институциями, в частности, в Совдепии поступили со спортом, который из времяпровождения свободного человека, недоступного простолюдину, стал пролетарщиной, повинностью.

Изначально же акты подобного альтруизма были очень тщательно отсчитываемы, раздавались с большой осмотрительностью и были присущи только великим, а не всем подряд, более того, в том и проявлялось величие: собственно, уже у некоторых видов обезьян филантропизм присущ только высокостоящим особям, является их прерогативой (например, это известно для Macaca fascicularis). Это заметил уже Ницше, когда писал: «Высшая каста … „те, кого всех меньше“ … обладает и преимущественными правами … воплощать на Земле счастье, красоту и благо. Лишь наиболее духовным разрешена красота, разрешено прекрасное: лишь у них доброта не слабость».

Да это и логично в их случае, ведь тому просто отдавать безвозмездно, у кого и так всего много. Уж это супергероика понимает, причём на удивление хорошо, не упуская случая подсветить, что её «хорошие парни», как правило, выходцы из как минимум среднего класса, а то и выше, и потому не могут понять рядовых злодеев, которые таковыми становятся явно «не от хорошей жизни».

Всё так, и никакой морали в принципе быть не может у тех, кто ещё занят простым выживанием; как было у Брехта: «Сначала дайте нам пожрать немного, а уж потом учите честно жить … Раз навсегда запомнить вам пора: сначала хлеб, а нравственность — потом». «Но вы как-то не тянете на типаж», говорит Granny Goodness героям в одной из серий мультсериала про Супермена (1996–2000), когда они пытаются внедриться в ряды её Гитлерюгенда: «Не вижу, чтобы жизнь изрубцевала вас так, как остальных моих гусяток». В русском языке тоже вовсе не зря «худой» и поныне означает также «дурной» да это и у Гомера так — тогда как лучшие у него названы также «жирными».

В случае же, когда добреньким и самоотверженным даже не предлагается, но обязывается быть по умолчанию и непременно, теряется всякое различие и остаётся один das Man Хайдеггера, «отшлифованная усреднённость» (1998 [1925]). В этом случае речь идёт о привычке, послушании, но никак не о высоком поступке: как заметил Сенека, «если оказывать благодеяния, не руководясь рассудком, то они перестают быть таковыми и получают какое-либо другое имя».

В такой ситуации суверенным актом будет совсем противоположное поведение — что вообще известный парадокс нашего времени, когда только пресловутый edgelord'изм способен разнообразить мир, где все уже стали «правильными». Именно по этой причине байкеры столь любят изображать последователей одной немецкой идеологии XX в., а панки — пренебрегать гигиеной.

⬅️ «Тирания альтруизма», 2/3 ➡️

Пройтись на тему таких современных жанров, как как фэнтези и RPG, сопоставив конструируемую ими картину мира с исторической древностью, которой они вроде как имеют претензию вдохновляться, и установить, что в конечном итоге удаётся им это несильно, для автора этих строк — отдельный сорт удовольствия, к которому он нет-нет, да обращается вновь. Касается это и морального аспекта: хорошее, правильное поведение в подобных произведениях выглядит, как правило, весьма удивительным образом. Так, чтобы считаться последователем добра, там следует обделять себя в угоду другим: в первую очередь, регулярно отказываться от заслуженной награды.

Требования же её уже достаточно, чтобы попасть как минимум в антигерои, — как это сходу вышло, например, с Ханом Соло, который, видите ли, возжелал за свершения денежной компенсации. А вот его соратник Люк, который ни о чём таком демонстративно даже не помышляет — безусловно положительный персонаж. Так оказывается, что прав Ж. Батай, когда говорит, что «добро связано с пренебрежением к собственному интересу», что оно — «это интерес других».

Герои тех же древних мифов мыслили и действовали, мягко говоря, не так. Так, когда Гераклу довелось спасти Гесиону Троянскую от страшного чудовища Посейдона, он перешёл к исполнению этого деяния не раньше, чем вытребовал у отца несчастной, царя Лаомедонта, божественных коней. За простое «спасибо» же герой и пальцем бы не шевельнул.

