Эпифании и пельмешки

В детстве и юности учиться было легко: новые факты сами вставали на единственно верные места, нитки связей тут же протягивались от них к огромному многомерному графу Всего, Что Я Знаю о Мире. Какие-то узлы светились ярко, какие-то едва мерцали, одни связи были толстые и гулкие, другие тонкие и писклявые, но общая картинка неизменно радовала меня своей сложной соразмерностью. У меня в голове был собственный мир, куда более логичный и ясный, чем тот, что мне приходилось делить с окружающими, и не было большей радости, чем играть на его струнах.

— Вы не можете просто написать ответ, — учительница математики проявляла со мной несвойственное ей терпение. — Это задача со звездочкой. Я понимаю, что вы не списали и не угадали, но ничего не поделать — всё равно придется научиться объяснять ход ваших мыслей.
Мне ужасно не хотелось заставлять свои летучие мысли ходить пешком.
— Это же самоочевидно, — говорила я. Теорема, которую вы нам дали две недели назад. Достроить квадраты. Параллельные прямые не пересекаются. Мой ответ единственно верен.
— Вот это и запишите в решении.

Я со вздохом касалась крошечной звездочки задачи и начинала медленно двигаться по тончайшим струнам-паутинкам, которые связывали ее с другими узлами Мира Осмысленности. «Дана длина стороны АВ», — писала я. Успокаивающе гудела бесконечная мерцающая сеть в моей голове.

Спустя много лет она сломалась. Сама не знаю когда, не до нее было — взрослая жизнь, дети, зарабатывание денег. Странно, что она вообще так долго продержалась. Но однажды я привычно потянулась за сложным выводом, задействующим несколько причудливых сплетений, и ничего не нашла. Струны обвисли, огни погасли, двойственность природы алюминия больше не была связана хитрым хвостом с ассимиляцией по звонкости, никакой успокаивающей ясности, никакой вселенской гармонии.

Я какое-то время пыталась подштопать расползающуюся ткань представлений о мире, но не преуспела. Я напоминала себе глупую птицу, которая хватает яркие нитки взаимосвязей и тут же роняет их в беспорядочную кучу своих жалких сокровищ. А впрочем, может, вот этот запутанный клубок и есть знание. Нет никакой поющей вселенной взаимосвязей, все это мне просто грезилось — я была странным ребенком. Если вдуматься, по-настоящему похожих на себя детей я вообще не встречала, пока не родила своих.

— Мам, учительница говорит, что я не могу в задачах просто писать ответ. Нужно решение. А откуда я должен его взять? Тут же все самоочевидно!
Я, как ни странно, знаю ответ:
— Смотри, это не так уж сложно. Тебе нужно найти на многомерном графе своих знаний крошечную светящуюся точку, которая соответствует задаче, а потом медленно двигаться по струне, которая связывает ее с более крупными точками. Постарайся описать словами, что именно собой воплощает эта струна. У тебя же есть в голове многомерный граф с узлами и связями?
— Конечно, есть. — Сын смотрит на меня с недоумением. Ему десять, он уже смирился, что другим это объяснять бесполезно, но я-то, рассказавшая ему про разностороннюю бесконечность, фракталы и квантовый дуализм, должна понимать, как все устроено.
— Вот и хорошо, — дрогнувшим голосом говорю я. — Хорошо, что он есть.

Иногда думаю, что итальянский и древнегреческий даны мне, чтобы смаковать оттенки наслаждения, а русский и китайский — чтобы обезвреживать страдания, давая им точные имена.

Очень недовольна отсутствием формы несовершенного вида — а соответственно и настоящего времени — у глагола «нахлынуть».
Очень хотелось бы иногда чего-нибудь куда-нибудь нахлынывать. Ну или хотя бы просто хлыть.

— Контекст решает! — вещаю я. — Вот могли ли мы на Сицилии стать завсегдатаями скалодрома? Не могли! Потому что там не было скалодрома — а здесь в Пьемонте есть. На Сицилии все дороги ведут тебя к тому, чтобы пожрать каких-нибудь аранчини. Кругом одна сплошная жареная, жирная, сладкая, соленая еда. А здесь ты из дома выходишь, и у тебя под ногами тротуар — гуляй, бегай, иди на скалодром, на танцы, в горы. Поэтому на Сицилии все всё время едят, а здесь все занимаются спортом. Люди делают то, к чему их подталкивает среда.

