Драматическая Перипетия

Давид заболел — ему сделали какой-то укол, и у него поднялась температура под 40, поэтому он опять не пришел. Остальные занимались хореографией своего небольшого выступления — я уже слегка заскучала это снимать, но на всякий случай все равно всегда там тусуюсь. Ко мне подсел парень не из моей группы — спрашивал всякие штуки про камеру: частоту кадров, качество, стоимость. Показал мне свой телефон, который, кстати, охуенно снимает, и то что он на него снимал. Там было много неоновых клубных кадров — я спросила, часто ли он бывает в клубах? Он ответил, что каждую неделю, и что эти две девушки, которые целуются на фото — он целовался с ними обеими по очереди.

После больше чем недели с моими хорошими детьми мне показалось, что я вдруг попала в какое-то другое пространство. Спросила, кто он и откуда — зовут Паша, ему 16, и он давно уже был в цирке, но ему пришлось уйти, а сейчас он захотел вернуться, и его засунули обратно на 1 курс. Все оставшееся время Паша жонглировал булавами в коридоре, а потом дого ждал окончания занятий — мне кажется, он ждал меня, но со мной вышли третьекурсники, и он ушел — он вообще явно не хотел с ними контактировать. Я тормознула принять решение пойти с ним, но узнала его расписание.

Зато третьекурсники рассказали мне, что Паша действительно был раньше в цирке — и даже был в одной с ними группе. А потом украл мячи и булавы и пошел жонглировать в метро, чтобы заработать. В цирке запрещено красть реквизит, поэтому Паша свалил все на другую девочку, а девочка в ответ избила его в кровь прямо на остановке перед цирком. В итоге обоих исключили. Никто особо не хочет, чтобы Паша возвращался — кроме меня, конечно. Выглядит он очень странно — и почему-то жутко напомнил мне внешне мужика, который преследовал меня пару лет назад до дома. Наверно, поэтому я сначала забоялась идти с ним — у него очень странный взгляд и какая-то странная энергетика, что ли. При этом вся история с кражей, жонглированием в метро, клубами и тд — это конечно охуеть какое кино. Не знаю, будет ли он сниматься и почти наверняка знаю, что это не понравится руководству, если они заметят. Но если не попробую, тупо, наверно, себе не прощу такой слабости — с третьекурсниками уже понятно и комфортно, хотя и нет толком истории. Там придется начинать все заново. Но может быть это стоит того.

Два дня не было Давида, и вот наконец он пришел — с порога заявил, что его "не снимать" и играл в лимбо перед камерой, если попадал в чужой кадр. Я жутко злилась, потому что когда Давид появляется, он всегда становится самым интересным героем — он против всех и всего, но к сожалению, и против меня тоже чисто по приколу. Мне надоело с ним возиться, и я ушла ко второй половине группы в хореографию.

Там случилась своя история — Ника, очень красивая и клевая девочка, вдруг разочаровалась в себе. Мне это было очень близко и очень понятно — она не могла танцевать, чувствовала себя хуже других, ложилась на пол и не хотела вставать — потому что какой смысл? Нику я до сих пор близко не снимала, хотя она мне очень нравилась. В итоге я поняла, что есть какие-то микроистории — я уже снимала близко Давида, снимала близко отношения Люси и Дани и вот история с Никой. Если они вместе начнут ставить спектакль и появится что-то объединяющее это все — может быть мне и не нужно выходить с ними далеко за пределы цирка? Они там почти 24/7, это и есть их основная жизнь, а мне надо суметь отойти от своего сценария.

Вечером Давид принес из столовой маленького паука в банке — сказал, это Валера, а потом переназвал в Андрея. Я потихоньку начала снова его снимать. Он ушел в раздевалку, потом вышел и обнял меня. От кого угодно я могла это ожидать кроме Давида — так растерялась, что даже не сомкнула руки в ответ за его спиной. Потом мы вместе с ним и Азбеком дошли до метро, катаясь на одном самокате. Старшие сбежали пить — но я не расстроилась, потому что Давид мне в этот день был гораздо ценнее.

Понимаю, что завтра у него может быть снова дурацкое настроение, а послезавтра еще какое-нибудь. Я готова это терпеть сколько угодно — меня волнует только письменное разрешение, которое нужно попросить его как-то очень вовремя — из вредности он может все испортить, а там ведь решают родители.

Жутко устала — смеюсь над амбициозными планами, которые были у меня в Москве, снимать тут параллельно Упсалу и Росгосцирк. Я и писать то успеваю с трудом — прихожу, ем, скидываю материал и смотрю его, пью чай, сплю и снова еду в Упсалу.

Но приятно то, что я чувствую уже сейчас по отношению к Давиду и Нике точно — какую-то большую благодарность за то, что они пускают меня иногда в такое свое личное пространство.

Хоть бы это все не проебать.

Вчера был странный день — долгий и непонятный. Стала подходить ближе к ребятам, но Давид почему-то попросил больше его не снимать. Я расстроилась, думала, что я сделала не так, но сегодня все видится мне уже немного по-другому. Этот странный формат сериала, в котором мне надо все делать быстрее, влияет на мое восприятие времени: мне кажется, что вот уже на третий день я должна что-то понимать и уже должна выйти с кем-то за пределы цирка. Но три дня — это ничто, с Упсалой надо настроиться на более длинную дистанцию, и быть осторожной и внимательной.

Случайно пробралась в раздевалку и увидела, что Даня и Люся встречаются. У них очень странные отношения: она его все время бьет и говорит, что это любовь, а он говорит что-то невопопад и периодически ее обижает, но при этом выглядят они ужасно мило. Мне кажется, они еще не целовались — и это такой странный период, на который даже смотришь как-то с бабочками в животе: как они постоянно максимально приближаются друг к другу, и кто-то даже толкает их ближе, но они уворачиваются в последний момент. Было бы здорово снять эту любовь, но это непросто. Люся вроде не против, а вот Даня все время обращает на меня внимание. Но все равно мне было просто интересно это увидеть.

