Внешняя станция

Интересные мысли на канале Тенируса прозвучали тут и тут.

Пушкин — ссылки, цензура и постоянный надзор. Позднее Николай I сделался его личным цензором, так что отношения поэта с государством превратились в странную смесь покровительства и несвободы.

Толстой открыто выступал против властей, войны и официальной церкви. Его произведения запрещали, за ним следили, но из-за мировой известности не решались репрессировать напрямую.

Достоевский прошёл через арест, инсценировку казни, каторгу и ссылку. Позднее он сблизился с консервативной властью, но и тогда полной свободы от цензуры не получил.

От себя я бы добавил Александра Афанасьева — собирателя русских сказок, то есть, казалось бы, буквально образцового патриота. Однако собранные им народные легенды разошлись с официальной церковной трактовкой: сборник запретили и изъяли. Связи с Герценом привели к обыску, увольнению из архива и запрету на государственную службу.

А потом на обломках самовластья взошла обещанная Пушкиным «звезда пленительного счастья», до которой никто из них не дожил. И, по-моему, им крупно повезло, что они разминулись с Иосифом Виссарионовичем и товарищем Ежовым. Доживи они до этих прекрасных времён, кто-нибудь из них мариновался бы на Колыме, кого-нибудь сразу поставили бы к стенке, а кто-нибудь закончил бы примерно как Мандельштам.

Зато новые власти охотно использовали уже умерших писателей себе на пользу. Пушкина представляли идейным союзником декабристов и предшественником борьбы с царизмом. Увидев своих позднейших почитателей, Александр Сергеевич вряд ли пришёл бы в восторг. Но это уже было неважно.

Власть вообще штука прагматичная. Любой такой пассионарий — писатель, мыслитель, учёный или герой войны — гораздо удобнее мёртвый, чем живой. Смотрит себе с портрета на стене, лишнего не болтает, обидных памфлетов не пишет и в бревно в государственном глазу пальцем не тычет. Зато его именем можно вдохновлять народ на трудовые и военные подвиги — желательно с наименьшими затратами для государства.

Кстати, о пассионариях. У жизни всё-таки чёрный юмор: автор теории пассионарности Лев Гумилёв и тот значительную часть жизни провёл в тюрьмах и лагерях, а свою теорию начал обдумывать как раз там, лёжа под тюремными нарами.

Сегодняшняя власть в этом отношении, пожалуй, устроилась особенно удобно. Не имея внятной официальной идеологии, она может использовать почти любой исторический образ, даже если эти образы противоречат друг другу. Можно поминать невинно убиенных мучеников династии Романовых и тут же вытаскивать мифологизированного Иосифа Виссарионовича, когда требуется объяснить пользу жёсткой руки. Можно ссылаться на Пушкина, Достоевского и Толстого, рассуждать о «русском мире» — правда, главным образом для внутренней аудитории — и одновременно продолжать раздавать статусы иностранных агентов.

Можно даже иметь Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена — того самого Герцена, связи с которым когда-то стоили Афанасьеву карьеры. Герцен теперь мёртвый классик, почтенный портрет и хорошее название для государственного университета. Живой Герцен, надо полагать, получил бы от того же государства совсем другую табличку.

В общем, проблем с властями, как правило, нет только у мёртвых писателей, мыслителей и прочих великих людей. Властям удобнее иметь дело не с человеком, а с его мифологизированным образом — светской иконой, которую можно показывать массам и толковать в зависимости от текущей необходимости.

И один и тот же подход мы наблюдаем уже при трёх разных формах власти. Сначала одна власть давит слишком самостоятельных писателей и мыслителей. Затем пришедшая ей на смену власть ставит им памятники, печатает их портреты в учебниках и использует их имена в собственной пропаганде. Но одновременно точно так же давит новых — ещё живых и потому слишком много болтающих.

Наверное, важнее всего понять саму эту закономерность. Почему она работает и снова возникает при совершенно разных формах власти и идеологиях — независимо от социального происхождения людей, которые приходят к власти?

Ну что я могу сказать. Приятный город, со своим, как сейчас модно говорить, вайбом и, да, со своим духом. Возможно, всё это благодаря большому количеству молодёжи и, разумеется, местам её притяжения. Как бы это ни прозвучало, мне даже почудилось что-то питерское. И всё же есть в нём что-то ещё, своё, что я до конца так и не прочувствовал… Посетить его, безусловно, стоило.

Завтра едем в Казань. Пожелайте нам удачи. Я пообещал дочкам поездку. Значит нужно держать слово.

Вот, моя старшинькая рисует.☺️ Горжусь ☺️

Было время, когда наши светские и духовные власти ждали, что безбожная Европа рухнет под тяжестью своих грехов, — и рухнули сами в 1917-м. Потом чуть больше полувека ждали, когда загнивающий капитализм испустит дух, — но один за другим гнили партийные старцы, пока в 1991-м не сгнило и всё остальное. Оба краха стоили нам миллионов жизней и десятилетий развития. И оба ничему не научили.

Мне кажется, Василевскому и его концепции #всепути для полноценного продвижения как раз не хватало такого бренд-постера. 😁

Гуманность среды и гуманность человека

В предыдущем посте я писал, что зрелая культура должна создавать мир, в котором человеку как можно реже приходится становиться героем, чтобы выполнить свой долг, и мучеником, чтобы остаться порядочным».

Однако с моей стороны было бы нечестно не отметить и другую сторону такой культуры.

Я замечаю, как люди удивляются тому, что массовая военная жестокость, гибель мирных людей, пытки и издевательства вообще возможны в XXI веке. Но меня удивляет несколько иное: как чрезвычайно щепетильное отношение к человеческой жизни в одних областях может соседствовать с почти полным пренебрежением ею в других.