— Да уж, попробуй тут найди вкусную еду, — грустно соглашается муж. — Какие там аранчини.

На этой неделе закончился наш крошечный курс по чтению начала «Метаморфоз» Овидия, и весь он для меня получился про сложно достижимое совершенство простоты.

Очень простым кажется процесс сотворения мира в «Метаморфозах»: точными легкими движениями делит демиург неразъятую груду хаоса на слоеный пирожок первоэлементов, повелевает горам вздыматься, рекам течь, а ветрам дуть.

Очень простым кажется стиль Овидия: легко звенит кимвалом сонорных, ловко жонглирует метафорами и эпитетами, и гекзаметр кажется самым естественным ритмом для человеческой речи, а манера ставить определения за пару километров от определяемого слова — адекватным абсолютно говорить способом.

Очень простым кажется курс, на котором люди собираются, читают хороший текст на латыни, а потом пытаются его перевести: и как будто бы не такая уж и мудреная эта ваша латынь! И вот же он глагол, и складываются кусочками пазла падежи, и как будто самый дух языка приходит посидеть рядом на занятие раз в неделю, удовлетворенно кивает и нашептывает ответы (иногда удивительную чепуху, но так оно и веселее).

И только жизненный опыт позволяет угадать, сколько труда, мастерства и терпения стоит за такой вот простотой. Как сложно делать курсы, чтобы людям полтора часа было интересно читать на незнакомом языке древние гекзаметры о сотворении мира. Как сложно писать гекзаметром о сотворении мира так, чтобы даже не знающие твоего языка читатели очаровывались спустя столетия потоком звуков, слов и образов. Сколько крошечных деталей надо сложить аккуратно, точными движениями, хорошо пригладив на стыках, да еще и не растеряв в процессе бесшабашной радости творения.

Всякому, кто хоть раз в жизни пытался создать мир, это отлично известно.

— Никаких путешествий, — говорю. — Плевать мне, как там вырастают на горизонте зиккураты и как солнце играет в витражах Саграда Фамилия. Не хочу больше поверхностных романчиков с чужими городами. Хочу жить в своем маленьком непримечательном кусочке мира и знать тут в лицо каждый камень, выщерблину на стене и дерево — особенно дерево. Чтобы не просто иметь в виду, что вот на том камне растет мох, а знать, какой оттенок этот мох приобретает после зимнего дождя, каким становится в летнюю жару, как он золотится под рассветом, как становится темным пятном в сумерках. Знать не приблизительно, а точно и конкретно, когда появляются первые бабочки, как выглядят почки и какая на ощупь земля.

— Отличный план, — говорит муж. — Очень амбициозный, как ты любишь.

— Это не Наполеон, — с отвращением говорю я, глядя на свое творение.
— Да все с ним хорошо, — утешает меня дочка. — Нормальный Наполеон. Просто, эээ, немного осел. Это Наполеон на острове святой Елены.

Обсуждаем со старшим ребенком специальное высшее учебное заведение для умников, куда принимают после суперстрогого отбора и где учатся параллельно с обычным университетом для простых смертных.

— Там классно — все есть, прямо в общежитии даже спортзал бесплатный. Небольшой, конечно, но он же только для своих, для нердов...

— Так что из тренажеров там только шахматы? Ну тогда места и правда много не надо!

Начала читать Gathering Moss за авторством Robin Wall Kimmerer и пока мне очень нравится. Когда я читала «Происхождение всех вещей» Гилберт, всегда хотелось, чтобы любовной линии было поменьше, а мхов побольше. Как будто в этой книге есть на это все шансы.

Автор — представительница племени потаватоми и доктор наук, так что у нее весьма любопытный взгляд на природу вообще и на мхи в частности.