Сегодня был день рождения Сарвара, самого старшего в группе — но они его особо не праздновали. Вообще тоже очень интересная парочка Сарвар и его брат Азбек — Сарвар весь такой плейбой, постоянно говорит, что ему жарко и скачет без футболки, показывая пресс, а Азбек — маленького роста, немного пухлый и жутко милый. Я даже не поняла, что они братья, пока мне не сказали. Было бы интересно пожить с ними вне цирка, но с Сарваром у меня пока нет никакого контакта, хотя он улыбается мне — вообще все улыбаются, как ни странно.

Вчера уходила в ужасном настроении, и один парень из группы увидел меня и сказал просто «до свидания» очень по-дружески, и я оттаяла за секунду и подумала опять, какая я дура.

Мне просто так хочется всегда скорее стать частью и не быть одинокой и лишней, что я тороплю все слишком сильно. Тут как-то надо успокоиться и как всегда понять — да, может быть, ничего не выйдет. Но эти дети сделали твою жизнь еще чуть интереснее, чем она была. И это уже само по себе прикольно.

Утром написали из Белгорода зоозащитники — вы, говорят, участвовали в похищении животных. Я аж перекрестилась — куда и как я их похищала? Но все просто — раз рядом шла, значит и похищала. Леоника назвала меня верблюдокрадкой. Мне нравится. Цирковые, говорят, возмущены. После полутора лет работы с ними я поняла — если они возмущены, значит все в порядке.

Поехала в Упсалу пораньше, чтобы увидеть младшую группу, и в метро ко мне подъехал именно тот поезд и именно тот вагон, в котором сидел пацан, которого я вчера снимала весь день. Я в очередной раз подумала, что таких совпадений в жизни тупо не бывает, наверно, это все-таки мой новый герой. Показал мне пакет с деревяшками — делает на досуге балалайку. Живет с общаге. Умеет играть на пианино, гитаре и маминых нервах (с особой гордостью). Высказал опасение, что фильм будет о нем, но разрешил себя снимать. В итоге 20 минут несвязно рассказывал мне много интересного.

В Упсале сегодня была лекция о половой жизни — я провалилась в прошлое со всем этим первым знакомством с сексом как явлением и смехом над словом "пенис". Полтора часа такого здорового угара над тем, что у мужчин есть яички. Девочки сразу просекли, что нам в жизни как-то несправедливо повезло меньше — и рожать надо, и месячные, и стареешь быстрее и губительнее. Но тут уж как бы че поделать.

В целом так до конца и не въехала, что делаю, но чувствую себя там хорошо — еще пока всех стесняюсь, но вот уже есть пацан с балалайкой Давид, есть очень добрый и смешной Азбек, который все время всех, включая меня, обнимает, и его брат Сарвар, есть клевые девочки — в общем, подумала, что именно эту группу мне бог послал, и надо сосредоточиться на них.

К тому же завтра у них вроде как первое публичное выступление — косое, кривое, но очень искреннее. Надеюсь, мы станем друзьями — мне бы очень хотелось быть друзьями с Упсала-цирком. Я даже представить не могла, какое это клевое место само по себе.

Питер в нашей семье -- как человек.
Когда кто-то едет туда, другие спрашивают -- как он? Как Питер?
И я всегда не знаю, что ответить -- стоит, не падает.
Мне неловко, что мне всегда здесь неуютно -- какое-то время или все время. Мне лучше где угодно, где я никогда не была. Мне лучше в Улан-Удэ и на окраине Белгорода, в Ермолино или Осташково, куда бы ни занесла дорога.
Только не в Питере.
Наверно, потому что я еду туда, всегда помня, что это -- мой настоящий родной город. Я жду от него ощущения дома. А дома нет. И получается его вовсе нет. Но это никогда не мучает меня, когда я не здесь.
Мне всегда кажется, что город агрессивен ко мне в ответ на эту нелюбовь. Людьми, медлительностью, случайностями. Тоже -- как человек.

Я была на спектакле в Упсале — мне очень понравилось. Я запомнила лица. Мне захотелось пройти их путь. Я поняла, что ужасно устала от того, что меня подозревают в попытке снять что-то плохое. Что я делаю не так? Или это всегда — и нет моей вины?

Овощная палатка стоит возле моего дома, светится, как волшебная. Я смотрю на нее просто так -- потому что хорошо стоит. Пьяный мужик походит к продавщице и говорит, что сейчас он будет угощать ее и меня -- всех собравшихся девушек. Она говорит ну давай. А он говорит -- только денег нет. Не на что угощать. И уходит.

Надо сосредоточиться. Не ныть. Город не виноват, он действительно просто стоит — как любой другой.
Как человек — может мы можем как-то попробовать по-другому.
Не как отец и дочь. Как друзья — Питер, привет.

У меня какой-то бред.
Наверно, просто опять боюсь, что здесь ничего не выйдет.

Вчера прожила какой-то невероятно насыщенный по событиям день: встала в 8 утра, поснимала в цирковом училище, неожиданно оказалась на Троекуровском кладбище из-за др Брусникина, экстренно отвозила объектив на войковскую и оттуда ехала в центр циркового искусства, где было заседание Росгосцирка, а вечером решила догнаться съемками своего фильма про девочек.

В середине дня узнала, что Упсала-цирк, который месяц не мог принять решение, все-таки пустит меня у них снимать и про себя подумала "блять", потому что неясно, как теперь оказаться в двух местах одновременно.

В Росгосцирке любопытно — сложно понять, в какую форму все это облечь для сериала, потому что это очень большая махина, в которой очень много происходит, но основное противостояние очевидно: новая команда против советских устоев. По-хорошему про это можно было бы снять отдельный сериал, конечно, но он встретился мне по пути слишком поздно. Совершенно очаровательные старички-артисты кого угодно загонят в угол, когда начинают защищать свое наследие. Мне там хорошо еще и потому, что молодую команду цирковые прессуют и ненавидят примерно так же, как цирковые прессуют и ненавидят меня за "Джой". Правда, как выяснилось, далеко не все и на мою сторону встали даже те, от кого я этого совсем не ожидала.