Да о чём там говорить, если и сами боги не стеснялись требовать денег за свой труд, а Посейдон наслал упомянутое чудище как раз потому, что его и Аполлона с ней обделили. Эти боги в наказание за свой бунт против Зевса были приставлены к строительству стен Илиона, где, по Гомеру, «за услов­ную пла­ту … целый работа­ли год». Вот и Харон, который перевозил тени умерших через реку Ахерон, делал это в обмен на плату — монетку, которую помещали в захоронение. Никто: ни он, «ни [даже] Дис Патер … не делает ничего за бесплатно», говорится по этому поводу у Апулея.

В общем, даже персонажи античного мифа строго следовали закону «по законам капитализма любой труд должен быть оплачен» — при том, что многие и поныне отрицают указания последователей Э. Мейера на то, что реалии Античности можно характеризовать этим понятием. Как мы, однако, вновь убеждаемся, для этой эпохи оно может быть даже уместнее, чем для нашего времени, когда кое-кем настойчиво предполагается, что для того, чтобы считаться хорошим, следует благодетельствовать просто за здорово живёшь.

При этом у явления подобного героического бессребреничества, добровольно-принудительного филантропизма есть весьма ироничный побочный эффект, заключающийся в том, что люди оценят аналогичный поступок куда меньше в том случае, если он им ничего не стоит. Зачастую трудно поверить, что некто может отдать за так нечто, действительно имеющее ценность — вот почему халява всегда придирчиво рассматривается со всех сторон и авансом воспринимается с пренебрежением. Это явление известно в социальной психологии как обесценивание (devaluation effect), а также парадокс подарка (gift paradox). Многие, первые в их числе психотерапевты и частные учителя, зачастую объясняют свои ценники в том числе профилактикой подобного.

«Тирания альтруизма», 1/3 ➡️

Вообще же, когда спорт превращается в труд, он так же становится разрушителен для тела, как и, по мнению греков, любая работа, про которую Платон говорил как о деформирующей тело и калечащей душу. Это легко заметить в наши дни, если посмотреть на то, что случается с профессиональными спортсменами, когда они отходят от дел, а впрочем, то же было характерно для олимпийских чемпионов уже в Античности.

В Совдепии, кроме прочего, имела большое хождение фраза «в здоровом теле — здоровый дух», подразумевавшая, что спорт укрепляет также и разум. Однако автор её подобного смысла отнюдь не вкладывал: как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин (2005), «любой, кто читал Ювенала, знает, что [эта] максима … в оригинале звучит несколько иначе. Это не утверждение, а едва ли не безнадежное пожелание тупым современным Ювеналу атлетам-профессионалам: нужно молиться, чтобы в здоровом теле был еще и здоровый дух».

Фраза эта была популяризирована в XVII-XVIII вв. стараниями Дж. Локка и Ж.-Ж. Руссо, однако они употребляли её всё ещё в оригинальном смысле, прекрасно осознавая, что указанное сочетание встречается в реальности крайне редко. Лишь в Совдепии её исказили, сменив смысл на противоположный.

Древние, в отличие от разных там отравленных марксизмом людей, прекрасно осознавали, что занятия спортом никак не гарантируют развития и в духовной тоже сфере, а скорее мешают ему. Буквально с того момента, как греки вышли из своих Тёмных веков, они начали переосмысливать роль атлетики в своей культуре, и отнюдь не в пользу улучшения о ней мнения. Напротив, она всё более уступала духовной сфере, которую древние предпочитали, прекрасно осознавая, что за двумя зайцами не угонишься, и верным оказывается народное, малограмотное улучшение перевода фразы Ювенала, которое, скорее всего, и не знало об оригинале на латыни: «на самом деле, одно из двух».

Уже Ксенофан заявлял, что, по его мнению, мудрость гораздо ценнее, более достойна признания. Жестоко смеялся над атлетами Эзоп, позднее Еврипид, а Исократ возносил Афины за то, что там соревнуются не только и не столько в спорте, но и в красноречии. По мнению же Галена, в кулачном бою скорее всех победит бык, в соревновании по панкратиону — осёл, и только в высоком творчестве зверям в принципе не одолеть человека.