Меня внезапным образом очаровало начало, когда главная героиня шла-шла по лесу, увидела дырку среди камней, залезла туда, залюбовалась, впала в транс, с почтением послушала разговор мхов, а потом транс закончился, она вылезла из дырки и пошла себе дальше делать свои вполне научные исследования.

Я вообще терпеть не могу читать про чужой духовный опыт, потому что это чаще всего выглядит как-то натужно и надуманно, так что мне становится скучно и неловко. Но тут все выглядело настолько обыденно и умиротворенно, что мне захотелось тоже быть с лесом в теплых отношениях взаимного почтения, залезать в норки между камнями и слушать разговоры мхов.

Если просветление, то такое.

Подумалось тут, что в какой-то грустный переломный жизненный момент то, что раньше было для тебя студёным, становится стылым.

Дочитала «Все мои птицы», отчаянно рекомендую — целая книга хороших странных фантастических рассказов.

Редко мне западают в душу сборники рассказов, очень уж часто там прекрасные вещи разбавляются посредственными, а то и откровенно негодными. Но тут у меня в кои-то веки не было ощущения, что половину рассказов стоило бы выкинуть, — показалось, что все по-разному хорошие.

Несмотря на явную непохожесть сеттингов и персонажей, книга для меня вышла очень цельная, с общей интонацией, темпом и внутренним развитием. Все рассказы и повести поделены на три части — «Люди», «Чудовища» и «Боги», и если в первой герои всё больше соприкасались с чудесами, то во второй скорее пытались их подчинить, а в третьей — даже не знаю, становились превыше чудес? И должна сказать, что это развитие принесло мне некоторое утешение, потому что на второй части я приуныла, такой пугающе тонкой оказалась грань, отделяющая чудаков от чудовищ.

Отдельно меня пленило, как тут все написано: прекрасно ритмически организованным, точным и ясным языком, парадоксально соединяющим образы и слова в непривычные пары, плотно пакующим смыслы и подтексты:

Марта умела вокруг чего угодно сплести историю, подсветить так, что интересным становились и ржавые прутья, и крысы, и свинцовое небо над головой. С Мартой интересной становилась даже я.

Глаза у тени были плохо прорисованные, мятые. Оттуда веяло сиплым сквозняком.

Под ладонями лениво змеятся трещины. Так мне сначала кажется. Присматриваюсь: вовсе они не змеятся. Мёртвые трещины на мёртвом камне.

Выяснилось, что бабушка обращается с горем практично и сноровисто. Она не поклонилась ему, не пригласила его в дом, не отвела ему красный угол. Бабушка ловко и быстро свернула горю голову – точно худой курице. Освежевала его, запекла в духовке и накормила соседей поминальным завтраком.

Иногда казалось, что голод мама утоляет буквами. Она замирала на табуретке в невозможной позе, скрючившись под светом лампы, и жадно читала. Или всё было наоборот, и это буквы утоляли голод мамой, затягивая её в книжные миры так крепко, что Алик думал: однажды он просто не дозовётся её обратно.

Одна только проблема с этой книгой — очень хочется после неё учить чукотский язык, называя его, впрочем, луороветланским.

Тем временем муж с младшей дочерью поехали на Сицилию и переживают классические сицилийские диалоги:

— Боже, какая красивая девочка! Фантастически красивая, как на картинке просто! И такая обаятельная! А волосы! А глаза! Невозможно прекраснейшая! Вы же папа?

— Да, я папа.

— Ну, дочка-то, видать, в маму пошла, да?

Созваниваемся со старшим сыном, рассказываю, как мы чудесно съездили в кемпинг и младшая там подружилась с девочкой из Нидерландов:

— И им нисколько не мешало, что одна не знает голландского, а другая итальянского и русского. Как выяснилось, для игр достаточно всего двух слов: come и stop.

— Логично, как единица и ноль.

— Вкл и выкл.

— Двоичная система счисления.

— Бинарный код.

— Лейбниц.

— Теория автоматов.

Есть какая-то несправедливость в том, что столько лет ты варишь им кашу, моешь попы и читаешь про бобра Кастора, а когда они дорастают до того, чтобы подхватывать твои мысли с полуслова, шутить про Апулея и обсуждать теорему Гёделя, лавочка закрывается — им уже пора жить в другом городе какую-то свою взрослую жизнь, а ты остаешься с ощущением, что вы говорили столько лет, но ведь так и не договорили.

