Редко мне западают в душу сборники рассказов, очень уж часто там прекрасные вещи разбавляются посредственными, а то и откровенно негодными. Но тут у меня в кои-то веки не было ощущения, что половину рассказов стоило бы выкинуть, — показалось, что все по-разному хорошие.
Несмотря на явную непохожесть сеттингов и персонажей, книга для меня вышла очень цельная, с общей интонацией, темпом и внутренним развитием. Все рассказы и повести поделены на три части — «Люди», «Чудовища» и «Боги», и если в первой герои всё больше соприкасались с чудесами, то во второй скорее пытались их подчинить, а в третьей — даже не знаю, становились превыше чудес? И должна сказать, что это развитие принесло мне некоторое утешение, потому что на второй части я приуныла, такой пугающе тонкой оказалась грань, отделяющая чудаков от чудовищ.
Отдельно меня пленило, как тут все написано: прекрасно ритмически организованным, точным и ясным языком, парадоксально соединяющим образы и слова в непривычные пары, плотно пакующим смыслы и подтексты:
Марта умела вокруг чего угодно сплести историю, подсветить так, что интересным становились и ржавые прутья, и крысы, и свинцовое небо над головой. С Мартой интересной становилась даже я.
Глаза у тени были плохо прорисованные, мятые. Оттуда веяло сиплым сквозняком.
Под ладонями лениво змеятся трещины. Так мне сначала кажется. Присматриваюсь: вовсе они не змеятся. Мёртвые трещины на мёртвом камне.
Выяснилось, что бабушка обращается с горем практично и сноровисто. Она не поклонилась ему, не пригласила его в дом, не отвела ему красный угол. Бабушка ловко и быстро свернула горю голову – точно худой курице. Освежевала его, запекла в духовке и накормила соседей поминальным завтраком.
Иногда казалось, что голод мама утоляет буквами. Она замирала на табуретке в невозможной позе, скрючившись под светом лампы, и жадно читала. Или всё было наоборот, и это буквы утоляли голод мамой, затягивая её в книжные миры так крепко, что Алик думал: однажды он просто не дозовётся её обратно.
Одна только проблема с этой книгой — очень хочется после неё учить чукотский язык, называя его, впрочем, луороветланским.