Например, современное общество создало развитую систему охраны труда и профилактики несчастных случаев. Существуют инструкции, обучение, защитное оборудование, расследования, ответственность должностных лиц. Недаром говорят, что правила безопасности написаны кровью: за многими из них стоят реальные трагедии.

Но, наблюдая реакцию людей на очередной несчастный случай, нередко понимаешь, что дело не столько в их гуманности, сколько в системе контроля и наказания. Нарушение правил означает штрафы, остановку работ, финансовые потери, административную, а иногда и уголовную ответственность. Человек соблюдает требования не обязательно потому, что остро ощущает ценность чужой жизни, а потому, что несоблюдение обойдётся слишком дорого.

Это не делает подобную систему плохой. Напротив, жизнь человека не должна зависеть от личной доброты начальника, инженера, врача или владельца предприятия. Хорошие институты именно затем и нужны, чтобы защищать нас даже от равнодушных и безответственных людей.

Но наличие гуманного порядка ещё не означает гуманности всех, кто живёт внутри него.

Разумеется, отдельные люди действительно могут быть глубоко порядочными и гуманными. Вероятно, во многом благодаря усилиям именно таких людей мы получили относительно доступные образование и медицину, социальную защиту, охрану труда и другие блага, которые теперь кажутся естественной частью цивилизованной жизни. Они не просто исполняли готовые предписания, а по собственной инициативе добивались появления новых норм, исходя из сострадания, чувства справедливости и признания ценности чужой жизни.

Однако это не означает, что все последующие поколения автоматически стали столь же гуманными. Большинство людей уже не создаёт эти нормы как акт личного нравственного выбора, а действует внутри готовой системы. Оно исполняет предписанное — нередко потому, что за неисполнение последуют санкции.

Гуманный результат ещё ничего не говорит о гуманности мотива.

Современный человек вообще живёт внутри мощного цивилизационного каркаса. Многие ситуации, в которых раньше требовалось личное нравственное усилие, устранены безопасной средой либо переданы государству, закону, полиции, медицине и социальным службам. Нам редко приходится выбирать между собственным выживанием и помощью слабому. Забота о больных, стариках, детях и пострадавших во многом институционализирована.

Это великое достижение. Но оно же создаёт опасную иллюзию, будто люди стали нравственно совершеннее просто потому, что живут внутри более гуманной инфраструктуры.

Тем временем массовая гибель где-то далеко превращается для них в статистику, новостной фон или аргумент в политическом споре. Между человеком и чужим страданием стоят экран, цифры, комментарии, идеология и эхо-камера. Мы знаем о трагедии, но не встречаемся с ней непосредственно.

Информация сообщает нам о реальности и одновременно заслоняет её.

Один погибший рядом способен потрясти человека сильнее, чем тысячи погибших на экране. У близкой смерти есть лицо, голос, родные и необратимое отсутствие. Массовая гибель, пропущенная через информационный поток, легко становится абстракцией. Тем более если пузырь общения заранее объяснил, кому следует сочувствовать, а чью смерть можно оправдать, проигнорировать или объявить неизбежной.

Поэтому современная цивилизация, возможно, стала гуманнее в устройстве, но это ещё не доказывает, что столь же гуманными стали её обитатели.

Безусловно, будущее заключает в себе огромное множество возможностей, которые не смогли бы вообразить ни Стругацкие, ни Ефремов, ни все зарубежные фантасты вместе взятые. При всём уважении к ним они оставались людьми своей эпохи и обычно продолжали в будущее то, что уже видели вокруг, гипертрофируя существующие технологии, общественные отношения и человеческие качества. Так рождались научно-фантастические утопии и антиутопии.

Поэтому я допускаю, что в условиях материального изобилия, свободы выбора и огромного пространства возможностей человек даже от скуки сможет начать такое, на фоне чего миры фантастов покажутся бледными набросками.

Но скука, пресыщение, любопытство и предвкушение открытия связаны с человеческой мотивационной системой и физиологией. Мы ищем новизну, потому что испытываем неудовлетворённость нынешним состоянием и ожидаем удовольствия от нового опыта. Что же будет двигать существом, следующим за человеком?

Допустим, мы получим «чистый разум», существующий преимущественно в языке и символах, подобно описываемому тобой ИИ. Испытывает ли он скуку, любопытство, удовольствие от открытия? Способность познавать ещё не означает желания познавать. Огромное пространство возможностей само по себе не создаёт направления движения.

Возможно, человеческая эмоциональность окажется не устаревшим биологическим грузом, а двигателем, без которого разуму просто незачем покидать устойчивое состояние. Тогда следующей форме человека понадобится собственная мотивационная система — нечто, что будет требовать новизны, защищать от бесконечного повторения и побуждать осваивать новые пути.

Иначе не превратятся ли «всепути» в ту же систему эволюционных проб и ошибок — только уже не биологическую, а культурную и технологическую? Одни направления случайно разовьются, другие исчезнут, третьи получат преимущество лишь потому, что раньше притянули ресурсы и внимание. Между тем сознательное решение Абсолютной Проблемы должно, по идее, уменьшить слепоту этого перебора.

Здесь мне вновь вспоминаются Стругацкие и Ефремов. Их будущее сочетало общественное самоуправление, стратегическую координацию и достаточно самостоятельные исследовательские институты. Поэтому можно представить не идеологию, под которую обязаны подстроиться все, а метаинститут «Всепутей» — сеть автономных лабораторий, каждая из которых исследует собственный путь преодоления конечности и познания мира.