— По этому учебнику древнегреческого нужно писать фанфик!
— Но тогда придется сначала подучить ещё какой-нибудь лексики про любовь.
— Да ладно, у нас ведь уже есть «тот, по кому кнут плачет».

К написанию фанфиков на древнегреческом готовы.

Начала читать «Все мои птицы» К. А. Териной, и очень мне нравится.

Чем-то эти рассказы похожи на серебряный фантик с синими звёздочками, который сжимаешь в руке предвкушением чуда. Вглядываешься в густую зимнюю ночь за окном и так сильно ждёшь чего-то удивительного, что нет таких чудес, которые сравнились бы размерами с этим ожиданием.

Открываешь форточку, вдыхаешь студёной тьмы пополам с выхлопными газами, и грустно сознаешь уклончивую суть чудес — никогда-то они не показываются явно и целиком, вечно мелькают у самого края: померещившийся силуэт замка среди заводских труб, пушистое касание невидимого ангела, еле различимый запах волшебства, сладко-горькая приправа к жизни, щемящая нота тоски по несбывшемуся.

Но таинственно мерцает пропуском в волшебную страну конфетный фантик, и в обложенной снежной ватой тишине обрушивается вдруг ощущение, что мир невыносимо бесконечен и полон хрупких парадоксов. Это и есть чудо.

Здороваюсь с соседкой у подъезда, она дежурно спрашивает меня, как дела, я так же дежурно отвечаю солнечным сицилийским "Benissimo!". После этого она отчетливо зависает на несколько долгих секунд и тщательно формулирует накопившиеся подозрения:

— Прям вот benissimo? Это потому что выходной, что ли? Работать не надо?

— Точно, — говорю, — выходной, на работу не надо. Отлично отдохнули всей семьей в лесу с друзьями. Погода чудесная. Прекрасный день, всё benissimo.

Неодобрительно помолчав, соседка наконец со мной соглашается:

— Ну иногда-то и такие дни должны быть.

Не прощаясь, отворачивается и уходит, только слышно, как она бормочет себе под нос что-то вроде: «Ишь ты, бениссимо ей! Придумают тоже».

Ах, Пьемонт, любовь моя. Наконец-то можно не ощущать себя мрачным выродком среди всеобщего блаженства.

В малайско-китайской книжке тем временем появился лечебный отвар из овечьего дерьма, таким образом стандартный китайский минимум из мучений и испражнений собран.

В связи с чем я подумала, что в не-китайской литературе дерьмо может появиться в очень небольшом количестве контекстов, преимущественно юмористических. А в китайских дерьмо универсально, на его фоне может быть трагедия, триллер, ностальгическая зарисовка, абсолютно все, что угодно. Прямо как в жизни — ликуешь ты, горюешь или пребываешь во вселенской гармонии, если уж тебе приспичило, то приспичило.

— Христа ради, на тестировании найдите долбаных кошек и загляните им под хвосты на предмет гендерных причиндалов, пока мы какого очередного Барсика как Муську не выпустили.

Когда у тебя серьезная работа руководителем в игровой локализации и ты даешь очень важные профессиональные указания.

Едем с мужем ночью в машине по незнакомой горной дороге, сбоку пропасть. Завидую:

— Ты совсем не боишься водить в темноте на высоте.

— Неа, не боюсь. Но ты видела там темную фигуру? Мне на секунду показалось, что это зомби подкарауливает.

— Серьезно? Зомби?

— Что ты хочешь, я же сицилиец, суеверия у меня в культурном коде вшиты. Но смотри, как удобно, что мы боимся разных вещей. Ты вот опасаешься водить в темноте по горам, так что всю ночную езду по серпантинам я могу взять на себя.

— А если на нас нападут зомби, тут наступит мой звездный час. Справедливо.

— Китаисты, скажите, пожалуйста, как конкретно эти иероглифы в шибко поэтическом названии увязываются?
— (Добросовестно перевожу дословно.)
— О, спасибо, теперь гораздо непонятнее.