Но в Упсале я тоже чувствую потенциал для крутой истории — причем, в чем плюс, истории не такой долгоиграющей как Росгосцирк, скорее портретной, я думаю, там достаточно интересных героев. Это дает мне возможность снять вторую серию и слегка успокоиться, чтобы снимать Росгосцирк как третью и более продолжительную, когда я вернусь.

Со всем, что дальше — очень нервно. Непонятно как это планировать и утверждать, а утверждать и планировать требуют постоянно. Только что справили др коронавируса, а он по ходу не собирается уходить еще как минимум год, и это сильно портит мои планы.

К вечеру шла к девочкам с мыслями о том, что это уже перебор, шестое дыхание не откроется. Но в итоге мы бегали с 1 этажа до 6 раз десять, играя в прятки, я по пути потеряла микрофон, от чего мы знатно угорали. Когда я пришла, девочки играли на площадке, и Кира, увидев меня, побежала обниматься, выкрикивая мое имя на весь двор — не знаю, что могло бы дать мне больше сил, чем это. Реально меня это так задело и обрадовало, что я даже почувствовала себя увереннее в контексте всего вообще и как-то подуспокоилась — у меня сейчас такое время, что герои быстро и постоянно меняются, но девочки остаются, и они гораздо больше, чем просто герои.

Ждала российского Артдокфеста как манны небесной — последнее время все как-то очень тяжело, я лично откровенно херово справляюсь с коронавирусом как явлением. Мои съемки летят из-за пандемии, мои кинофестивали летят из-за пандемии. Лейпциг прошел так, будто его и не было — ну можно записать себе строчку в резюме, что я сняла фильм, который попал на Лейпциг и что? Потом была надежда, что будет Рига — она прожила три дня до письма о введении там чс. Потом я надеялась, что увижу свой фильм хотя бы раз на российском экране — но и этого не случится. До кучи я ничего не могу нормально есть из-за последствий этой хуйни уже почти четыре месяца и боюсь, что это останется на всю жизнь. Чувствую откровенное желание пожалеть себя — еще и эта чудесная погода — но я слишком резво каждый раз бухаюсь в это болото, так что стараюсь типа работать — насколько это позволяет мне чудесная мировая обстановка.

Последнее время меня раздражает мое вечное рабочее одиночество — я вдруг поменяла свое отношение к этому от безусловной гордости и типа силы до раздражения и слабости. Я плохо представляю, как работать в команде и кого туда взять, но ощущаю потребность в этом в новом проекте — сама я его никак не вытяну, и я хочу быть человеком, с которым хочется работать (и который умеет работать с другими). Научиться этому, видимо, можно только на практике. Тут тоже все время хочется пожалеть себя, потому что рядом на первом этапе хочется иметь кого-то близкого — но у меня нет близких звукорежиссеров, к сожалению.

Писать сериал тоже сложно — вот новость. Я постоянно сомневаюсь и хочется спросить кого-то норм-не норм, но некого, потому что я и тут работаю без соавтора. Мне всегда это казалось прекрасной стратегией, которую я проталкивала во всех своих предыдущих проектах — просто отъебитесь от меня, и я сама все сделаю. Ну и вот наконец-то от меня отъебались — тут то я и растерялась, разумеется. Мысли ничем не отличаются от меня 16-летней, которая поступила во ВГИК на бюджет — "блин это совпало, конечно, ну и просто у меня егэ высокое, но вообще у меня нет таланта, че я буду, я же не напишу ничего, ну нет, пойду в журналистику, там уж как-нибудь, какие сценарии"

Хочется раствориться в диване, но там тоже слишком приятно жалеть себя, поэтому приходится вертеться на стуле.
Словом, живу двумя надеждами:
- что все-таки хоть раз блять увижу свой фильм на большом экране со зрителями;
- что мне хватит сил и яиц в этом чудесном новом мире сделать то, что я задумала.

Ну еще безусловно тем, что однажды снова смогу есть мясо, яйца и лук без отвращения, коронавирус скукожится от вакцины, и можно будет наконец забыть про сраный зум.

Вообще не очень удобно иметь только две опции в стрессовых ситуациях — жалость к себе и злость. Злость, конечно, гораздо продуктивнее, но жрет тебя при этом ничуть не меньше.

Больше всего в цирке мне нравятся акробаты и эквилибристы — я почти не снимаю их, но много наблюдаю за ними за кадром. Мне нравится умение стоять на странных, неудобных, раскачивающихся штуках, еще и что-то держать на голове и жонглировать одновременно. Мне кажется, это требует ровно такой стальной сосредоточенности на том, что ты делаешь, которая необходима режиссеру. Большой проект — это как много таких раскачивающихся штук, на которых мне надо как-то удержаться, а я могу быть сосредоточена только на одной истории в один конкретный момент — и при этом должна думать, как она работает на общую концепцию.

Вообще цирковые — совершенно завораживающие люди, я каждый раз думаю, что они меня окончательно достали в любом своем виде и каждый раз они меня удивляют. Мне нравится их образ жизни, их взгляды на мир, их непривязанность почти ни к чему вплоть до пожилого возраста. В какой-то момент в России цирковые сами про себя поняли, что в пожилом возрасте они одиноки без манежа и сами себе стали устраивать ежегодные вечеринки, где можно увидеть человека за 60, стоящего на голове. И даже когда они несчастны — это чаще всего ярко. Может быть, только сейчас мне нравится эта яркость, но в ней все-таки есть что-то очень привлекательное.

При этом они чаще всего бедны настолько, что еле сводят концы с концами (если не брать каких-нибудь Запашных, но это уже не совсем цирк). Настоящий цирк — это про праздник бедных для других бедных. И в этом его красота. Еще они всегда мечтают — это мне тоже ужасно нравится.

