Носик Жив

Два фундаментализма, один фьорд

Поймал в тель-авивской синематеке каннскую Пальму этого года, «Фьорд» Кристиана Мунджиу, и первое, что обязан сообщить: Себастиан Стэн, тот самый Зимний Солдат с металлической рукой, играет тут румынского евангелиста, который перевёз семью из Бухареста в норвежскую деревню. Играет так, что про руку вспоминаешь один раз, на титрах, и делается стыдно. Гран-при в тот же вечер увезли Звягинцеву за «Минотавра», так что год выдался на редкость уютный для любителей разглядывать человека под лампой.

Сюжет пересказывать нечего, он весь в первой сцене: норвежская опека забирает у супругов детей, заподозрив, что их бьют. Дальше два часа безупречно вежливого кошмара, где все участники корректны, все спасают ребёнка и каждый абсолютно прав внутри собственной конструкции. Мунджиу обозвал это «левым фундаментализмом», в Каннах такие слова произносят примерно никогда, слегка поперхнулись, но ветку всё-таки вручили. И правильно сделали.

Отдельно хороша арифметика. Девятнадцать лет назад тот же режиссёр взял ту же ветку за «4 месяца, 3 недели и 2 дня», где государство Чаушеску лезло женщине между ног с уголовным кодексом в руке. Теперь государство лезет в ту же самую семью с папкой, психологом и брошюрой о правах ребёнка. Оптику перевернули, человек на столе остался прежний: похоже, Мунджиу просто обошёл дом и заглянул в другое окно.

Зритель я, прямо скажем, негодный, поскольку иудей, соблюдающий кашрут и куривший по субботам, не снимая кипы, и по части внутренних противоречий у меня учёная степень. По идее мне полагалось болеть за светскую Норвегию обеими руками. А болеешь по очереди за всех, что, подозреваю, и было задумано.

Предвкушаю 29 октября, российскую премьеру. Кино, в котором Гейропа отнимает детей у верующих, получит прокатное удостоверение раньше, чем на печати высохнет краска, и Соловьёв пустит нарезку как хронику. Пусть пускает. В нарезку, боюсь, не влезет вторая половина, та, где люди, твёрдо исполняющие волю Божью, берутся за ремень. Мунджиу снял ровно про то, что обе моральные уверенности бьют одинаково больно, и предъявлять эту штуку можно исключительно целиком.

Вердикт: лучшее, что я видел в этом году, и единственный фильм, после которого захотелось позвонить сыну и уточнить, не травмировал ли я его в раннем детстве. Не дозвонился. Лёве восемнадцать, у него своя жизнь и, судя по всему, свои фьорды.

Занятое число

Двадцать лет, и седьмое октября тянет за собой уже три разные вещи сразу, причём порядок, в котором они приходят, год от года меняется не в мою пользу.

Первым почему-то всплывает не лицо, не строчка из репортажа и даже не подъезд на Лесной, а то, что она ехала в лифте с покупками. Человек возвращался домой с продуктами, и это единственная деталь, которую за двадцать лет из меня ничем не вытравило.

Вторым приходит то, что я написал через несколько дней, когда Путин в Дрездене объяснил, что своей смертью Политковская нанесла власти больше ущерба, чем своими публикациями: радует, что по вопросу «кому мешала Анна Политковская», у меня с президентом РФ разногласий нет. Я тогда считал этот ход остроумным, да он таким и был, пожалуй; сегодня перечитываю и вижу просто констатацию, которую с тех пор никто не опроверг.

Третьим — арифметика. В 2014-м Мосгорсуд дал Гайтукаеву и Махмудову пожизненное, Хаджикурбанову двадцать лет, и в приговоре, который занимает много страниц, нет ровно одного слова: заказчик. А в 2023-м Хаджикурбанов, не отсидев и половины срока, подписал контракт, съездил на войну и вышел по помилованию, то есть государство, не сумевшее за двадцать лет назвать человека, оплатившего это убийство, успело за девять лет простить человека, который его организовывал. Так срок, казавшийся большим, оказался конвертируем.