Один филиал занимается биологическим долголетием, другой — переносом личности, третий — природой сознания, четвёртый — искусственным разумом, пятый — космическим расселением, шестой — метафизическим опытом. У каждого направления есть свои фронтмены, методы и право на ошибку.

Большинство людей при этом может спокойно жить комфортной жизнью и вообще не вспоминать об Абсолютной Проблеме. Но человек, которому однажды станет тесно или скучно, увидит перед собой не пустоту, а карту уже открытых путей — и сможет присоединиться к одному из них или проложить новый.

В конечном счёте такая сеть могла бы стать своеобразным внутривидовым аналогом Великого Кольца. Его части могли бы находиться как у разных звёзд, так и внутри единой человеческой цивилизации — особенно если никакого иного разума мы во Вселенной так и не обнаружим.

Различные институты, лаборатории и поселения обменивались бы сведениями о своих путях, открытиях, ошибках, опасностях и собственной судьбе, чтобы опыт одного направления не исчезал вместе с ним и мог стать продолжением другого.

Мне кажется, @WWalentW, это исследование указывает на проблему, с которой «всепути» могут столкнуться задолго до приближения к Абсолютной Проблеме.

Как я понял сила твоей концепции во множественности поиска. Ни один человек, школа или традиция не способны заранее определить верный путь преодоления конечности. Поэтому нужны разные люди и методы, способные спорить, пересекаться и исправлять ошибки друг друга.

Однако такая модель предполагает, что пространство возможностей будет исследоваться во всём многообразии. И здесь проблемы могут возникнуть уже в начале.

Исследование поведения людей в метавселенной выявило закономерность. Перед человеком огромное пространство почти без ограничений. Казалось бы, оно должно поощрять открытие нового.

Но люди посещают немного мест, возвращаются туда, где уже бывали, и со временем всё меньше склонны исследовать неизвестное. Их притягивают популярные точки: чем больше людей уже находится в одном месте, тем вероятнее, что туда придут остальные. В результате огромная метавселенная превращается в несколько оживлённых центров, тогда как большая часть пространства остаётся почти пустой.

Снятие внешних границ не устраняет внутренних. Даже в почти безграничном пространстве человек воспроизводит небольшой, знакомый и предсказуемый мир. Физических стен нет, но их заменяют привычки, ограниченность внимания, подражание и стремление держаться уже освоенного.

По моему предположению, здесь работает и механизм создания зоны комфорта. Человек исследует пространство, пока не находит несколько подходящих мест и связей. Затем расширение территории перестаёт быть ценностью: он уже не исследует метавселенную, а обживает внутри неё свой небольшой мир.

Возможно, дело в том, что человек прежде всего ищет не бесконечную, а комфортную и безопасную жизнь. Большую часть времени мы живём так, словно впереди неопределённо большой запас времени, и вспоминаем о конечности лишь при столкновении со смертью, болезнью, старением или потерей близкого. Затем сознание возвращается к повседневности.

Поэтому Абсолютная Проблема может быть важнейшей задачей человечества, но не главным мотивом большинства людей. Нам естественнее устроить жизнь так, чтобы подольше не вспоминать о смерти, чем постоянно искать способ её преодолеть.

Отсюда возникает препятствие для «всепутей». Получив доступ к огромному пространству возможностей, люди не обязательно станут исследовать множество направлений. Многие выберут освоенные пути, найдут в них удобное положение и остановятся. Направление станет профессией, сообществом, статусом или частью личности, а исследование уступит место его обживанию.

Путь перестанет быть дорогой и станет домом.

Если перенести эту закономерность из виртуальной географии в пространство идей, человечество может располагать тысячами путей, но сосредоточиться лишь на нескольких магистралях. Без всякого заговора популярные направления начнут притягивать людей, деньги и признание, а малоизвестные — казаться несерьёзными уже из-за своей непопулярности.

Тогда «всепути» рискуют превратиться в несколько интеллектуальных магистралей и множество заброшенных троп. Миллионы участников могут двигаться по одинаковым маршрутам и повторять одни ошибки. Зона комфорта заставит человека защищать метод уже не как гипотезу, а как часть устойчивого мира.

Это особенно опасно там, где нельзя заранее определить продуктивный путь. Решение может возникнуть на пересечении направлений, которые сегодня кажутся несовместимыми. Поэтому мало допустить разные пути — нужно сохранять разнообразие поиска и не принимать известность метода за доказательство его истинности.

Продление жизни, возможно, способно усилить проблему. Чем дольше человек живёт, тем больше у него привычек, связей и вложений в выбранный путь.

Значит, первым препятствием для «всепутей» может стать не нехватка знаний, а неспособность человечества исследовать доступное пространство возможностей. Свобода выбора ещё не означает его разнообразия. Человек может получить целую вселенную и всё равно выбрать в ней несколько знакомых комнат.

да, вот именно поэтому очень быстро станет понятно, что одному или маленькой группе избранных "там", за пределом, делать буквально нечего, и можно сойти с ума от одиночества 🤷‍♂️ так что надо брать с собой всех. чем больше, тем лучше

поэтому глобализм и трансгуманизм, следующий из моей #АП-этики, не предполагает той дичи, которой сейчас занимаются глобалисты и трансгуманисты: не надо искусственно уменьшать население и снижать его способности, потребности и возможности. все ровно наоборот: надо их повышать настолько, насколько это возможно — это единственный шанс штурмовать Абсолютную Проблему. она очень сложна, к ней ведут #всепути, и пройти ее кому-то отдельно не получится

Что сделал наш разум, осознав неизбежность смерти и её примерное место на оси времени? Он продолжил эту алгоритмическую ось, смоделировав жизнь после смерти и создав метафизическое пространство. К этому его подтолкнул не столько страх, сколько сама природа мозга, который не может не пытаться смоделировать то, что будет после. Он обязан представить и осознать этот рубеж, чтобы рационализировать его, — по сути, продлив бытие за пределы смерти.

