Извечный поиск применимости может быть охарактеризован как мышление, основанное на принципе «нехватки». В таком виде существует всякая живая природа, постоянно занятая вечной борьбой за выживание, существуя в атмосфере крайне ограниченных ресурсов. Это видно уже на примере устройства человека, который явно создавался не всемогущим существом, но в условиях строжайшей экономии. Скажем, прямохождение не прошло для нас даром: уже Дейл Карнеги (1936) упоминал хитреца, который демонстрировал внимательность и предупредительность, спрашивая буквально у каждого, кому за 30, как поживает его спина, просто потому, что болеть к тому моменту она начинает почти у всех. Отсюда же и необычайно высокая по сравнению с другими видами смертность во время родов, и прочие такие эволюционные издержки.

Вот почему легко может показаться, а некоторым уже кажется, что вообще всё бытие без исключения существует в таком режиме. Как пишет М. А. Корецкая (2016), «для нас стало уже расхожим антропологическим клише рассуждение о том, что человек — существо не-готовое, ущербное … выстраивающееся вокруг неизбывной травмы … и люди всегда таковы», чему посвящён весь классический психоанализ, который до сих пор деконструирован недостаточно полно. Известнейшим примером на него нападок является труд с характерным названием «Анти-Эдип» Делёза, в котором автор стремится к освобождению «желания от его трактовки через принцип нехватки».

Увы, «восстание масс» привело к великой маргинализации антиутилитаристской установки, и без того переживавшей не лучшие времена. Как пишет Батай, «когда-то ценностью являлась слава, не связанная с производством, в наши же дни … преимущество отдается приобретению энергии над ее тратой … оправдывается теми последствиями, которые славный подвиг имел в сфере полезного».

При этом строительство пирамид, по иронии, служило также и утилитарным целям: было необходимо как-то занять огромную массу крестьян, которые маялись бездельем во время разлива Нила. Однако отнюдь неспроста для этого был выбран такой откровенно непрактичный проект. Всё потому, что египтянам вполне было доступно понимание избыточного искусства, хотя и в очень ограниченном виде. Недаром их считают ближе всех прочих соседей греков подобравшимися к той культурной революции, которую пережили эллины, начиная с IX–VIII вв. до н.э.

Галикарнасский историк, к слову, против популярного убеждения, никогда не утверждал, что строители эти были рабами. Впрочем, греки такой уж разницы между полноценным невольником и просто работающим человеком в любом случае не видели: тот же Аристотель был убеждён, что «ремесленник … находится в состоянии некоего ограниченного рабства».

Так или иначе, этот факт, будь он правдой, в корне изменил бы отношение к пирамидам разного рода «прогрессивных», склонных в наши дни «отменять» древние памятники в случае, если те имеют «неправильное» отношение к рабству. Например, они недобро смотрят в сторону обелиска, посвящённого Дж. Вашингтону из-за того, что он якобы построен руками чёрных рабов.

Всё это предвидел уже Ницше, как и тот факт, что «бледная раса» лево-либералов и сочувствующих ненавидит всё подобное — в силу того, что оно служит им всем очередным напоминанием того факта, «что рабство принадлежит к сущности культуры». Как он замечал, «нищета и без того уже тяжко живущих людей должна быть еще усилена, чтобы сделать возможным для небольшого числа олимпийцев созидание художественного мира».

Именно поэтому в нашу эпоху ничего подобного пирамидам возникнуть просто не может. Такова цена избыточности и вообще всего высокого.

⬅️ «Избыточность пирамид», 3/3