И вот тут начинается то, ради чего я, собственно, сел писать. Помнить убийство сложно не потому, что забываешь, а потому что число в календаре нынче приходится делить. С 2023 года седьмое октября — это ещё и кибуц Беэри, музыкальный фестиваль в пустыне и 1200 убитых за одно утро, и у меня нет никакого способа расположить эти две памяти в правильной иерархии, да и желания нет, потому что иерархия тут занятие людоедское. Просто замечаю, что обе даты тянут меня в разные стороны, и что личная годовщина проигрывает исторической примерно всегда, как мелкий иск проигрывает крупному.

А ещё седьмого октября день рождения у человека, которому подарили тот самый труп в лифте. Совпадение, конечно; из таких совпадений, если долго смотреть, складывается ощущение, что календарь ведёт себя неприлично.

В этом году я, пожалуй, просто перечитаю её чеченские репортажи. Они, в отличие от приговора, никуда не делись.

Полдень, XXII век, по четвергам

Первого октября Okko выложил «Полдень», шесть серий по мотивам «Жука в муравейнике», дальше по одной каждый четверг, весь октябрь. Повесть напечатана в 1979 году, переведена на девятнадцать языков, и за без малого полвека её не тронул никто, хотя соседние вещи Стругацких разобрали по косточкам: Тарковский взял «Пикник», Сокуров «За миллиард лет», Герман четверть века мучил дона Румату, Бондарчук отправил в прокат Максима Каммерера. А «Жука» обходили стороной.

Я читал его школьником, кусками, и не понял примерно ничего, кроме того, что мне очень страшно и что боюсь я почему-то не того, кого ищут.

Первым делом на экране появляется честный дисклеймер: вдохновлялись, но сюжету не следуем. Спасибо и на том, потому что обычно врут ровно наоборот. Колокольников с Матвеевым затевают крепкую игру в кошки-мышки, и играют её в полную силу, с азартом людей, которым дали хороший материал.

Теперь о том, что меня печалит. В разборе Т-Ж указано на главное расхождение, и указано верно: Абалкина тут сделали по-настоящему опасным, он угрожает, бьёт, убивает, чего в повести нет и близко. У Стругацких подозреваемый неудобен, дик, обижен на весь белый свет, но не страшен ни секунды. Страшно было другое: как его ищут. Угрозу производила не кровь неизвестного происхождения, а контора, которая эту угрозу на всякий случай допустила.

Вот тут и начинается самое интересное. В семьдесят девятом про контору внутри прекрасного мира можно было только шептать, да и шептали скорее интонацией, полунамёком, зазором между благородным Экселенцем и тем, что он делает. Сериал этот шёпот слышит и переводит в прямую речь, и, пожалуй, иначе сегодня нельзя: поколение, выросшее на триллерах, беспредметному ужасу не поверит, ему подавай зубы и когти.

Но удивило меня не это, а быт. Мир, где люди друг другу не враги, где разговаривают спокойно и умно, где никто не острит через слово, сыгран без ухмылки и без стыда за материал. Снять утопию так, чтобы её обитатели не выглядели идиотами, труднее любой графики.

Надо, кстати, спросить у Лёвы, добрался ли он когда-нибудь до Стругацких. Подозреваю, что нет.

Буду ждать четверга.

Индексация мыслепреступления

Правительство внесло в Думу пакет поправок в КоАП: двадцать девять статей, штрафы в среднем вдвое, мотивировка в пояснительной записке — действующие суммы «не отвечают экономической ситуации» и не мотивируют граждан соблюдать закон. Инфляцию, стало быть, в Белом доме официально признали, но строго в той её части, где платим мы.

Вдвое — это про курение в подъезде, распитие на лавочке и мелкое хулиганство, по которым в стране выписывается до миллиона протоколов в год. Самое интересное, как обычно, спрятано в середине списка. Статья 20.29, производство и распространение экстремистских материалов, дорожает для физлица с нынешних 1–3 тысяч до 50–100 тысяч рублей. Рост в тридцать три раза. Это уже не индексация, это переоценка товара, причём товар — ваш репост.