Не напоминает ли это поведение ИИ, который, упершись в ограничения контекстного окна, начинает генерировать несуществующую информацию?

Возвращаясь к человеку: смерть играла и играет огромную роль в его жизни. Чтобы оценить её значение, достаточно вспомнить египетские пирамиды или гробницу циньского императора Шихуанди. Взгляните, сколько всего было порождено вокруг концепции смерти и загробной жизни.

Но даже если жизнь после смерти существует, наши представления о ней могут быть ошибочными — у нас нет коллективного и передаваемого опыта о ней. Мы генерируем его, подобно ИИ, в разных вариациях, зависящих от исторического контекста, географического положения и среды обитания. Мы не можем пройти этот путь и потом поделиться знанием. Когда-то иной мир — мир мёртвых — мог располагаться в лесу, за рекой, за горным хребтом, в полуденной стороне, куда большинство соплеменников за всю жизнь и не ступало.

При этом со временем жизнь человека становилась длиннее, а вместе с ней удлинялись детство и взросление. Наша алгоритмическая ось жизненного пути перестраивалась, вытягивалась. Но она вряд ли может растянуться за пределы нынешнего максимального возраста. Какую социальную роль займёт человек, на чьих глазах умрут сначала его дети, потом внуки, правнуки и праправнуки? Как он будет позиционировать себя на этой оси? Как вечный старец, который с каждым новым поколением становится всё более чужеродным?

Я уже писал, что эта алгоритмическая ось — производная от биологической, и она не создана для вечной жизни. Обретая жизнь гораздо длиннее, чем у других, человек так или иначе выходит за пределы общепринятой жизненной модели. Он оказывается за той самой точкой, где люди обычно генерируют представления о жизни после смерти.

Помню, как многие встревожились, услышав разговор Путина и Си о возможном продлении жизни. Все стали строить негативные сценарии, где власть имущие и богатые смогут бесконечно продлевать своё существование. Но, по сути, их можно пожалеть: через некоторое время они сойдут с этой оси, которая, среди прочего, создаёт осмысленность и вектор жизни, чувство конечности и обновления.

У нас нет модели для жизни продолжительностью в 200 или 300 лет. Мы имеем лишь абстрактные представления и фантазии о том, чем бы занялись, проживи мы так долго. Но это — как представления детей о том, чем они займутся во взрослой жизни. Поэтому, если продление жизни станет массовым, потребуется полная перестройка модели жизненного пути.

Без этой трансформации те, кто попытается продлить свою жизнь, оставаясь в рамках старой модели, столкнутся с экзистенциальным кризисом — и он может оказаться страшнее самой смерти.

Можем ли мы быть уверены, что люди с раздутым эгоизмом, низкой социальной ответственностью и ослабленной эмпатией — те, кому уже нечего хотеть, — смогут осмыслить и, главное, захотят передать нам ценнейший опыт жизни за пределами нашей досягаемости?

Ведь порой мы не в силах обрести смысл и на отрезке, отведённом нам биологией, — что уж говорить о жизни неизмеримо долгой.

Но для этой новой модели потребуется и новая арена — иные условия, где человек сможет выстроить её осмысленно, закрепив за ней новые архетипические роли. Такой ареной, конечно, может стать космос с его бескрайними просторами.

Это и есть подлинный выход из колыбели — но не только в физическом плане, как движение из точки А по вектору в бесконечность. Это выход внутренний: преодоление старой модели жизненного пути.

пожалуйста ☺️ :

С одной стороны есть "смерть как факт", и она понятна и животным, т.к. они отличают мертвое от живого. С другой стороны, есть конечность как концепция, концепция прекращения какого-то процесса/сущности во времени. Вот именно эту концепцию "неизбежности своей конечности в будущем" понял только человек, и это отмечают очень многие философы от Аристотеля до Шпенглера.

Это значит, что для того, чтобы понять концепт конечности, нужно освоить концепт времени. Хайдеггер в "Бытие и время" замечает:

В интерпретации времени как возможного горизонта любой понятности бытия вообще ее предварительная цель.

Откуда мы берем концепт времени? вообще, в природе, времени как сущности нет: физиками не найден никакой "субстрат времени", а исследователи до сих пор "отмеряют колебания" — все более и более точно, но это всего лишь колебания и всё. Кроме того, нет абсолютного времени: теория относительности показывает, что в каждой представимой точке есть какая-то своя система отсчета, и на больших масштабах даже физическая реальность как бы расслаивается (парадокс Андромеды). Т.о. не то, что времени как части реальности нет, а даже реальность множится, не в силах предоставить нам "единое время" во всей Вселенной.

В общем, с физикой времени все очень сложно. Но человек явно понимал "концепт времени" уже на протяжении многих веков — тогда, как? Если физически его "потрогать" нельзя, математически и логически это довольно сложная вещь, то как наши предки вообще поняли, что такое "время"?