Еще они постоянно цепляют нужных людей по пути — или эти люди приходят сами. Я смотрю на Никиту и вижу, что он цирковой, хотя он обычный мальчик из Белгорода, на которого из ниоткуда свалились верблюд с ослом. Странное было совпадение — несколько лет назад Никита с родителями жил в Подмосковье, и к ним приехало шапито «Джой». То самое шапито, которое я снимала, из десятков, катающихся по этой области.

Мне тяжело расставаться с героями — обычно я сбегаю от них, не попрощавшись и каждый раз этого стыжусь. Я сильно привязываюсь, и герои в ответ нередко привязываются ко мне. В итоге мне звонят раз в пару недель шапитмейстер из Джоя, клоун из Джоя, клоун из Тулы, пишут Марина и Леша, теперь — Никита. И за Никиту болит больше всего — в последний раз я ужасно злилась на него, потому что он не хотел жить своей жизнью, хотел просто тусить со мной, а мне нечего было снимать. И потом я вернулась в Москву и поняла, что ему пиздец одиноко — и я знаю, как это. И обещала вернуться на его день рождения. Прошло еще несколько дней, и я подумала, вот прикол, в моей жизни был верблюд Чирчик. Могла ли я предположить такое года три назад?

Сегодня премьера Джоя — мне довольно грустно, что из-за ковида она пройдет онлайн. Но тем не менее — клоуны в шоке, не могут понять, что они будут делать на большом экране в Лейпциге, и я смеюсь каждый раз, когда Валера по телефону пытается это осознать. Хорошо, что это было — хорошо, что это осталось.

Очень отрывочно складывается жизнь — не знаю, нравится мне это или нет. Все время думаю, что нужно подуспокоиться и работать как-то не с таким надрывом, чтобы все время болела голова — на меня ужасно давит то, что я работаю не сама на себя. Но это побочный эффект того, что тебе дают деньги на съемки, что вообще-то, конечно, хорошо, и надо уметь нормально с этим жить, а не думать каждые пять минут, а что если ничего не выйдет? При этом вообще, конечно, я все четче понимаю, что мне ужасно повезло с жизнью и работой.

На следующий день после того, что я написала последним, прошагала 35 км пешком с ослом и верблюдом — но съемка этого процесса меня мало увлекла. Мне больше понравилось, что я прошла как факт, стерла ноги и не ожидала, что я вообще так далеко уйду. Забавно, что по какому-то совпадению Никита в первый момент как мы увиделись, спросил меня че, сколько ты пешком думаешь можешь пройти? И мы понтовались перед друг другом, кто больше, и оба в итоге сдохли к двадцатому километру. Утром как никогда болела спина и ноги, а еще давило то, что караван ушел, а у меня мало материала. Сейчас на монтаже я нахожусь в перманентной панике, не знаю, как это собрать, и мысленно постоянно придумываю, что бы я досняла — но снять это уже не могу. Можно, конечно, что-то поставить — продумать все сейчас, притащить Никиту и снять нужные сцены. Но это как-то мало увлекает, и я не вижу в этом смысла. Буду работать с тем, что есть, начну новую историю и вернусь к Никите еще зимой — посмотрим, что можно придумать в снегу, почему-то мне кажется, что мы сможем сделать что-то красивое.

На премьере понравились мои сценарии — вот уж чего не ожидала, даже не думала отправлять, но меня упросили показать хоть что-то, а у меня свободны были только два пилота и заявка, которые я написала пять (!) лет назад. Все эти пять лет все каналы и продакшены говорили мне, что на такое сейчас "нет запроса", и я смирилась, что наверно, это просто не так уж хорошо и интересно — в конце концов это всего лишь мои дипломные работы в МШНК. Сегодня мне сказали "КАК это могло так долго пролежать на полке?", и это конечно было ужасно приятно. Будет странно вернуться к этим проектам спустя такое время, но круто, если они все-таки случатся, и у меня что-то получится как у сценариста (а то я на этом раз в полгода ставлю крест).

Постоянно думаю, что надо поснимать девочек — я не была у них с середины августа, уже очень долго. Это меня раздражает, потому что хочется все и сразу, но по факту так не получается, я не погружаюсь достаточно. Но я думаю воспринимать сериал как хороший тренажер — по идее ведь надо найти много небольших историй, то есть натренировать глаз на эти истории в жизни. Верблюд и осел научили меня тому, что надо быть терпеливее — а еще вдумчивее, а еще усидчивее. Я могла бы снять больше и лучше — это сто процентов. Я слегонца облажалась — но надеюсь, что еще придумаю, как это исправить.

Последние два дня я хожу одна по снт между верблюдом, ослом, фурой, кладбищем и магазином и не понимаю, что я хочу сделать. Иногда мне кажется, что реальность издевается надо мной, что в прошлом году она расстилалась у моих ног сама собой, а теперь хочет, чтобы я начала больше думать головой — если мне нужна здесь история, то какая? Как подтолкнуть все к тому, чтобы она случилась? Вернее, наверно, не издевается, а испытывает. Мне досталась одинокая странная планета, с которой надо что-то сделать.

Можно написать зоозащитникам — как дела, ребята, какие планы? Может они приедут. Может привезут еды. Вряд ли это двинет меня дальше.

Можно снять что-то постановочное — например, позвать Никиту на кладбище. Может привезти туда осла и верблюда? Просто ради странного кадра.

Можно смотивировать Никиту быть героем кино. Я не до конца понимаю сама, что имею в виду, но просто зажечь его действовать в моем присутствии, может он и сам придумает что-то получше меня.

В последнем интервью Мещаниновой меня очень задели слова о том, что она ушла в игровое, потому что в доке устаешь от отсутствия контроля. Начиная фильм не знаешь закончишь ли его вообще, а если закончишь, то когда. Я бы все равно пока ни на что не променяла то, что случилось в Джое, но контроля иногда действительно не хватает. И наверно надо перестать быть таким безропотным последователем реальности. И тоже что-то ей предложить.