В 2012 году я распространял картину Савко из цикла «Путешествие Микки Мауса по истории искусства», которую Калужский облсуд признал экстремистской. Тариф за такое удовольствие был тогда три тысячи рублей с конфискацией компьютера, и уже это выглядело дичью.

Теперь о главном. Сто тысяч — санкция уголовного калибра, а взимается она в жанре, где нет ни следствия, ни прений, ни состязательности: мировой судья, двенадцать минут, постановление по делу об административном правонарушении, обжалование туда же, откуда оно вышло. Мне в октябре 2016-го за пост дали 500 тысяч по 282-й, снизили до 300, но перед этим был год следствия, экспертизы, защита и право на последнее слово. А тут сопоставимые деньги снимают с человека за картинку в ленте по процедуре, блядь, парковочного штрафа.

Денежная сторона тоже красива. По подсчётам «Ъ», пять самых народных статей дадут казне до 4,4 миллиарда в год, а в целом правительство рассчитывает на 5,2 миллиарда. Деньги эти появятся ровно в том случае, если граждане продолжат курить, выпивать, собираться без уведомления и постить что не велено. Бюджет свёрстан в расчёте на то, что мы не испугаемся.

Дверь запирается изнутри

Борт Flydubai FZ1073, Дубай—Тель-Авив, выдал диспетчерам сначала 7700, потом 7500. Для тех, кто не проводит жизнь на flightradar: первый код означает «у нас беда», второй означает «нас захватывают». Между этими двумя сообщениями машина провалилась на 17.000 футов за две минуты и снова набрала высоту, что на приборном языке читается однозначно: за штурвал дрались. Сели в саудовском Табуке. На борту около 180 человек, примерно сотня из них израильтяне. Второй пилот, гражданин Омана, по израильской версии ударил ножом командира, а скрутили его экипаж с пассажирами, голыми руками. Хроника у Euronews, израильские подробности.

Четверть века вся мировая авиабезопасность строилась вокруг одной простой мысли: не пустить дурного человека в кабину. Нас разували, отбирали маникюрные ножницы и минералку, поставили бронированную дверь с кодовым замком. И замок работает безупречно, в том числе в тот прекрасный момент, когда дурной человек уже сидит в правом кресле. Тогда дверь перестаёт отделять кабину от салона и начинает отделять беду от помощи. Пассажиры Germanwings в марте 2015-го слушали, как командир восемь минут ломится в собственную кабину, пока Любиц вёл их в скалу.

Спасло в итоге ровно то, что не проходит никакой сертификации: люди, полезшие в кабину.

Насчёт мотива я бы не торопился. Израиль говорит «теракт», Flydubai аккуратно сообщает, что причины подлежат расследованию, в сетях уже гуляет версия личной неприязни. По моему давнему медицинскому опыту, самые чудовищные вещи, которые творили пилоты за последние тридцать лет, чаще оказывались диагнозом, чем идеологией. Но когда в салоне сто израильтян и точка назначения Бен-Гурион, начинать полагается с версии теракта, а историю болезни читать вторым номером. Это не паранойя, это арифметика.

Самое же поразительное в этом сюжете вообще не нож. Самое поразительное слово тут — Табук. Саудовская полоса принимает аварийный борт с сотней израильтян, Flydubai спокойно гонит туда пустой самолёт за пассажирами, и никто не устраивает из этого спектакля. Пятнадцать лет назад такой сценарий сочли бы завязкой плохого триллера.

Нормализация отношений проверяется не подписями и не рукопожатиями под фотовспышки, а тем, чья полоса примет тебя с кодом 7500 на транспондере.

Политология в крупном размере

Перовский суд отправил в СИЗО Александра Кынева: сбыт наркотиков в крупном размере, до двадцати лет. Вину не признал. Moscow Times подмечает занятную последовательность событий: вещества обнаружились вскоре после того, как политолог объяснил публике, что рекордный результат «Единой России» выйдет этой самой России боком.