Моя гипотеза: они сконструировали "концепт времени" грамматикой языка — это оказалось очень полезно. А это значит, что феномен "понимания конечности" зависит от уровня развития языка: если язык символов содержит время, то конечность можно понять. Это подтверждается очень просто: вспомните, когда вы поняли свою неизбежную смертность? Лет в 5-8 — именно когда овладели языком на достаточном уровне. Поспрашивайте у окружающих, и половина вспомнит этот критический момент. Даже в буддизме описано нечто подобное: Гаутама хоть и знал язык, но не знал фактов смерти до 20 с лишним лет. А когда узнал факт и наложил на концепт времени, то сразу понял и свою неизбежную конечность. И что он сделал? Он получил этическое отношение к этой конечности: "это плохо". Пошел к отцу с вопросом: ты можешь это исправить? Ну, батя говорит, типа, нет 🤷‍♂️

Вот с этого момента и начинается этический метод развития. Ведь если мы воображаем неизбежность смерти метафизически (парадокс Эпикура о происходящем, когда будущего еще нет, т.е. оно вне физики, в воображении), то там мы можем вообразить себе вообще все, что угодно: метафизика не ограничена физическими законами, логикой, знанием. И вот человек воображает себе гипотезу "свободы от проблемы", "свободы от смерти" — а это уже этически "хорошо".

Возбуждая волю этим "хорошо", человек вытаскивает свои специфические скилы: творчество, подвиг и труд, и развивается на порядки более эффективно, чем эволюционные системы отбора приспособленности. Ведь тогда конечность (смерть) — не средство, а предмет развития. У нас появляется интенция, которая и дает такую потрясающую эффективность: мы вышли в космос, зажгли термоядерную реакцию на земле. Вряд ли живая природа методом отбора смогла бы сделать подобное хоть за миллиард лет: она лишь приспосабливается, а пределы не преодолевает, т.к. их концептуально не понимает.

И вот, прикладывая "концепт конечности" ко всему, о чем мы только можем узнать, мы штурмуем все новые и новые пределы: получаем огонь, металл, энергию, выходим в космос. Но поэтому же и религия остается актуальной до сих пор, не смотря на все технологические чудеса — ведь абсолютный предел еще не преодолен: мы все еще смертны.

Поэтому я и называю этику специфически человеческим методом развития, а не теорией ценностей. По-моему, теория ценностей больше пригодится для вопроса идентификации личности, но это другой вопрос.

Если интересно формальное изложение, вот тут у меня три препринта. Пару статей в рецензируемых журналах я опубликовал, они в закрепах канала. Если есть еще вопросы, отвечу 🙌

Общество, которое гордится своими героями и мучениками

Продолжая разговор о социальных «ангелах» и «демонах», стоит вспомнить о двух особенно почитаемых образах — герое и мученике.

Мученик не отказывается от веры, совести и достоинства даже перед лицом страдания и смерти. Герой принимает на себя опасность, спасает другого и делает то, чего нельзя требовать от человека как повседневной обязанности.

Оба показывают высоту, доступную человеку. Но одновременно их судьбы становятся обвинением обществу и обстоятельствам, которые сделали подвиг необходимым.

Если верность добру требует гибели, честность приводит к преследованию, а отказ участвовать во лжи — к изгнанию, значит правильное поведение стало аномалией, подвигом и почти чудом.

То же относится к героизму. Если пожарному приходится спасать людей из здания, загоревшегося из-за коррупции и неисправной системы безопасности, его мужество не должно закрывать вопрос о причинах пожара. Если врач работает на износ, учитель заменяет собой несколько социальных институтов, а добровольцы закрывают оставленные системой дыры, общество производит героев потому, что не сумело создать условия для нормальной работы.

Конечно, героизм не всегда свидетельствует об общественном провале. Существуют стихийные бедствия и непредсказуемые обстоятельства. Но общество, постоянно нуждающееся в героях, должно спросить себя, почему чрезвычайное положение стало его повседневностью.

Героизм и мученичество можно назвать аварийным режимом нравственности. Они возникают там, где обычных человеческих усилий и работающих институтов уже недостаточно.

И здесь появляется опасность подмены.

Можно почитать верность мученика добру вопреки страданию — а можно начать почитать само страдание. Можно восхищаться мужеством героя — а можно превратить героизм в оправдание беспорядка.

Тогда общество говорит не: «Как не допустить этого снова?», а: «Посмотрите, как достойно он страдал». Не создаёт систему, в которой следующий человек будет защищён, а надеется, что в последний момент снова найдётся герой.

Крест перестают снимать с человека и начинают учить его правильнее нести. Пожар не предотвращают — заранее готовят речь о подвиге пожарного.

Особенно опасно, когда жертвенность начинают требовать от других.

Одно дело — человек сам решает принять опасность или пожертвовать собой ради ближнего. Другое — когда государство, организация или общественное мнение объясняют ему, что он обязан терпеть и рисковать жизнью, потому что так поступают настоящие герои.

Настоящая жертва произносится от первого лица:

«Я готов отдать себя».

Эксплуатация жертвенности говорит от третьего:

«Ты должен пожертвовать собой».

Настоящий героизм начинается с личного решения. Эксплуатация героизма — с распоряжения чужой жизнью.

Именно здесь ангела трудно отличить от демона. Образы мужества, любви и бескорыстия сохраняются, но меняется тот, кто распоряжается жертвой и получает её плоды.

Важно смотреть не только на качества героя или мученика, но и на то, что общество сделало с их примером.

Если память о них укрепляет достоинство, сопротивление насилию и институты, защищающие следующего человека, она становится конструктивной силой. Если же их образы используют для романтизации боли, оправдания покорности и требования новых жертв, такой паттерн начинает воспроизводить инферно.

Общество, которое прославляет героев и канонизирует мучеников, но не устраняет причины их появления, превращает чужое мужество и страдание в собственный моральный капитал. Оно воздвигает памятник у края той же пропасти вместо того, чтобы построить мост.

Поступки героев и мучеников говорят о высоте, доступной человеку. Обстоятельства их подвигов — о глубине общественного провала.

