Эпифании и пельмешки

Заглянула тут по работе в «Дон-Кихота» в переводе Любимова и бросилось в глаза:

Я же только считаюсь отцом Дон Кихота, — на самом деле я его отчим, и я не собираюсь идти проторенной дорогой и, как это делают иные, почти со слезами на глазах умолять тебя, дражайший читатель, простить моему детищу его недостатки или же посмотреть на них сквозь пальцы: ведь ты ему не родня и не друг, в твоем теле есть душа, воля у тебя столь же свободна, как у всякого многоопытного мужа, у себя дома ты так же властен распоряжаться, как король властен установить любой налог, и тебе должна быть известна поговорка: «Дай накроюсь моим плащом — тогда я расправлюсь и с королем».

Интересно, там в испанском тоже какие-нибудь отсылочки на «Муза, скажи мне о том многоопытном муже» или же это у меня уже одиссея головного мозга?

(Да, у меня есть дома «Дон-Кихот» на испанском, но проверять мне лень, а испанский мой слаб. Думаю, что если даже в оригинале никаких отсылок на «Одиссею» конкретно в этом месте нет, переводчик все равно молодец и классно сделал: у Сервантеса всё это шуточное предисловие очень обильно пересыпано упоминаниями всякоразных древних грекоримлян и цитатами из Горация и Овидия, так что я уверена, едва заметно вшитых аллюзий там тоже полно. А что для русского читателя туда можно вшить вот таким ненавязчивым намеком и подмигиванием на классическую классику, чтобы сделать культурную подкладку попышнее? Ну вот многоопытного мужа, например.)

Захожу утром в комнату, обнаруживаю, что мелкая дочь не только проснулась, но и уже самозабвенно играет на планшете. Говорю:
— Гляжу, тут вовсю царит веселие?
Дочь кивает:
— Веселие и "Роблокс". Они тут вместе царят.

На редкость гармоничная диархия.

Я: решаю читать поменьше новинок и побольше отлежавшегося.
Ребекка Куанг: собирается в этом году выпустить книгу с названием «Катабасис» и отсылками на Данте.
Ладно, хорошо, допустим.

В неделю, когда надо было подобрать одно срамное словечко для перевода Лю Чжэньюня, название моего личного канала-копилки полезностей стало идеально соответствовать содержанию.

А ведь совсем недавно там были вертоград и райские крины!

Спрашиваю старшего ребенка:
— А помнишь, когда ты был маленьким, то хотел завести ворона и чихуахуа?
— Ага. Сейчас смешно, конечно. Зачем мне эта чихуахуа была нужна?
— То есть к ворону вопросов нет.
— Что не так с вороном?

На переводческой мастерской мы на семинарах каждую неделю читаем свои творения вслух. И вот сейчас, работая над переводом, заметила, что некоторые куски (те, что получше) читаю у себя в голове голосами коллег.

И вообще, так сказать, частично интериоризировала группу себе в голову, так что теперь у меня там есть некоторое количество почти настоящих доброжелательно настроенных коллег, которые очень помогают при редактуре, подмечая удачные и неудачные места, провисания ритма, повторы, интересные словечки, рифмы, кальки и прочая и прочая.

Очень, надо сказать, приятное чувство в нашей одиноконькой професии.

Сформулировала первую важную цель на 2025:
- Не начать учить санскрит.

При чтении Данте параллельно в оригинале и в переводе иногда западаю на какой-то небольшой разрыв в моём понимании одного и другого, начинаю копаться и обнаруживаю там разные интересности и прекрасности.
Например,

Io cominciai: «Poeta che mi guidi,
guarda la mia virtù s'ell' è possente,
prima ch'a l'alto passo tu mi fidi».

превратился у Лозинского в

Я начал так: "Поэт, вожатый мой,
Достаточно ли мощный я свершитель,
Чтобы меня на подвиг звать такой?"

Тут для меня всё более-менее совпадало в русском и итальянском, но на переводе virtù я зависла. В современном итальянском я слышала virtù исключительно в значении «добродетель» как «природная склонность избегать зла и творить добро, преследуемая как самоцель, вне всякой зависимости от награды или наказания» или как «положительное нравственное качество человека». Куда же это всё делось в переводе?

Полезла в словарь Treccani и обнаружила, что virtù — это прекрасная толстенькая луковичка значений: под самым первым слоем «быть за все хорошее и против всего плохого» есть теологический христианский слой. А под ним ещё один, в котором значение virtù сближается с латинским virtus и слово означает уже «сознательная и настойчивая сила, с помощью которой человек стремится к цели, сопротивляясь невзгодам судьбы», часто при этом речь идёт о воинской доблести. Ещё один слой значений — просто сила, способность. Ещё один слой — близкий к греческому ἀρετή в значении «слаженность, пригодность, соответствие цели или функции». Ещё один слой — «божественная воля» и соответственно «чудо».

