Больше всего в цирке мне нравятся акробаты и эквилибристы — я почти не снимаю их, но много наблюдаю за ними за кадром. Мне нравится умение стоять на странных, неудобных, раскачивающихся штуках, еще и что-то держать на голове и жонглировать одновременно. Мне кажется, это требует ровно такой стальной сосредоточенности на том, что ты делаешь, которая необходима режиссеру. Большой проект — это как много таких раскачивающихся штук, на которых мне надо как-то удержаться, а я могу быть сосредоточена только на одной истории в один конкретный момент — и при этом должна думать, как она работает на общую концепцию.

Вообще цирковые — совершенно завораживающие люди, я каждый раз думаю, что они меня окончательно достали в любом своем виде и каждый раз они меня удивляют. Мне нравится их образ жизни, их взгляды на мир, их непривязанность почти ни к чему вплоть до пожилого возраста. В какой-то момент в России цирковые сами про себя поняли, что в пожилом возрасте они одиноки без манежа и сами себе стали устраивать ежегодные вечеринки, где можно увидеть человека за 60, стоящего на голове. И даже когда они несчастны — это чаще всего ярко. Может быть, только сейчас мне нравится эта яркость, но в ней все-таки есть что-то очень привлекательное.

При этом они чаще всего бедны настолько, что еле сводят концы с концами (если не брать каких-нибудь Запашных, но это уже не совсем цирк). Настоящий цирк — это про праздник бедных для других бедных. И в этом его красота. Еще они всегда мечтают — это мне тоже ужасно нравится.

Еще они постоянно цепляют нужных людей по пути — или эти люди приходят сами. Я смотрю на Никиту и вижу, что он цирковой, хотя он обычный мальчик из Белгорода, на которого из ниоткуда свалились верблюд с ослом. Странное было совпадение — несколько лет назад Никита с родителями жил в Подмосковье, и к ним приехало шапито «Джой». То самое шапито, которое я снимала, из десятков, катающихся по этой области.

Мне тяжело расставаться с героями — обычно я сбегаю от них, не попрощавшись и каждый раз этого стыжусь. Я сильно привязываюсь, и герои в ответ нередко привязываются ко мне. В итоге мне звонят раз в пару недель шапитмейстер из Джоя, клоун из Джоя, клоун из Тулы, пишут Марина и Леша, теперь — Никита. И за Никиту болит больше всего — в последний раз я ужасно злилась на него, потому что он не хотел жить своей жизнью, хотел просто тусить со мной, а мне нечего было снимать. И потом я вернулась в Москву и поняла, что ему пиздец одиноко — и я знаю, как это. И обещала вернуться на его день рождения. Прошло еще несколько дней, и я подумала, вот прикол, в моей жизни был верблюд Чирчик. Могла ли я предположить такое года три назад?

Сегодня премьера Джоя — мне довольно грустно, что из-за ковида она пройдет онлайн. Но тем не менее — клоуны в шоке, не могут понять, что они будут делать на большом экране в Лейпциге, и я смеюсь каждый раз, когда Валера по телефону пытается это осознать. Хорошо, что это было — хорошо, что это осталось.