Характерно и вряд ли случайно, пишет Зайцев, что роль атлетики быстрее всего снижается в греческих городах Малой Азии, для которых «хорошо известен факт, что [они] … играли ведущую роль в культурном перевороте», и, также, что «Афины, превратившиеся в V в. до н. э. в центр духовной жизни Греции, не дали после 460 г. до н. э. в течение долгого времени ни одного олимпийского победителя».

Платон, в своё время участник Истмийских игр, не понаслышке знал, какое деформирующее действие оказывает на тело профессиональный спорт, и запрещал его в своём «Государстве». Со времён Демосфена связанное со словом «агон» иное, αγωνία, стало приобретать нынешнее мрачное значение, тогда как произошедшее от «атлетики» άθλιος возымело смысл, связанный с мучениями, страданиями, несчастьями и просто дурным.

В общем, хорошо видно, что расцвет великой греческой культуры, в частности, философии, тесно связан не с развитием, а как раз с утратой былого значения спортом, и это, вкупе с иным, что мы обсудили, заставляет заключить, что не может идти и речи о том, будто подобное занятие способствует развитию духовному: хорошо бы оно хоть не мешало.

⬅️ «О греческом спорте и спорте советском», 2/2

Неправда ли, не вызывает сомнения, что греки ну просто донельзя уважали спорт, крайне высоко ставили увлечение атлетикой и всяким подобным? Пожалуй, если и есть эталон трюизма, то это вот он, правильно?

Мда, уже по самому тону, с которого это всё начинается, понятно, что сейчас произойдёт очередная деконструкция… Есть ли хоть что-нибудь, что перо Боборыкина своим прикосновением не намерено проткнуть, добравшись до самой сердцевины, проявившей от прикосновения его чернил совсем не ту суть, какой она полагалась прежде?

Итак, отвечая на первоначальный вопрос, скажу так: не совсем. Уж точно не в том виде, в каком это зачастую сейчас представляется. Вот, скажем, доводилось давненько, ещё на самой заре этого канала, спорить с исследователем, известным как Криптоплатоник, который был убеждён, что незадачливость современной философии будто бы вызвана недостатком, по сравнению с греками, физического трудолюбия в наши дни, что он предлагал компенсировать тем, что «ходить в качалку».

Сам я, как отметил и тогда, отношусь к этому пожеланию самому по себе с большой симпатией, также имея к спорту известную склонность, однако просто не могу не отметить, сколь неверно это сопоставление, представление о том, что труд и спорт это равноценные вещи, легко взаимозаменяемые. Ошибка эта, впрочем, неудивительна, ведь в Совдепии насаждалось как раз подобное отношение, там спорт откровенно навязывался, превращался в обязаловку, к нему принуждали, это был именно труд, нужный для повышения боеспособности пушечного мяса. «Готов к труду и обороне», и всё в таком духе.

Совсем иное мы видим в Древней Греции, где атлетикой заниматься разрешалось далеко не каждому, и низкому охлосу, как гласит надпись II в. до н.э. из Македонии, вход в палестру был заказан. Трудом спорт там не только не был, но являлся его, в известном смысле, противоположностью: необходимость работать греки презирали, полагая уделом лишь низших сословий, и считали, что он любого, даже на бумаге свободного, обращает в раба.

Свободный же человек не работает, отчего обладает в изобилии свободным временем, досугом, или «схолэ» (σχολή), наличие которого демонстрирует, показывая, что может себе позволить заниматься тем, что вовсе не приносит пользы, нарочито, показательно бесполезным делом. В число подобных входила и атлетика, которая, i.e., была непрактичной по определению. Д.ф.н. А.И. Зайцев (2000) отмечает преобладание «на всем протяжении истории греческого спорта таких его разновидностей, которые никак … или подходили очень мало для подготовки к войне»; как пишет исследователь, «бег с вооружением имел меньшее значение … чем бег без оружия, а стрельба из лука — несравненно меньшее, чем метание диска».