Цитаты из Данте в словаре находятся почти на каждое из этих значений, так что слово он явно любил и использовал совсем не только в узком смысле добродетели — у него это и воля, и чудо, и сообразность. Конкретно здесь — это скорее сила и способность (там и слово possente — мощный, могучий — явно в ту сторону уводит).

Так что оказалось, что перевод Лозинского «мощный свершитель», во-первых, очень точный для этого конкретного контекста, а во-вторых, еще и затягивающе глубокий — все-таки в нем определенно мерцают бликами многие другие значения virtù, красиво подсвечивая основной смысл слова конкретно в этом месте. Любить, обожать, восхищаться.

#LaCommedia

Из разговоров младшей с плюшевым медведем:
— Как тебе эта игра?
— Не очень, она слишком для умных.

И у меня частенько те же проблемы, медведь.

По мотивам чтения Гаспарова и мастерской перевода решила для себя не переводить нейтральные «просто стихи» трехстопным хореем примерно никогда.

Не то чтобы никто не писал им нормальных хороших стихов, но за двести лет, начиная с Лермонтова, в этот метр было всунуто примерно все возможное синтаксическое многооднообразие, которое допускает русский язык при этой длине слогов и такой расстановке ударений. На такой крошечной длине строки разумных словосочетаний может быть лишь ограниченное количество: тупо потому что шесть слогов — это в подавляющем большинстве случаев два слова, а тут еще и ударения диктуют преобладание определенных частей речи. В результате получается, что

Травка зеленеет,
Солнышко блестит.
Ласточка с весною
В сени к нам летит.

С четырехстопным хореем, по моим ощущениям, дела обстоят немногим лучше, недаром им написано великое:

Я поэт, зовусь Незнайка,
От меня вам балалайка.

(Хотя тут еще парная рифма поддает жару, конечно.)

Так что нейтральные стихи при средне выраженном поэтическом гении, наверно, проще всего делать ямбом стоп эдак на пять (хотя ямб вообще меньше синтаксически вырождается, даже при коротких строках, ямб молодец). Думаю, трехсложниками или вовсе каким верлибром тоже можно, но это позамысловатее будет.

Иногда это раздувание строк выглядит контринтуитивно, потому что при переводе китайских стихов хочется сделать все покомпактнее и поубористее, как в оригинале, но, нет, всё-таки нет.

Возможно, люди выдающегося таланта, несмотря на вырождение размера, еще могут написать трехстопным хореем что-то, что не будет звучать банально, но ремесленнику тут проще сменить инструмент и взять какое долото вместо вязального крючка.

Дочь-подросток выносит вердикт Гомеру:
— Знаешь, почему я люблю «Одиссею»? Потому что это история про умного человека, окруженного придурками. И в итоге он выживает, а они нет. Очень, очень поддерживает.

Прочитала интересный пост про ритм в прозе — что он там сплошь и рядом присутствует и что в переводе «размер» может измениться. Английский примерно ямб превращается в русском в примерно анапест, и это все равно звучит хорошо.

It was the best of times, it was the worst of times

Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен

Там в посте в связи с этим кратко поднимается вопрос, насколько хорошо и правильно менять размер, если речь идет уже о переводе поэзии.

Поскольку я всю жизнь бегу поэзии как чёрт ладана, никогда об этом особо не задумывалась, и меня поразили размышления Гаспарова о том, что иногда сохранить размер в переводе означает полностью перевернуть создаваемое им впечатление. Размер, который в одном языке является блистательным новаторством, в другом — затертая и банальнейшая классика, а значит, четко сохранив форму, мы потеряем огромный пласт смысла и стиля, сделав поэта из смелого экспериментатора скучным рифмачом.

Или наоборот (это уже не Гаспаров пишет, а я подумала): в итальянском одиннадцатисложник — это база, а в русском кто вообще слышал стихи, написанные одиннадцатисложником? Я лично прекрасно прожила жизнь без этого и кое-как нашла в интернете подходящий пример:

По темной нощи день светлый бывает,
солнца лучами всю тьму истребляет.
Вся веселятся, егда освещенна
солнцем бывают преукрашенна.
(Симеон Полоцкий)

В результате я лично всегда была уверена, что «Божественная комедия» написана ямбом. Более того, когда я ее читаю и даже слушаю на итальянском, я все еще слышу там ямб. Возможно, это связано с тем, что мой «ритмический слух», натасканный исключительно на силлабо-тонической поэзии, автоматически ищет знакомый паттерн для организации услышанного. А возможно, меньшая редукция безударных гласных и меньшая акцентуация ударений в итальянском объективно делают итальянский одиннадцатисложник и русский ямб очень похожими на слух.