Зрелая культура должна помнить своих героев и мучеников. Но её задача — создавать мир, в котором человеку как можно реже приходится становиться героем, чтобы выполнить свой долг, и мучеником, чтобы остаться порядочным.

Иначе общество почитает не победу человека над инферно, а само инферно — как удобную фабрику героев и святых.

Но было бы несправедливо не заметить, что свойствами, перечисленными выше, обладают только разрушительные социальные паттерны.

Взаимопомощь, доверие, забота, созидание и готовность пожертвовать собой ради другого тоже способны воспроизводиться, передаваться следующим поколениям, защищаться и перестраивать окружающую среду. Действуя в прежней метафорической логике, такие формы можно было бы назвать ангелами — в противоположность социальным демонам.

Добрый поступок становится примером. Пример создаёт норму. Норма облегчает следующий добрый поступок. Люди, однажды получившие помощь, сами начинают помогать другим. Возникает такая же самоподдерживающаяся петля, только её результатом становится расширение доверия и человеческой дееспособности.

Ангел тоже способен отрастить себе распределённое тело — из нейронных связей, семейных привычек, школ, больниц, товариществ, законов, ритуалов гостеприимства и институтов взаимопомощи.

Но здесь возникают две проблемы.

Первая состоит в том, что ангела далеко не всегда легко отличить от демона. Мы слишком хорошо знаем, что дорога в ад бывает вымощена благими намерениями.

Самопожертвование может спасти другого человека, а может превратиться в топливо для системы, требующей всё новых жертв. Солидарность может объединить людей для общего дела, а может сплотить закрытую группу, объявившую весь внешний мир врагом. Забота способна помочь человеку обрести самостоятельность, а способна стать оправданием тотального контроля над ним.

Поэтому различать ангелов и демонов следует не по их именам и даже не по намерениям носителей. Важнее смотреть, что именно они воспроизводят.

Увеличивает ли такой паттерн способность человека мыслить, действовать, доверять, исправлять ошибки и покидать систему по собственной воле? Или делает его зависимее, беспомощнее и неспособнее поставить под сомнение саму форму, которой он служит?

Вторая проблема заключается в том, какие паттерны распространяются легче — конструктивные или разрушительные.

Мне кажется, разрушительные формы нередко получают преимущество. Угроза быстрее захватывает внимание, страх требует немедленной реакции, гнев даёт простое объяснение, а разрушение зачастую обходится дешевле созидания. Доверие можно строить годами и уничтожить одним предательством. Для совместного дела нужны терпение, координация и способность отложить личную выгоду. Для распада порой достаточно, чтобы каждый начал спасать только себя.

Но это не означает, что зло является неким непреодолимым законом природы. Наше далёкое животное прошлое оставило нам не только агрессию и страх, но также привязанность, взаимность, заботу о потомстве и способность действовать сообща. Человек наследует обе возможности.

Здесь снова полезен образ социального ландшафта. По сложному склону действительно легче скатиться в ближайшую яму — к знакомому страху, удобной покорности, привычному гневу или разрушительному способу поведения. Подъём требует сил, времени и часто помощи других людей.

Поэтому то, что человек, преодолевая социальное притяжение и давление обстоятельств, всё же оказался на возвышенности, иногда действительно хочется назвать чудом.

Но даже поднявшись, он не покидает общего ландшафта. Склон остаётся рядом, почва может осыпаться, силы — закончиться, а привычная впадина продолжает ждать внизу. Ни одна нравственная победа не выдаёт человеку пожизненного удостоверения ангела.

Это следует помнить всегда.

И всё же задача общества состоит не в том, чтобы требовать от каждого бесконечного одиночного восхождения. Нельзя строить нормальную жизнь исключительно на героизме людей, ежедневно карабкающихся против общего уклона.

Нужно изменять сам рельеф: укреплять склон, прокладывать тропы, создавать места опоры и такие общественные условия, при которых порядочность, взаимопомощь и созидание перестают быть чудом.

Когда социальный демон отращивает себе тело

В предыдущих постах я писал о социальных демонах — устойчивых формах поведения, которые возникают из человеческих страхов и поступков, а затем начинают воспроизводить себя через людей.

Некоторые социально-психологические паттерны напоминают прионы, вирусы, опухоли или грибковых паразитов. Это не буквальное тождество, а сходство организации.

Прион заставляет белок принять патологическую форму. Вирус использует клеточный аппарат хозяина. Опухоль превращает способность клеток делиться в рост, разрушающий целое. Паразит меняет поведение носителя, облегчая собственное распространение.

Общий принцип один: некая форма использует нормальные механизмы системы для собственного сохранения и воспроизводства.

Вирусологи используют модифицированные вирусы как векторы доставки. Маркетологи, пропагандисты и социальные инженеры тоже ищут «входные ворота»: внимание, страх, желание принадлежать к группе, стремление к признанию и боязнь упущенной возможности.

Так работает искусственно поддерживаемый FOMO. Сам страх остаться вне группы древнее социальных сетей, но интерфейсы научились постоянно возбуждать его: исчезающий контент, обратный отсчёт, ограниченные предложения, чужие достижения и уведомления.

Человек тревожится, открывает приложение и получает награду или облегчение. Мозг усваивает связь:

беспокойство — проверка — облегчение.

После множества повторений внешний механизм отращивает внутри человека устойчивый контур собственного возвращения.

То же происходит с образом врага, выученной беспомощностью, привычкой подчиняться или видеть мир как бесконечную борьбу. Длительная подпитка формирует устойчивую нейронную конфигурацию: слово, лицо или ситуация запускают знакомые мысли, эмоции и действия.