С трудом стараюсь не впадать в уныние — гореть в аду я буду несомненно именно за это. Скатываюсь в это состояние с удивительной скоростью. Дима мне написал, что после Лейпцига могу точно уж называть себя режиссером, а мне все еще смешно так говорить. Хотя я думала, что если получится Джой, то уж тогда...

В общем, теперь если получится осел с верблюдом, тогда посмотрим.

Вчера приехали черметчики во главе с участковым, который борзо орал, тряся корочкой, что я не имею права снимать его частную собственность (но выяснилось, что имею). Дагестанец, купивший у этого участкового фуры, ужасно боялся камеры, пытался вызвать на меня снова этого участкового, в итоге мы поорали друг на друга, я ушла, вернулась, мы поорали друг на друга еще минут двадцать, а потом от скуки подружились. Дагестанец сказал, у них вообще так принято — после хорошей ссоры хорошая дружба. Хотел забрать верблюда в Махачкалу, чтобы там пилить на нем бабки, но Никита не дал — говорит, ты че, близкого своего человека продашь? Ну вот и я верблюда не продам. Тем более, у дагестанца был странный план: распилить каждую фуру пополам, засунуть эти четыре части в третью фуру, а потом туда же засунуть верблюда. Звучало травмоопасно.

Никита похреначил топором фуры изнутри — ощущения странные. В том году я жила и снимала в такой красочной цирковой фуре, где спишь, между воздушными шариками и реквизитом, а в этом смотрела, как такую же разносят. Внутри остались воздушные шарики на палочках, какие-то ободочки, надписи артистов на верхних ярусах кроватей, даже зубные щетки. Календарь на стене застыл на марте.

Валерий Иваныч психовал, звонил всем знакомым, звонил бывшей директора, которая все это устроила, уговаривая оставить хотя бы трап, потому что без него верблюда никуда не загрузишь, но ей было плевать.

Жена Валер Иваныча так и ревнует, поэтому утром я собрала немногочисленные шмотки и переехала к рабочему Мише на второй этаж. До меня там жил алкаш Паша, поэтому минут пятнадцать я собирала бутылки из-под водки и пива, потом подметала пепел вперемешку с крышками. Но жить можно, кровать есть, розетки есть, что еще надо. По идее есть даже балкон!

Размышляю стоит ли оставаться здесь надолго или лучше посидеть еще дней пять, свалить в Москву, спокойно смонтировать этот ресерч и подумать, отдельная это история или нужно поискать что-то еще, с чем ее соединить. В любом случае это не экшн блокбастер, как Джой, так что я не особо боюсь что-то пропустить. Рабочему Мише ищут жилье на зиму, чтобы он мог оставаться с животными — так что история, видимо, надолго. Кстати, кончилось пшено — сейчас верблюд весь день пожирает акацию и другие ветки на своем пути, но что с ним будут делать дальше совсем не понятно.

Преследует страх, от которого я пытаюсь отмахиваться, что я приехала сюда поздновато, и кино случилось до меня. В самом начале тут еще был купол, который уже украла бывшая жена директора цирка, был сам директор, брошенный всеми, за которым ухаживали местные жители после инсульта, был очень сильно пьющий работник Паша, который почему-то ухаживал за животными (однажды верблюд от него сбежал и его еле нашли в кустах). В общем, от всего этого остались лишь тени рассказов, верблюд, осел и три фуры.

Днем мне натурально нечего делать — до пяти все на работе, Никита в школе. Животные едят траву, фуры стоят под солнцем. Людей тут фактически нет — на дачных участках, видимо, с началом осени, становится совсем тухло. Жена приютившего меня Валерия Иваныча к тому же так взревновала, что ушла из дома, и вечером надо будет переехать к рабочему на второй этаж. Но мне в целом, пофигу, главное, чтобы она успокоилась хотя бы на этом — дом рабочего в двух шагах от Валерия Иваныча, не уверена, что она не выдумает нам новую любовную интригу на этом коротком расстоянии.

Когда вернется Никита, опять поведем ослицу или ослицу с верблюдом или верблюда к магазину, чтобы катать людей. Особо никто не катается, верблюда вообще все боятся. Но около штукаря можно набрать, если сидеть весь день.

Никита казался мне взрослым и интересным парнем, пока мы были наедине. Хочет закончить девятый класс, уйти в колледж на сварщика, а потом вообще стать дальнобойщиком, если Валерий Иваныч не уговорит его быть администратором цирка. Единственный не боится верблюда, по выходным батрачит на стройке, но ее снимать не выйдет — он там нелегально по возрасту да и в последнее время были разные несчастные случаи.

Но когда Никита в обществе местных друзей 11-12 лет, он и сам резко становится мелким — даже в Русиново ребята были интереснее, чем вот это. Я умудрилась даже разозлиться на него вчера за бесконечные понты, потому что, видимо, была расстроена тем, что думала, нашла героя, но все-таки нет.

Какая у всего этого может быть история — непонятно. Красивых кадров с ослом и верблюдом завались. Жалко, что я ничего не понимаю в том, как складывать кадры без простой и понятной драматургии. Пока я ее не чувствую, все меня раздражает.

Самое банальное, что видится впереди на дальнем расстоянии — зима. Останутся ли животные здесь, будут ли стоять по колено в сугробах? Или их все-таки пристроят — думаю, что, конечно, зоозащитники позаботятся об этом.

В остальном пока это не тянет даже на маленькую новеллу. Просто странная картинка, странная оставшаяся за кадром история. Что с этим делать — хер знает.

Лежала в выжженной траве возле брошенных цирковых фур и думала, что я застряла в безвременье. Вспомнила, как люблю «Лонгольеров» Стивена Кинга — мне всегда нравилась эта идея, что прошлое остается без нас, пустым аэропортом, где есть еда и вода, но у нее нет ни вкуса, ни запаха, нет людей, а потом прилетают пожиратели времени и съедают все, оставляя за собой черноту.

Возле одной из фур остался разложенный цирковой столик, на нем — грязная тарелка и банка с клубничным вареньем, в которое вставлена ложка. Варенье давно засахарилось под солнцем, и его поедают осы. Как будто кто-то убегал отсюда так быстро (исчезал), что даже не успел убрать свой перекус.