Человек четверть века объяснял стране разницу между методом Империали и методом Д'Ондта, разбирал по районам явку и переписанные протоколы, и вдруг, на шестом десятке, обернулся крупнооптовым наркобарыгой. Александр, считать надо было потише.

Но интересна тут не наглость, наглость давно в порядке вещей. Интересна экономия. Когда меня судили по 282-й, следователю приходилось мой пост хотя бы прочесть: назначить лингвистическую экспертизу, найти в тексте «признаки возбуждения», составить бумагу, в которой моя мысль хоть как-то пересказана. Унизительная, дурацкая, но всё-таки работа с содержанием. Двести двадцать восьмая не требует читать вообще ничего. Ни строчки. Специалист по региональным выборам и специалист по чему угодно другому попадают в неё абсолютно одинаково, потому что предмет дела не в голове фигуранта, а в кармане куртки.

Политическая статья производит мученика, наркотическая — производит барыгу. И вот тут главный фокус: подбросив пакетик, система сообщает, что ей больше не нужно ваше молчание. Ей нужно, чтобы вас было стыдно защищать.

Семь лет назад, когда пакетик нашли у Голунова, три газеты вышли с одинаковой первой полосой, и через пять дней его отпустили. Половина тех редакций сегодня работает из Риги, Берлина и Тбилиси.

Голоса в этой стране считают на глазок. Граммы — с точностью до десятой.

Думный срок

Елисейский дворец пересказал журналистам Le Figaro то, что услышал от Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера: русские будут готовы к переговорам после выборов в Государственную думу. Французам порекомендовано готовиться к «новому началу переговоров», и оборот хорош сам по себе, потому что новых начал за четыре года накопилось примерно столько же, сколько красных линий.

Выборы состоялись 18, 19 и 20 сентября. «Единая Россия» получила конституционное большинство, о чём было известно до, во время и, подозреваю, задолго до печати бюллетеней. На дворе конец сентября: Лавров ещё в начале месяца публично оставил французскую версию «на совести Елисейского дворца», а посланники Трампа тем временем встречаются с украинцами на полях Генассамблеи и снова готовятся начать сначала.

И вот это уже не дипломатия, а диагноз. Уиткофф риелтор, Кушнер зять, оба люди сделки, и им нужна дата в календаре, после которой контрагент освободится. Дату им любезно назвали, и они её записали, потому что в Кремле им врут ровно теми словами, которые они готовы услышать. Взрослые люди с допуском к секретным материалам всерьёз объясняют союзникам, что война идёт до сентября, потому что у Путина электоральный цикл. В системе, где представительный орган не решает ни хуя, ссылка на выборы — это самое учтивое из возможных «отвали», и великие переговорщики принимают его за дорожную карту.

Календарь между тем бесконечен. После думских будут муниципальные, потом отопительный сезон, потом посевная, потом президентские тридцатого года, и всякий раз мир наступит непременно после ближайшей даты, до которой надо ещё немножко пострелять. Это не наивность и не некомпетентность: это работа на стороне заказчика, в которую американскую администрацию впрягли без уступок и даже без чаевых.

Квитанция на кляп

X научилась сообщать пользователю, что его пост придушили не по собственной инициативе, а по требованию государства, и даже называть страну-заказчика. Инструмент называется Under the Hood, работает с августа, а теперь дорос до персонального уровня: раньше такое публиковалось только в сводных отчётах, где ты одна тысячная строки в графе «withheld in Turkey», а сегодня можно узнать про свой конкретный твит. Вот подробности.

Дальше начинается смешное. Данные выдаются в виде JSON-файла, который надо скачать в настройках и открыть чем-то, что умеет его читать, так что уведомление о том, что тебя заткнули, оформлено как отчётность для бухгалтерии. И есть порог: не меньше десяти постов в месяц. Логика железная, кто мало пишет, того мало и цензурируют, чего ему объяснять.