Вот почему спартанец Агесилай, согласно Плутарху, узнав, что она никак не помогает стать воином, проникся к атлетике великим презрением и навсегда забыл, тогда как Платон, по А.И., «мечтал о безраздельном господстве военно-воспитательной функции спорта и планировал в идеальном государстве „Законов“ … состязания в беге … все непременно с оружием». Зайцев полагает «не случайным», что римляне покорили всё Средиземноморье, «не только не увлекаясь атлетической агонистикой, подобно грекам, но и прямо рассматривая ее как занятие не достойное римлянина и воина».

Когда Одиссей у Гомера выказывает нежелание участвовать с феаками в спортивном соревновании, его подвергают насмешкам, заключая, что, видимо, герой «не подобится людям, искусным в играх, одним лишь могучим атлетам приличных», но явно «из числа промышленных людей». По его ответной реакции видно, насколько серьёзным было это оскорбление.

Тяжёлая физическая работа, разумеется, ни в коей мере не подобна спорту, и нет людей менее физически развитых, чем тех, кто привычны к ненормированной работе, скажем, по разгрузке вагонов или же обработки полей. Уже древние атлеты знали, как важно для развития тела соблюдать норму упражнений, правильно питаться и вовремя отдыхать, из чего трудяга может позволить себе примерно ничто.

«О греческом спорте и спорте советском», 1/2 ➡️

Богом чего является Аполлон? Вопрос этот отнюдь не праздный: уже д.ф.н. А.Ф. Лосева (1996 [1957?]) смущали «необычайное множество и разнообразие его функций … [их] противоречивость и часто несовместимость». Действительно, амбивалентность сребролукого бога весьма нарочита: Аполлон в одно и то же время целитель и насылатель болезней, строитель городов и их разрушитель, законодатель и нарушитель границ, оборотень-волк и покровитель стад, защитник мужей и бог их внезапной смерти.

Следует, однако, сразу сказать, богом чего он точно не был — а именно Солнца, с чем, к прискорбию, он в народных массах обычно в основном и ассоциируется. За эту сферу отвечал Гелиос, к которому, к слову, древние были достаточно равнодушны: как пишет проф. ист. Р. Паркер (2011), «солнце … практически не почиталось в ранней Греции».

Даже Лосеву известно, что «ни один древний текст не свидетельствует нам об Аполлоне как о боге Солнца … Классической греческой литературе это … чуждо»; он пишет, что «до V в. до н. э. на отождествление Аполлона с Гелиосом нет ни одного твердого текста … впервые только у Еврипида находим отождествление Аполлона с Гелиосом, причем здесь можно догадываться об орфическом … источнике», ведь Орфей «считал величайшим богом Гелиоса, которого к тому же он объявил Аполлоном».

Это отождествление оставалось сугубой прерогативой малочисленной и неизменно маргинальной секты орфиков до самой эпохи эллинизма, времени засилья самых разнообразных учений и сект. Только тогда Аполлон поглощает функции Гелиоса, и таким выглядит во всех поздних источниках, которыми долго обманывалась научная мысль, искренне принимавшая этого Аполлона за аутентичного, отчего даже полагала, пишет ист. Д. Гершенсон (1991), волка солнечным зверем. Дж. Фонтенрозе (1968) убедительно показал ошибочность этих построений; его взгляды «превалируют в науке в наши дни».

Когда Аполлона полагали богом солнца, в одном из характернейших его эпитетов, Ликейский (Λύκειος), видели корень λευκός (лат. lux), i.e. «свет»; на деле же это λύκος, то есть «волк»; итак, это Аполлон Волчий.

С волками Аполлон связан очень тесно. По Аристотелю, он и рождён был от волчицы, которой обернулась Лето, отчего Гомер называет его «волкорождённым владыкой лука». У Эсхила хор зовёт Аполлона «повелителем волков» и просит стать «очень волчьим для врагов».