Если заберут эти фуры одну за другой, останется только выжженное поле, осел и верблюд. Пока их не заберут тоже, и не останется ничего. Мир рано или поздно переживет карантин и коронавирус, а цирк «Шелковый путь» просто растворится в прошлом — его съедят лонгольеры.

«Почему ты не снимаешь игровое кино?» - спросил меня пацан Никита, который рискует стать моим новым героем.
Потому что это скучно — нарисовать лонгольеров и черноту. А найти их в реальности — интересно, даже если придется еще очень много времени ждать, когда все случится.

Весь день как будто живу в странной сказке с непонятными персонажами. Долго гуляла по Белгороду — из хостела выселили в 12, на место ехать к шести. Рюкзак тяжелый, жарко, все лень, ужасно нервничаю. Нашла местную мелкую речку, просидела на ней два часа, глядя на воду, и от скуки представляла верблюда и осла. Представляла, что вот стоят они посреди поля, а с ними стоит мужик, и у него за них болит сердце и думала — болит ли у меня сердце за них?

Купила кучу морковки и капусты, заказала такси, приехала не туда. Такси быстро исчезло, вышла женщина, которую я попросила помочь по телефону объяснить, откуда меня забрать. Женщина забрала телефон и поманила меня за собой — сказала, пойдем через кладбище, вела меня вниз с крутой горы и вдруг начала посылать нахуй человека, которому объясняла путь. Я испугалась, что так мое кино и закончится, просила вернуть телефон. Она положила трубку, поклонилась мне в ноги и сказала «нахуй иди» — и исчезла. Я полезла обратно на гору. 5 капуст, 4 кг морковки, рюкзак. Слабовольно думала, господи, чем я блять занимаюсь вообще по жизни, что за пиздец.

Вышла на сельскую дорогу — поле. В поле сидит мужик в траве. Меня мало что удивляло на этом этапе — здрасьте, говорю, объясните, как сюда доехать? Мужик взял трубку и все объяснил. Вспомнила, как Разбега сказала мне, что хоть бога и нет, он нас, таких ебанутых, бережет, так что не переживай.

Загрузилась в тачку к Валерию Иванычу — тот привез меня в поле, дал в руки один из моих кочанов и сказал «верблюду». Я протянула кочан верблюду, стоящему в кустах как оазис, и он открыл огромную пасть, и съел его целиком. Я спросила Валерия Иваныча — можно я останусь у вас пожить? И он сказал — без проблем.

А я почему-то как всегда была уверена — ничего не выйдет.

Валерий Иваныч купил пива. Приехала его жена. Мы пили и болтали о цирке, потому что оба они оказались цирковыми, а я — говорят, уже тоже почти цирковая. По крайней мере, на цирковом сленге говорю хорошо. Мы прикипели друг к другу с котом Дымком. Я опять подумала, какая странная у меня жизнь. Но в этот раз — какая клевая.

Тут жарко — после пива быстро хочется спать. Опять представляю верблюда — теперь он буквально за углом. Наверно, что-то жует. Говорят, реально плюется. Зачем-то в одиночестве рассказывала вслух Дымку, что у нас будет кино. У нас все получится. Почему-то тут нестрашно — а в шапито в этом году было страшно. Это хороший знак? Дымок мурчал. Клевый кот.

Сижу в машине Марины и Лешы, своих старых героев из Джоя, но в новом шапито. Спереди шиншилла Малина, сзади — кролики. Леша закинул мне удлинитель, чтобы я могла заряжаться, но места здесь невероятно мало. Как всегда очень хочется бросить все и оказаться дома в теплой кроватке и одновременно остаться здесь.

Леша сказал директору, что через две недели тот будет думать, что я реквизит. Пока директор не уверен в этом и шугается меня, как и все остальные, но пустил и оказался из Краснодара, а мои бабушка с дедушкой — из Приморско-Ахтарска. Сошлись на кубанском домашнем вине.

В этом году я оказалась в шапито не только с рысями, но и с маленьким медведем Мишей. Миша весь день сидит на цепи на жаре. Сегодня он лапой разодрал арбуз.

Местные жители приносят цирковым просрочку из магазинов, которую едят и животные, и артисты (и я, которая нигде больше не успела поесть). Зачем-то приезжали полицейские. Вроде бы местный алкаш жаловался на музыку и обещал «всех тут расстрелять». В первый день я не полезла снимать ментов, не утвердившись с мнением о себе директора, но это только первый день, а они уже здесь.

Все боятся карантина. Из-за ковида в городах хотят стоять по две недели вместо одной, потому что с 50-процентной занятостью мест иначе совсем не заработать.

Я не знаю, хочу я здесь быть или нет. Весь день меня кидает от усталости и странного разочарования в себе из-за того, что я снова в цирке, а не где-то еще, до непонятного ощущения, что это может стать моим домом, как Джой. Но в этом я совсем не уверена.

Надо сказать, тут все далеко не так гостеприимны, как было там. Еще тут нет трейлеров — только фуры (в них неудобно снимать из-за тесноты).

Алексин очень внезапно засыпает. Просто вдруг улица становится пустой.

В общем, я снова в цирке.
Посмотрим, что будет завтра.

В Колывани мы спорили с другом Лени о страхе. Леня говорила, что она боится высоты, но все равно полетит на параплане, а друг говорил, что если ты летишь, то уже не боишься. Это вызывало у меня ярость, как любая однозначность — для меня страх измеряется исключительно его преодолением. Поэтому мне всегда стыдно, но я предпочитаю не врать — я то еще ссыкло. Я боюсь ос, темноты, лошадей, высоких заборов, болезни, нередко — людей и миллиона других вещей, но это не значит, что я не рискну полететь на параплане, потому что за страхом слишком часто обнаруживается нечто настолько крутое, что ты и представить себе не мог.

