Уже довольно долго не могу подобрать хорошую формулировку для откровения про переводы уровня «банан внутри вкуснее, чем снаружи», ну, попробую сформулировать плохо.

Очень долго я видела перевод так: переводчик берет смыслы и образы произведения на чужом языке и воспроизводит их средствами своего языка. Перелепливает чужую ледяную статую из родного навоза, так сказать.

А в последнее время я всё чаще замечаю, как переводчики не просто пользуются родным языком, но и понемногу его пересоздают. Латают прорехи и прикрывают лакуны родной языковой картины мира своими творческими решениями.

При переводе книги о китайской деревне, или китайском дворце, или китайском рынке, скорее всего, не получится просто взять и бесшовно вставить русскую лексику — ее не хватит. Рано или поздно какие-то слова придется вводить в русский язык своим переводческим волюнтаристским решением — либо заимствовать, либо вдыхать жизнь в подзабытые русские слова, либо придумывать новые.

И что самое удивительное, сплошь и рядом они там приживаются. И потом становится трудно поверить даже, что когда-то в русском не было фрака, гамбургера, пышнопоножных ахеян или шэньши (ну ладно, про шэньши, наверное, поверить не так уж трудно, но я уверена, километры китайских сетевых новелл про красивых мужиков быстро это слово одомашнят).

Я тут даже не говорю о том, какой огромный кусок языковой реальности в русском создает перевод фундаментальных текстов вроде той же «Божественной комедии» — со всем длинным хвостом последующих цитат, перепевов и переосмыслений.

Просто взять и добавить в родной язык изобретенное тобой слово уже кажется мне довольно амбициозной затеей.

Прямо-таки головокружительная власть, права Куанг в своем «Вавилоне» насчет переводчиков, могущественные это люди.