По Павсанию, вор, похитивший в Дельфах сокровища бога, был умертвлён волком, который затем так выл, что люди «пошли следом за зверем, и таким образом нашли священные деньги», после чего установили в храме рядом с жертвенником Аполлону медного волка. Он же описывает, как Данаю присудили престол в Аргосе из-за знамения, в котором участвовал волк, после чего, решив, что это Аполлон прислал зверя, «Данай осно­вал храм Апол­ло­ну Ликий­ско­му».

Там же, в Аргосе, ок. 370 г. чеканились полудрахмы, изображавшие с одной стороны Аполлона, с другой — волка в божественном сиянии. В Афинах суды проходили под покровительством героя Лика в облике волка, который считался основателем культа Аполлона, а также строителем его храма и скульптуры волка, располагавшихся на Ликейском холме.

Есть, впрочем, у Аполлона и иное прозвище, противоположное — Ликоктон (Λυκοκτόνος), Волкоубийца. В том же Аргосе, по Софоклу, находился «бога волкобойцы торг». Согласно Павсанию, в Сикионе, «когда вол­ки у них ста­ли напа­дать на ста­да … бог ука­зал им … [на] сухое дере­во, и пове­лел им [его] кору … сме­шав с мясом, бро­сить этим диким вол­кам … [после чего] они отра­ви­лись»; впоследствии «это дере­во лежа­ло в хра­ме Апол­ло­на Ликий­ско­го».

Дело тут в гегелевском принципе «единства и борьбы»: Аполлон попросту управлял волками, и обладал над ними, пишет Гершенсон, властью жизни и смерти, — мог как наслать стаю, так и избавить от этой напасти (то же касается, к слову, и прочих противоречий в функциях).

С волчьим обликом связана первоочередная и древнейшая функция Аполлона, которую он перенял, как и его аналоги, у некоего примордиального, ещё общего для индоевропейцев бога, который потом принял различные формы у того или иного народа. Она заключается в 💳читать далее…

Пока что мы говорили только о военных судах. А что же торговые? Там ведь не было нужды в обученных гребцах, а значит, ими легко могли бы быть и рабы… только вот, как мы уже поняли, они совсем не напоминали измученных колодочников, вели образ жизни не худший, чем прочие представители ναυτικός ὄχλος.

Впрочем, как сообщает Кассон (1995), «типичным торговым судном Античности был парусник», гребцов не знающий. «Однако торговая галера тоже играла свою особую и важную роль в морской коммерции», правда, задействовала вёсла она, по-видимому, только при штиле. Подобный корабль упоминает уже Гомер, герои которого сравнивают «ствол … обрубленной маслины дикой» с мачтой, «какая на многовесельном, с грузом товаров моря обтекающем судне бывает».

Кто ходил на торговых судах Античности, как пишет Д. Ли Дэвис (2009), нам известно немногое. Не вызывает сомнений лишь то, что туда шли почти исключительно выходцы из самых низов общества, которые, утомившись тяжким трудом, оказались привлечены морской романтикой.

Так, согласно софисту Алкифрону (II–III вв. н.э.?), один такой признавался: «Поскольку земля не способна достойно расплатиться за работу, я предпочёл довериться морю и волнам … Уж лучше вернуться из-за Босфора и Пропонтиды с богатствами, нежели осесть где-нибудь на задворках Аттики, чтобы вести жизнь, полную нищеты и невзгод». Из сообщения Синесия (III–IV вв. н.э.) также следует, что команда его корабля состояла в основном из крестьян, «лишь годом ранее впервые взявшихся за весло».

Интересное сообщает документ Nomos Rhodiōn Nautikos (VI–VII вв. н.э.), посвящённый морскому праву о-ва Родос III–I вв., которое позднее римские императоры сделали общепринятым и для собственного государства. У. Эшбёрнер (1909) замечает, что право это было весьма беспощадно к командам коммерческих судов, что и неудивительно по отношению к людям, которых Ли Дэвис характеризует как «многонациональный сброд», из которых «большинство, если не все, были частью криминального мира (seedy underworld)».

Помимо преступников, говорит он же, эти команды состояли наравне из свободных и рабов. В частности, в «Комментариях» Цезаря в какой-то момент из всего флота только один корабль ослушался приказа отойти, «так как не имел на борту солдат и управлялся частным лицом … он был взят Бибулом. Последний приказал казнить всех поголовно — и рабов и свободных».