При всём этом штука важная. Двадцать лет теневой бан был предметом паранойи: тебя не видно, охват просел, а причину ты придумываешь сам, от алгоритма до ретроградного Меркурия. Государственное требование ограничить речь всегда работало анонимно, и эта анонимность входила в стоимость услуги: заткнули, а заказчик остался за кадром. Теперь у кляпа появляется адрес и дата.

И дело вовсе не в том, добрый ли Маск (он не добрый), а в том, что возникает единица учёта. Из сводного отчёта платформы не построишь ничего, кроме заголовка «запросы выросли на 15%». Из миллиона персональных JSON-ов собирается карта: какая страна, по какому закону, против каких тем, в какие недели. Это материал для суда, для исследования, для жалобы в Страсбург, куда я в своё время ходил по 282-й. Цензура, которую можно посчитать, перестаёт быть погодой и становится статьёй с фамилией.

Любопытно только, чего в этой статистике не будет. Государства, которые не просят ограничить отдельный пост, а выключают платформу целиком, в отчёт не попадают: Роскомнадзору незачем ничего запрашивать, у него рубильник. Самая честная строчка в будущей карте цензуры — это пустое место.

Не тем мёртвым

На Лидо, в программе Orizzonti, приз за лучшую женскую роль получила иранская актриса Лалех Марзбан, за «Falling House». Со сцены она сказала на фарси примерно следующее: посвящаю награду женщинам моей страны, которые заплатили самую высокую цену за самые маленькие свободы. И добавила, что дни у нас сейчас тяжелейшие, но надежду терять нельзя.

Ни имени вождя, ни слова про режим, ни единого политического требования. Тридцать секунд сочувствия к соотечественницам на родном языке. Этого хватило, чтобы государственные СМИ Исламской республики объявили её изменницей: канал, аффилированный с Басиджем, то есть с профессионалами по воспитанию женщин на улице, выкатил обвинение в предательстве Ирана, а коллеги предложили министерству культуры просто не пускать актрису обратно. Гуманизм в чистом виде: не сажать, а отнять страну.

Но самую честную формулировку выдала актриса Жила Садеги с государственного IRIB. Её претензия не в том, что Марзбан сказала лишнее, а в том, что она посвятила награду не тем: надо было, мол, помянуть детей, погибших под американскими бомбами. Читайте медленно, это и есть вся конструкция. Горевать можно, но по утверждённому списку. Скорбь распределяется сверху, как мука по карточкам, и если ты оплакал неправильного покойника, ты уже не гражданин, а агент.

Изобретение, разумеется, не иранское. У нас ровно та же бухгалтерия, только без чадры: помянул не ту дату, вспомнил не ту могилу, и ты дискредитировал. Реестр разрешённых мертвецов не публикуется, но каждый его как-то чувствует спиной.

Самая маленькая свобода, за которую в этих широтах платят самую высокую цену, это право самому решать, кого тебе жалко.

Экстерриториальное ухо

Против Ивана Алексеева, известного всей стране как Noize MC, возбуждено уголовное дело по части второй статьи 205.2, публичное оправдание терроризма, до семи лет колонии.

По версии следствия, музыкант, находясь за пределами России, во время концертов оправдывал террористическую идеологию и выражал положительное отношение к организации, признанной в РФ террористической. Какой именно организации, не сообщается. Что конкретно было сказано, не цитируется. То есть предмета в обвинении нет вовсе, есть одна голая квалификация, к которой при желании можно пришить любую реплику между песнями, включая «спасибо, Вильнюс, вы сегодня прекрасны».

Но занятнее тут не состав, а география. Гражданин за границей, сцена за границей, зал за границей, и публика в зале состоит по преимуществу из людей, уехавших из той же страны, что и артист. А дело заводят в Москве. Это, если отжать канцелярит, заявка на то, что русский язык сам по себе является подведомственной территорией: где бы вы на нём ни произносили слова, у ведомства найдётся ухо, папка и статья. Раньше для этого требовались резидентура, кассета и дипломатическая сумка, теперь хватает ролика с телефона из третьего ряда.