Распятость миром — что это такое?
Легкость. Легкость — это то, чему я действительно хотела бы научиться.

Не знаю, откуда во мне взялся страх — мне казалось, что в прошлом году его не было (или не было в таком объеме), но вот на моем телефоне кончилась память, и пришлось чистить его от постаревших фотографий — это всегда так странно, листать парой движений пальцев свой путь — и я нашла свои селфи, которые постоянно делаю, оказываясь в каких-то местах и состояниях и почти никогда не выкладываю (тоже своего рода дневник) — селфи из Русиново, когда я приехала туда и не нашла, что искала и шла единственной дорогой от церкви к автобусу, думая, что я проиграла непонятно кому и чему, но проиграла сильно и навсегда.

Не могу вспомнить сейчас, сколько раз тогда я так "проиграла" и что мне казалось, насколько это было страшно и как вдруг наконец стало иначе. Не помню, потому что сейчас снова боюсь и кажется, что опять навсегда и сильно я проиграю — как будто больше не будет никогда этого чувства, не будет этой близости с людьми, никогда никогда никогда, я что-то потеряла и что-то разучилась. Иногда я думаю, что мне досталась лучшая в мире работа — потому что я могу не считать ее работой, а могу жизнью, которую я выбрала, а иногда думаю, что худшая — потому что если я разучусь ее делать, то я потеряю не работу, а жизнь.

Я суеверна. Зачем это было? Улан-Удэ успел отметиться в моей памяти отказом местного цирка, бомжом Серегой, который присел ко мне со словами "мне так хуево", а я ответила "мне тоже, ты знаешь", и мы признали, что обоим несладко — ему от похмелья, мне от первого провала. Серега хотел хотя бы 10 рублей, я — понять, что делать дальше. Серега пришел к выводу, что его ситуация проще. Ясность пути вообще чаще всего делает его легче. Серега пойдет дальше и соберет денег на бутылку. Я пойду дальше — куда?

В пять утра выяснилось, что такси ночью в Улан-Удэ почти не работают. Хозяин хостела уснул, закрыв за мной дверь, на улице не было ни машин, ни людей, я смотрела на мигающую точку поиска в убере и гуглила местные неотвечающие номера, думая, блять, проебываться в близости от Москвы, конечно, было гораздо проще. По сути я делаю то же самое, что в том году — куда-то еду, не получается, еду куда-то еще. Но я сама себе захотела увеличить масштаб работы, раздвинуть границы, а границы потребовали времени, денег и большего отсутствия страха. Потом ко мне внезапно подъехал из пустоты местный водитель Андрей, продиктовал мне номер действующего такси и сказал, что он тачки из Москвы в Бурятию перегонял, так что "и тебя перегнать сможем".

Было бы проще бояться потеряться, не заночевать где-то, оказаться в незнакомом городе — все это можно решить. Когда я разбираю свой страх на части, я понимаю, что постоянно боюсь проебаться, не доказать, что я режиссер, не состояться, разочаровать себя и других. В итоге я раздуваюсь, как шар, я тороплюсь так сильно и неясно куда, что даже не вижу Байкал, находясь в трех часах езды от него, не успеваю радоваться своим же успехам, недостаточно смотрю на звезды, когда мир дает мне такую возможность.

Я люблю слова Расторгуева о режиссуре и перечитываю их каждый раз, когда начинаю дрейфить. "Замах. Слух. Вера в чудо. Глагольность. Ярость. Умение терпеть. Наивность. Звериное чутье. Кошачесть. Маятник. Доверие себе. Многоликость. Бульдожья хватка. Нежность. Жар. Жажда жизни. Безумие. Умение не мешать. Распятость миром. Легкость. Везучесть. Коварство. Горе. Дар."

Замах. Это хорошо, что я увеличиваю масштаб. Масштаб в расстоянии дает мне и масштаб формы. Это может быть не один цирк. Это может быть не один шапито. Это может быть много разных героев. Много новелл, много миров. Если смотреть на это так, мне становится интересно. Если смотреть на это, как на повтор, мне не хочется это делать.

Мы встали в пять утра, чтобы успеть дойти по спящей деревне до автобусной остановки — по пути спали коровы, и я думала, как приятно иметь способность лечь и уснуть вот так на земле, где захочешь, потом проснуться и есть траву, на которой спал.

Приехала маленькая маршрутка, я попрощалась с Леней и уехала непонятно куда, куда ехать ужасно долго. Мои колени заболели через три часа от того, что им не хватало места в тесном автомобиле, но я поймала себя в очередной раз на мысли, что в этом плане я уже знаю себя неплохо — в самый ужасный недосып, посыпанный усталостью от тяжелого рюкзака и просто от долгого пути я чувствую себя в дороге лучше, чем остановившись. Вопрос только в том, правильно ли я иду.

Мне нравились горы и нравилась жизнь Колывани. Мне хотелось остаться, задержаться с отдельными людьми, хотелось купаться в горной реке и играть с псом Чапаем. Я подумала и испугалась мысли, что мне может быть больше не интересен цирк. Что я тогда сниму? Нельзя подходить к куполу с такой мыслью — тогда все точно провалится.

Опять обгорели плечи — в большом старом автомобиле, который вез меня из Барнаула в Новосибирск. Я старалась не спать — слышала, что лучше не спать на переднем сидении, чтобы не провоцировать на то же водителя. Смотрела на поля и большое небо, которого нет в Москве. Через шесть часов у меня самолет в Улан-Удэ. Не знаю, почему туда, и надеюсь, что это заставит все вокруг стать интересным — как это было в прошлом году.

Слабо верится, что я действительно наконец так далеко от Москвы — и везде почему-то находятся друзья. В Колывани была Леня, в Барнауле я встретила однокурсницу из Вышки, в Улан-Удэ — однокурсник-разбежкинец. Мне нравится быть в одиночестве, особенно когда я не дома, но приятно понимать, что везде все равно кто-то есть. Как будто личная карта становится шире.