Согласно Дигестам, «судовладелец должен отвечать за действия всех членов своего экипажа, будь они свободные или рабы», а также, что «не имеет значения, к какой категории людей относится капитан — является ли он свободным или рабом», там упоминается ситуация, «если твой раб ведет корабль». У Демосфена говорится о «купле корабля и рабов» и случае, когда некто «спасся в лодке с остальными рабами».

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 16/16 ⤴️

Впрочем, кое-что мы рассмотреть забыли: как уже упоминалось, Коровкин формально бы не ошибся, если бы сказал, что греки использовали рабов, и речь тут идёт вовсе не о вышеописанных исключениях. Ведь в состав афинской корабельной черни, как замечала уже Сарджент, могли по минимуму входить рабы. Из тех, кто пришёл наниматься гребцами, иные и правда вполне могли быть рабами: всё дело в том, что античные рабы нередко участвовали в рынке труда, нанимаясь туда, где больше платили. Вестерманн замечает, что разницы в оплате между ними и свободными не было.

Речь, таким образом, идёт практически об обычном трудовом населении. Такое положение дел возмущало, например, Старого Олигарха: «Что касается рабов и метеков, то в этом отношении в Афинах царит величайшая распущенность … простой народ похож на рабов и обывателей … всем своим обликом. Если кого-то удивит, что рабы в Афинах жиреют и живут на широкую ногу, то, по-моему, и это допущено не спроста, и я готов объяснить, в чём дело. В морской державе необходимо держать рабов на денежном оброке: приходится предоставлять им свободу действий и ограничиваться лишь получением с них прибыли … Вот почему мы завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными, и для метеков точно так же, как и для граждан». И действительно, о рабах, живущих отдельно от хозяина и лишь делящихся с ним частью заработка (ἀποφορά), сообщают и другие авторы, хотя в остальном заявления Олигарха и представляют собой во многом риторическое преувеличение.

Впрочем, так говорят многие. Так, Платон в «Государстве» жалуется, что рабы в Афинах «ничуть не менее свободны, чем их покупатели», а Демосфен отмечает: «Часто у нас можно увидеть рабов, обладающих большей свободой слова, чем в других полисах у граждан». Наконец, персонаж Плавта предлагает не удивляться, что рабы делают, что хотят, ибо «в Афинах так можно». Для нас сейчас не важно, насколько верно сообщаемое здесь обо всех афинских рабах в целом (о чём будет особый текст), но лишь то, что оно, безусловно, справедливо для тех из них, кому хозяева сами предоставляли возможность выбирать, куда наниматься — а именно такие и шли в гребцы.

Это тем менее удивительно, что для греков, как отдельно исследовалось, особой разницы между простым трудящимся и рабом и не было. Знаменитая фраза Аристотеля о том, что раб есть «одушевлённое орудие» означает лишь то, что тот, кто «работает на дядю», является производящей силой для другого человека и сим не может иметь подлинной свободы. Свободный на бумаге ремесленник, согласно философу, всё же «находится в состоянии некоего ограниченного рабства», и, конечном итоге, «для кормчего руль — неодушевленное орудие, рулевой — одушевленное».

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 15/16 ⤴️➡️

После победы над Ганнибалом, как пишет Либурель, римляне постарались совсем отказаться от использования рабов-гребцов. Для войны с Антиохом в 191 г., согласно Ливию, «экипаж … предстояло набрать из отпущенников». Он же сообщает о том, как «претор Гай Ливий … втянулся в распрю с жителями приморских колоний … когда он стал принудительно набирать их во флот». Это и были два источника римских гребцов: вот и для Третьей Македонской войны «приказали набрать … моряков из римских граждан-вольноотпущенников … [и] потребовать у союзников такого же числа».