Разве что иногда я слышу, как полновесный и победоносный ритм у Данте как будто чуть-чуть запинается и сбивается в сторону. И даже зная, что это не баг, а фича, в самом темном и укромном уголочке души я все равно немного переживаю — ну разве нельзя было сделать более правильно, складно, классически — в общем как у Лозинского?

#LaCommedia

«Сначала эта идея пришла в голову маме, но теперь она моя».
(Из цитат великих)

И другие шокирующие новости из местных книжных магазинов: никакого гекзаметра в итальянском переводе Гомера нет.

Вроде как гораздо меньшая, чем в русском (а также древнегреческом), версатильность ударений и порядка слов предуготовила для итальянской поэзии путь силлабического, а не силлабо-тонического стихосложения. Соответственно никаких вам ямбов, хореев и дактилей — ну а без дактиля шиш вам, а не гекзаметр, конечно.

В общем, имеются исторические и лингвистические обоснования. И всё же не могу отделаться от чувства, что, как говорит моя дочь про стихи без рифмы, «они даже не постарались!»

Мелкая, с подозрением глядя на купленную папой книгу с многообещающим названием «Даже монстрики чистят зубки»:
— Почему-то подозреваю, что эта книга не совсем в моём вкусе...

Уже довольно долго не могу подобрать хорошую формулировку для откровения про переводы уровня «банан внутри вкуснее, чем снаружи», ну, попробую сформулировать плохо.

Очень долго я видела перевод так: переводчик берет смыслы и образы произведения на чужом языке и воспроизводит их средствами своего языка. Перелепливает чужую ледяную статую из родного навоза, так сказать.

А в последнее время я всё чаще замечаю, как переводчики не просто пользуются родным языком, но и понемногу его пересоздают. Латают прорехи и прикрывают лакуны родной языковой картины мира своими творческими решениями.

При переводе книги о китайской деревне, или китайском дворце, или китайском рынке, скорее всего, не получится просто взять и бесшовно вставить русскую лексику — ее не хватит. Рано или поздно какие-то слова придется вводить в русский язык своим переводческим волюнтаристским решением — либо заимствовать, либо вдыхать жизнь в подзабытые русские слова, либо придумывать новые.

И что самое удивительное, сплошь и рядом они там приживаются. И потом становится трудно поверить даже, что когда-то в русском не было фрака, гамбургера, пышнопоножных ахеян или шэньши (ну ладно, про шэньши, наверное, поверить не так уж трудно, но я уверена, километры китайских сетевых новелл про красивых мужиков быстро это слово одомашнят).

Я тут даже не говорю о том, какой огромный кусок языковой реальности в русском создает перевод фундаментальных текстов вроде той же «Божественной комедии» — со всем длинным хвостом последующих цитат, перепевов и переосмыслений.

Просто взять и добавить в родной язык изобретенное тобой слово уже кажется мне довольно амбициозной затеей.

Прямо-таки головокружительная власть, права Куанг в своем «Вавилоне» насчет переводчиков, могущественные это люди.

Делала недавно эквиритмический перевод японской песни по китайскому и английскому подстрочникам, и знаете что? У меня все время оставались лишние слоги, которые надо было какими-то словами заполнить! Не упомню даже, когда мне в перевод надо было добавить слов, а не вычеркнуть.

Налетит земля на небесную ось, как пить дать, налетит, истину вам говорю.

Мелкая детка уважительно разглядывает снежные пейзажи на фото из России. Потом спрашивает:
— А где же лёд? Текстуры не прогрузились?

А хорошо всё-таки в новом году, как будто новую тетрадку начала, ничего ещё не испортила, не заляпала и не порвала, не исписала глупостями, обидками, хлопотами, расходами, чекбоксами. И верится, что уж в этот раз получится написать что-нибудь пусть не идеальное, но осмысленное.
Ну, посмотрим.

За что отдельно люблю коллег нежной профессиональной любовью, так это за то, что на предложение систематически использовать в речи одного персонажа слово «кушать» все реагируют пример так:
— Ура, кушать!
— В этот речевой портрет идеально встанет!
— Так люблю слово «кушать», наконец-то у нас есть кто-то, кому его можно дать!
— Пуризму бой, даешь мещанство!