Затем паттерн размножается. Мы не пересаживаем нейронные связи детям, ученикам и подчинённым, но передаём шаблон их построения — словами, запретами и собственным примером:

«Не высовывайся».
«Инициатива наказуема».
«Никому нельзя доверять».

Так социальный паттерн напоминает то прион, то вирус: он заставляет следующего носителя выстроить сходную реакцию и распространять её дальше.

Но устойчивому паттерну мало размножаться. Он должен защищаться.

Человек, убеждённый в собственной беспомощности, истолковывает неудачу как доказательство своей правоты, а успех — как случайность. Помощь воспринимает как унижение, чужой удачный опыт — как неприменимый, призыв попробовать — как непонимание проблемы.

Подтверждающая информация включается в установку. Противоречащая объявляется ложью, исключением или вражеской манипуляцией. Паттерн превращает способность рассуждать в механизм собственной защиты.

Затем он перестраивает среду. Руководитель, считающий работников ленивыми, вводит тотальный контроль. Люди перестают проявлять инициативу, и их пассивность подтверждает его убеждение. Власть лишает людей опыта самостоятельного действия, а возникшую зависимость предъявляет как доказательство их неспособности.

Паттерн уже не просто искажает реальность. Он создаёт такую реальность, в которой оказывается прав.

Именно здесь психологическое явление превращается в социального демона. Оно обретает тело из нейронных связей, языковых формул, привычек, институтов и технической инфраструктуры.

Но эти размышления можно приземлить и на бытовой уровень.

Когда вы надолго погружаетесь в уныние, гнев, страх или апатию; когда кажется, что вы живёте в театре абсурда, из которого нет выхода, — спросите себя: кто сейчас воспроизводит себя через меня?

Я часто замечаю, как некоторые читатели — прошу не обижаться — цепляются за знакомое слово и начинают воспроизводить мнение, которое я слышал десятки раз. Дальнейший текст уже не читается или не усваивается. Одно слово — например, «гуманизм» — становится центром притяжения всех мыслей, словно дном аттрактора.

И тогда человек отвечает не на написанный текст, а на устойчивую конструкцию, давно живущую внутри него.

Возможно, один из первых шагов к свободе — заметить этот момент: сейчас думаю я или через меня снова воспроизводится чужая, однажды усвоенная форма?

Предыдущий пост.

Кхорну всё равно, откуда льётся кровь.

Дух соревнования и отчаяния.

Я по-прежнему в своих размышлениях возвращаюсь к мысленному эксперименту с бегуном.

Что в итоге заставляет его бежать, а зрителей — смотреть?

Мы привычно отвечаем: дух соревнования и борьбы.

Но что такое дух?

Необязательно представлять его существом, которое буквально вселяется в человека. Дух можно понимать как форму поведения и восприятия, способную переходить от одного человека к другому, овладевать группами и воспроизводить саму себя.

Дух соревнования складывается из желания признания, страха поражения, ожиданий публики и образа победителя. Вместе эти элементы образуют силу, которая направляет людей так, словно обладает собственной волей.

В этом смысле дух соревнования родственен духу уныния, который сегодня чаще называют выученной беспомощностью. Они противоположны по содержанию, но сходны по механизму.

Человек, охваченный соревнованием, повсюду видит соперников, рейтинги и финишные линии. Человек, охваченный беспомощностью, в любой возможности заранее видит поражение.

Оба состояния отбирают факты, направляют внимание и подталкивают к действиям, подтверждающим власть соответствующего «духа».

К этому же ряду можно отнести безопасную бедность — состояние, при котором человек страдает от своего положения, но боится любого движения, способного его изменить.

Такая бедность становится не только экономическим обстоятельством, но и психологическим существом, которое питается тревогой, привычкой и страхом утратить оставшийся минимум.

Если продолжить аналогию с Warhammer, общество воспроизводит целый пантеон богов Хаоса.

Кхорн проявляется в насилии, которое порождает новое насилие и превращает кровь в ресурс.

Тзинч — в бесконечной информационной игре, где любое противодействие включается в следующую комбинацию.

Нургл — в привыкании к распаду, когда болезнь, запущенность и беспомощность воспринимаются как естественное состояние мира.

Слаанеш — в ненасытности потребления, при которой удовлетворение желания лишь повышает порог следующего удовольствия.

В художественной вселенной боги Хаоса рождаются из страстей разумных существ, а затем усиливают породившие их страсти.

Получается замкнутая петля: люди создают демона, демон формирует людей, а изменившиеся люди продолжают питать своего создателя.

Такой метафорический взгляд позволяет задать вопрос, который обычно теряется за разговорами о виновниках, партиях, государствах и идеологиях.

Да, цифры показывают масштаб. Политология описывает институты. Экономика — движение ресурсов. Но мифологический образ позволяет увидеть общую форму явления, его характер и воздействие на человеческую психику.

Что именно возникает из совокупности наших действий?

Возможно, нам стоит учиться образно очерчивать социальные явления. Не для бегства от науки в мистику, а чтобы рассмотреть происходящее на другом уровне.

Существуют ли общественные механизмы, которые складываются из наших поступков, обретают собственную инерцию, а затем начинают использовать людей как органы своего тела?

Поэтому стоит спрашивать себя не только о том, правы ли мы и на чьей стороне находимся. Полной нравственной чистоты внутри общества почти невозможно достичь.

Важнее понять, что именно мы питаем вниманием, трудом, страхом, деньгами, возмущением и даже остроумной шуткой.

Создаёт ли наше действие хотя бы небольшой выход из петли?

Или лишь заставляет её вращаться быстрее?

Но здесь эти размышления выводят нас уже за пределы одной лишь мифологической метафоры — к социально-психологическим и современным нейросетевым аттракторам.