Впрочем, во время Гражданской войны римляне ненадолго вернулись к прежней практике. Так, Аппиан сообщает о том, что «великое множество рабов сражалось на стороне [Секста] Помпея», а Дион их характеризует как «корабельных рабов». Однако, уточняет Кассон, в действительности эти рабы были «были добровольцами, уже ставшие свободными к тому моменту, как заняли свои сиденья». Также и Август в то же самое время набирал рабов, которым «даровал свободу ещё до того, как они ступили на борт»: он, по Светонию, «посадил на весла двадцать тысяч отпущенных на волю рабов».

После победы Августа римляне, похоже, теперь уже навсегда отказались от подобного, и хотя «с тех пор … вёсла, которые приводили в движения флоты империи, находились … скорее в в руках провинциалов, нежели граждан, никто из таковых не был рабом», пишет Кассон. Как пишет Старр, правило республики ab omnia militia servi prohibentur продолжило быть таковым и в империи.

Итак, как мы можем убедиться, в древности рабов иногда всё же использовали в качестве гребцов, вот только никогда не могли отправить их на корабли насильно, каждый раз спрашивая у этих людей на то разрешения, да ещё и посулив свободу взамен, и не обманув. Какой, однако, контраст с Новым временем, когда на каторгу, напротив, ссылали свободных, обращая их тем в рабов. Ни о каком прогрессе гуманизма тут говорить, конечно, не приходится.

Ведь даже после поражения от рук Ганнибала при Каннах в 216 г. римляне, которых, по Титу Ливию, «необходимость заставила прибегнуть к неслыханному виду набора», отнюдь не принялись забривать в армию силой, но сделали так, что «восемь тысяч … рабов расспрошены были поодиночке, хотят ли они быть солдатами» и после согласия «их выкупили и вооружили на государственный счет». Позднее Ливий пишет, что от свободных они отличались только названием: «служат они доблестно и честно; чтобы стать образцом настоящего воина, им не хватает одного — свободы», а вскоре обрели и её.

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 14/16 ⤴️➡️

Хотя в былые годы, отмечает Кассон, было общепринятым мнение, будто те же Птолемеи в роли гребцов «активно использовали рабов, оказалось, что … эллинистический Египет был тем местом, где рабство играло наименьшую роль, чем где бы то ни было, а рабы там в основном были личной прислугой представителей высшего общества — крайне неудачный источник галерных гребцов». В эпоху эллинизма, продолжает он, на кораблях «попросту не было места рабам», ибо в известном смысле требования к их умениям только возросли. Ведь речь идёт о пике расцвета античного флота, великой гонке морских вооружений, которая раз за разом приводила к появлению всё более монструозных судов.

Что же касается римлян, то они, продолжает Кассон, «разделили участь Афин и эллинистического Египта»: хотя «историки настаивали на том, что и они практиковали галерное рабство», «это предположение попросту не соответствует фактам».

Как и в случае греков, рабов на галеры римляне могли посадить только в случае особо отчаянного положения, наступившего, например, в определённый момент Второй пунической, и пенять на древних за эту практику стоит не больше, чем за тотальную мобилизацию в СССР во время Второй Мировой. Тогда, согласно Титу Ливию, от богатейших людей потребовали выставить, в зависимости от дохода, до 8 гребцов; позднее он уточняет, что тогда «каж­дый в соот­вет­ст­вии со сво­им раз­рядом [постав­ля­л] … рабов (servos), чтобы слу­жи­ли они греб­ца­ми во фло­те».

После того, как Сципион в 209 г. взял Новый Карфаген, он, как сообщает Полибий, «из … военнопленных … отобрал самых здоровых … наиболее цветущих, и присоединил их к своей судовой команде; этим он увеличил общее число служащих на кораблях в полтора раза». Согласно Ливию, «много молодых неграждан и сильных рабов он отправил на суда, чтобы пополнить число гребцов»; однако же, уточняет Полибий, им он «обещал свободу, когда победоносно кончится война с карфагенянами … [а] они докажут любовь к римлянам и усердие».

#grebcy
⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 13/16 ⤴️➡️

Пришло время поговорить о самом первом лево-либерале из всех, поведать трагическую историю простого парня, который просто хотел, чтобы все были равны… что, однако, не нашло понимания у общественности, которая, видимо, ещё просто не дозрела до подобной прогрессивности, не так ли?