Планирую приехать и ходить вокруг огромного купола (вроде как там даже стоит большой надувной золотой дракон) и зайти внутрь только тогда, когда станет действительно ясно, что я хочу.

Будет, конечно, очень смешно, если мне просто откажут.
Но тут уж никто не властен. Полечу куда-то еще.

Дожила до дня, когда мне задали сразу два любимых вопроса режиссера:
1) Для чего вы сняли этот фильм?
2) Для кого вы сняли этот фильм?
И к сожалению, даже записали ответы на видео. А я так разнервничалась, что моя память вытеснила мои собственные ответы. Помню, что сначала сказала — "для себя", но по тишине стало ясно, что этого мало, и я пыталась найти что-то другое — для героев? Для зрителей? Все, что сказала, было каким-то бредом. Ни для чего и не для кого. Кайфанула. Чтобы поменять свою жизнь. "Джой" вполне себе эгоистичное кино про то, как я клево провела прошлое лето. Не знаю, может так и отвечать в следующий раз? Я не могу выдавить из себя глубокий смысл. Вообще лучше бы у меня все спрашивали письменно, каждый раз понимаю, что я так себе медийная личность. От слов "смотрите в камеру" сразу помираю.

Я могу ответить, как я нашла кино. Могу сказать, чему оно меня научило. Могу рассказать забавные штуки. Но для чего, для кого все это — не знаю. Я думаю, что это чудо и большая радость, что то, что ты делаешь для себя вдруг нравится кому-то еще, и это собственно все.
Я знаю, что "Джой" меня резко встряхнул и вытянул из клетки, которую я сама себе строила до этого, позволил мне быть собой, позволил мне не бояться, смеяться, меньше думать о завтрашнем, чем о сегодняшнем. Я знаю, что фильм о девочках делает меня наоборот, обратно, более спокойной по отношению к жизни. Более бережной к тем, кого я люблю. Наверно, более взрослой. Получается, его я тоже снимаю для себя? Наверно, так.

Наверно, есть хорошие ответы на эти вопросы, если фильм помогает спасти кого-то, если он про угнетение, про политику? Чтобы увидели, узнали, рассказали. А фильм про цирк? Фильм про детей? Да ни для чего и не для кого. Для того, чтобы люди вместе со мной радовались тому, что жизнь иногда закручивает удивительные спирали и сама себе придает форму.

Но это все, конечно, я просто успокаиваю себя после ужасно тупых ответов.
С другой стороны, наверно, все переживают что-то подобное — могла бы и догадаться, о чем меня спросят, но как-то не подготовилась. Подумала, ну это же мой фильм, что я там могу не ответить?)

Чувствую себя немного рассеянно. Я вроде как приняла решение уехать на Алтай к Лене на несколько дней и прожить их чисто для себя, а потом браться за новый поиск, и жизнь как обычно подкидывает мне причин задержаться в Москве и разгрести дела, отодвинув в сторону все свои планы, не связанные с работой.
Но я думаю, что я делаю так в ста случаях из ста, поэтому надо обязательно забить и сделать по-другому.
Просто по приколу) А там посмотрим.

Странная штука — я была уверена, что после такого большого перерыва с девочками все придется начинать заново, а почему-то вышло совсем иначе.

В январе я была очень нервная и постоянно уставшая, я очень хотела быстро доказать себе, что я сниму что-то еще (экстремально быстро). Меня раздражало, что я не могу быстро найти контакт, что я не вполне въезжаю в историю и что-то вроде того, что "нет приключений". После "Джоя" вообще сложно попробовать снять что-то довольно спокойное — я привыкла к тому, что убежала рысь, все разосрались, упал шатер, надо бежать и уже пора переезжать и тд. А тут я попала в очень домашний и спокойный мир, в котором меня по сути больше всего интересует то, что говорят дети. Мне не хватало одержимости, которая была в цирке. Мне и сейчас ее не хватает — наверно, я всегда буду искать это чувство во время съемок.

Потенциально длинная дистанция меня пугала — пугает и сейчас. Девочки сегодня спрашивали, сколько мы будем снимать — я навскидку прикинула, что в 18, наверно, они уже повзрослеют, и сказала типа три года. Они стали считать, путаясь, кому сколько будет, а я тем временем даже слишком быстро прикинула, что и мне уже будет почти 28 — а мне и в 25 то кажется, что я страшно опаздываю по времени (не знаю куда, если меня об этом спросить — видимо, на поезд успеха).

И еще в январе это было во многом основано на том, что я хотела снять принципиально другое. В общем, я поставила цель, и эта цель меня раздражала, потому что сложно давалась. Поэтому когда быстро кончились деньги на диски (еще один минус снимать второй фильм сразу за первым), я ушла в закат со словами, что вернусь, когда сейчас вот подзаработаю.

Ну и случилась пандемия.

Прошло почти полгода, и я вернулась к ним с огромным облегчением и желанием снимать — хотя ничего не поменялось. Я по-прежнему не понимаю толком историю, сколько это продлится и тд, но я просто прикидываю в голове, что мне интересно, может быть, собрать что-то странное из сцен их жизни в течение какого-то количества лет. Из игр в прятки и нежелания ехать в лагерь — сейчас. Из чего-то более сложного — потом. Не знаю. Я искренне надеюсь, что в какой-то момент меня осенит хотя бы примерная структура. Но сейчас наверно действительно рано.

В общем, между нами внезапно с первого нового дня не возникало больше никакого напряжения. Они меня ждут, а я хочу ехать к ним. Кира пробует перейти со мной на ты. Аня говорит "жалко", когда я еду домой. Это меня задевает — и я радусь, что это что-то, наверно, настоящее с моей стороны. Я думаю об этом.

Это немного вылечило меня относительно всего остального — напряженное ожидание ответа от разных инстанций по разным проектам само по себе ужасно выматывает, особенно если внимательно изучаешь взглядом обои целыми днями. Дни с девочками делают это ожидание гораздо более выносимым.

Жалею только о том, что могла упустить, пока меня не было.
Но видимо, все-таки всему свое время.