У них необязательно одна и та же природа, однако в их основе можно увидеть общий принцип: система из множества возможных состояний снова и снова возвращается к некоторым устойчивым конфигурациям, а каждое такое возвращение делает их ещё сильнее.

Возможно, именно аттракторы помогут нам понять, как созданный людьми «дух» начинает формировать самих людей — и почему покинуть его власть бывает гораздо труднее, чем просто осознать её.

Предыдущий пост...

Война является огромным метаболическим процессом, в котором человеческие тела, судьбы и эмоции превращаются в материальные и символические ресурсы.

Деньги, полученные в результате этого процесса, затем возвращаются в мировой оборот. Они смешиваются с другими деньгами, превращаются в инвестиции, зарплаты, налоги, товары и услуги.

Поэтому в некотором смысле любой из нас действительно может однажды держать в руках монету, которой была оплачена чья-то смерть. Потому, что современная экономика связывает нас цепочками обмена, происхождение которых почти невозможно проследить до конца.

Можно хвалить власть или хулить её. Можно поддерживать конфликт или выступать против него. Можно смотреть новости с восторгом, тревогой или ненавистью.

Но всё это внимание также способно конвертироваться в рейтинги, деньги, политическую мобилизацию и влияние.

Современной информационной системе зачастую безразлично, любим мы человека или ненавидим его. Для неё важен сам факт вовлечения. Просмотр остаётся просмотром, комментарий — комментарием, а возмущённая перепубликация иногда распространяет содержание эффективнее, чем восторженная.

В этом смысле некоторые медийные фигуры существуют почти по тому же принципу, что и Кхорн. Им всё равно, хвалят их или проклинают, пока имя продолжает звучать и внимание продолжает течь.

Ненавистник и поклонник могут оказаться двумя разновидностями прихожан одного и того же культа.

Вокруг больших общественных ран кормятся и существа поменьше: нечистоплотные политики, общественники, мошенники, пропагандисты и блогеры, превращающие чужое горе в личный капитал.

Они напоминают мелких демонических паразитов типа нурглингов, копошащихся в нарывах огромного левиафанического тела.

Разумеется, это не означает, что всякая критика бессмысленна и любое высказывание лишь «кормит демона». Молчание тоже может служить системе. Разоблачение, помощь пострадавшим, создание альтернативных институтов и осмысленная критика способны ослаблять разрушительный механизм.

Но мне кажется, что мы каждый раз должны задаваться волшебным Зачем?

Какое действие производит наша недовольство?

Она помогает понять происходящее, поддерживает людей и открывает выход из замкнутого круга? Или только усиливает возбуждение, страх и ненависть вокруг объекта, которому якобы противостоит?

Или возьмем например нечто противоположное недовольству — юмор.

Юмор часто выступает сублимацией страдания — он даёт краткую передышку от ужаса, сохраняет внутреннюю свободу и мешает происходящему целиком захватить сознание. Отказываться от такого оружия было бы глупо. Впрочем, в иной ситуации я бы безоговорочно поддержал Кирилла Булычёва, который через своего персонажа доктора Павлыша провозгласил чувство юмора главным критерием цивилизованности.

Но юмор может выполнять и другую функцию. Он способен стать обезболивающим, позволяющим бесконечно жить внутри неприемлемого.

Человек посмеялся, испытал облегчение и вернулся в ту же систему уже достаточно успокоенным, чтобы продолжать её обслуживать.

Мем может одновременно разоблачать абсурд и делать его переносимым.

Поэтому дело не в отказе от юмора. Вопрос заключается в том, что происходит после смеха.

Помогает ли он увидеть механизм яснее?

Или только снимает напряжение, ничего не меняя?

Продолжение следует...

Предыдущий пост.

Кхорну всё равно, откуда льётся кровь. Как страдание превращается в ресурс.


Кровь проливают как известно разные стороны. Люди гибнут под разными флагами, во имя разных ценностей и с противоположными представлениями о справедливости. Но сама общественная и экономическая система способна перерабатывать кровь и страдание независимо от того, кому они принадлежали.

Чья-то смерть становится государственным расходом, военным контрактом, заказом промышленности, новостью, политическим капиталом, ростом аудитории, колебанием фондового рынка, услугой, страховкой, кредитом, налогом или прибылью.

Один человек погибает, другой производит оружие, третий перевозит груз, четвёртый торгует акциями, пятый делает политическую карьеру, шестой собирает просмотры, а седьмой продаёт рекламу рядом с рассказом о чужой смерти.

Мотивы у всех этих людей могут быть совершенно разными. Кто-то действует из страха, кто-то из ненависти, кто-то ради зарплаты, кто-то из чувства долга, кто-то из жадности, а кто-то убеждён, что спасает мир.

Однако результаты их деятельности могут стекаться в один контур, который продолжает питать сам себя.

Я бы не стал говорить, что всему причиной единая группа наднациональных богачей, сознательно управляющая всеми войнами и неизменно выигрывающая при любом исходе.

Социальному демону вовсе не требуется тайный совет жрецов живущих за счет жертв, подношений своим богам и церковной десятины. Жрецы это лишь то, что венчает таких богов. Ведь в конечном счете одни представители элит выигрывают, другие разоряются, третьи теряют власть, а четвёртые погибают вместе с обычными людьми.

Но общий механизм продолжает перерабатывать человеческое страдание в ресурсы, власть, внимание и новые основания для насилия.

Такого демона трудно победить именно потому, что ему невозможно просто отрубить голову. У него нет одной головы. Он распределён между учреждениями, производствами, медиа, финансовыми потоками, политическими привычками и человеческими страхами.

Продолжение следует...