Как наш герой убедился на личном опыте, Древняя Греция — это не то место, где стоит упражняться в левачестве. Греки, как и, позднее, римляне, безусловно, заигрывали с разного сорта эгалитаризмом, однако к радикальной уравниловке отнюдь не стремились, и даже наиболее последовательные в этом отношении их мыслители навроде Платона не призывали упразднять сословное деление, а кроме того, преспокойно продолжали себе презирать простолюдинов, подлую чернь, не способную преодолеть своё низкое бытие.

Впрочем, она и не должна: как писал Платон, «заниматься своим делом и не вмешиваться в чужие — это и есть справедливость», имея в виду наличие каждого на своём месте. Согласно Ницше, «совершенно недостойно сколько-нибудь глубокого ума видеть в посредственности как таковой некий упрек. Посредственность сама по себе есть первое условие того, чтобы существовали исключения». Без неё не будет и великого, ибо исчезнут различия; этого, впрочем, разнообразные уравнители и добиваются.

Греки мнили иное, они были глубоко удовлетворены ситуацией, при которой не всем быть гражданами, а уж конечно далеко не каждому под силу совершать чудесные подвиги, прославившие их в веках, это удел немногих, лучших, άριστος, — которые являются такими отнюдь не попросту, а прилагая значительные усилия — недаром άθλος означает не только «подвиг», но и «мука», «тяжкое испытание»; в ряде европейских языков этот смысл сохранён, скажем, у французов Геракл совершает douze travaux, у англичан — twelve labours: этими словами характеризуется мучительный труд.

Но и тогда уже были те, которые хотели переменить всю ситуацию. В наши дни типы, придерживающиеся схожих взглядов на мир, утверждают, что их манифест — это додать каждому то, чего у него не хватает, но чем выделяются другие, в итоге создав одно только поголовное величие. На деле же, разумеется, они просто обрубают всё то, что выступает из выдающихся людей, лишая их каких-либо атрибутов, превращая весь мир в серую посредственность без признаков, ведь только она не может никого угнетать своей особостью.

Программа первого в мире лево-либерала по имени Прокруст была схожей. Согласно Диодору, он «застав­лял про­хо­див­ших мимо пут­ни­ков ложить­ся на некое ложе, после чего тем, чьи тела ока­зы­ва­лись длин­нее, отсе­кал высту­пав­шие части, а тем, чьи тела ока­зы­ва­лись коро­че, рас­тя­ги­вал (προκ­ρούω)». В итоге все становились равны! правда, почему-то это не прибавляло им счастья, однако Прокруст не отчаивался, ведь не радость он отнюдь стремился нести людям, но справедливость. Социальную.

Выровнять Прокруст решил и известного угнетателя трудящихся Тесея, когда тот, возмужав, шёл из мест, где вырос, в Афины. Герой, однако, пишет Плутарх, не оценил жеста «Растягивателя, заста­вив его само­го срав­нять­ся дли­ною с ложем, точь-в-точь как тот обхо­дил­ся со сво­и­ми гостя­ми», и тем погубил.

Как можно заметить, оказалось, что великий уравнитель и не подумал применить к себе ту меру, соответствия которой требовал от других… Вот и ныне подобные личности отнюдь не спешат следовать тем убеждениям, которые столь активно навязывают прочим, — да вот можно для примера взять хотя бы небезызвестного К. Маркса, который так много рассуждал о достоинстве труда, восстании «пролетариата» и проч., при этом преспокойно пребывая на содержании у своего приятеля Энгельса. Это и понятно, ведь сочинял он подобные построения исключительно на экспорт, соответствующие деформации тела рекомендуя совершать там, растягивать белых негров, а здесь, в Лондоне, как-нибудь обойтись по-старинке.

Итак, «прокрустово ложе» означает «искусственную мерку, не соответствующую сущности явления, формальный шаблон, под который насильственно подгоняют реальную жизнь». Звучит как описание жизнедеятельности такого организма, как лево-либерал!

«Прокруст-эгалитарист»