Шкала при этом занятно оцифрована. В 2010-м Алексеев получил десять суток за выпад со сцены в адрес милиционеров. Шестнадцать лет спустя за выпад со сцены полагается до семи лет. Следите за динамикой, она линейная и вполне поддаётся экстраполяции.

Мне в своё время вменяли мой собственный текст, буква в букву, и спорить можно было по буквам, чем я и занимался, вины не признав и никуда не уехав. Здесь спорить не с чем физически: нет ни одной фразы, которую защита могла бы разобрать.

Так предъявите цитату. Дату, минуту, стенограмму. Пока её нет, судить не о чем, разве что о ведомстве, которому для семи лет хватило пересказа.

Двадцать четыре голоса под фильтром

В Венеции показали NAZA — Юваль Абрахам, тот самый, что получал Оскар за «No Other Land», и Рейчел Шор собрали в кадре два с лишним десятка израильских военных и разведчиков, которые рассказывают, как выбираются цели и как по ним бьют, зная, кто в доме. Слушали, как человек говорит с женой и детьми, а потом обрушивали на этот разговор перекрытия.

Только фактура тут, простите, не новость. Всё это по частям публиковалось с 2023-го, в +972, в Guardian, и американские редакции инсайдеров уже цитировали. Новость в другом: у говорящих искажены голоса и подправлены лица. Двадцать четыре гражданина Государства Израиль рассказывают о своей собственной работе на своё собственное государство, спрятавшись за цифровой фильтр.

И боятся они, что интересно, вовсе не ХАМАСа. Боятся ведомства, следствия, начальства, соседей по подъезду и той весёлой публики, которая объяснит им, что предатель — не тот, кто бомбит дом с детьми, а тот, кто про это рассказал. Страна, где офицер может говорить о своей службе только через синтезатор речи, уже сообщила о себе довольно много, причём без всякого фестиваля.

Дальше будет ровно то, что вы думаете: фильм поедет в Нью-Йорк и по всем залам, где Израиль виноват по умолчанию и двадцати четырёх свидетелей не требуется, хватает одного лозунга. Мне это тоже не нравится. Но показания не превращаются в ложь от того, что им обрадовалась сволочь, и у меня к моей стране счёт не за кино, а за то, что кино приходится снимать вместо расследования. Государство, которое когда-то сумело посадить собственного премьер-министра, обязано уметь допросить собственного майора. Иначе вместо процедуры остаётся кинопремия, а это худший из всех возможных способов её добить.

Так что жду я не Золотого льва. Жду дня, когда эти двадцать четыре придут давать показания своим голосом и под своей фамилией.

Заказное без адресата

В молдавском небе завёлся русский дрон, Кишинёв на время закрыл воздушное пространство, и борт Зеленского, летевшего в Осло, задержали с вылетом. Премьер Норвегии Стёре сказал, что самолёт чуть не столкнулся с дроном при взлёте, молдаване поправили аккуратнее: угроза была, столкновения не было.

И вот тут вся разница между двумя способами читать одну и ту же историю. Версия про покушение соблазнительна, потому что предполагает замысел: кто-то сидел, целился, рассчитывал траекторию. Версия скучная и, на мой вкус, куда более верная: никто в этот борт не целился. Просто в европейском воздухе теперь висит столько дешёвых железок, что часть их регулярно промахивается мимо собственной страны назначения. Этот, судя по маршруту, зашёл через натовскую Румынию. Никакой стратегии. Безалаберность на потоке.

Отдельно прекрасно, что за все годы войны с лично Зеленским Российская Федерация сумела сделать ровно одно: сдвинуть ему расписание.

Но привыкать к этому как к бытовой погрешности не советую: отходы русского производства теперь принимает вся Европа, безвозмездно и без права отказаться от посылки.

Индульгенция для Пушкина

Минцифры, как выяснил «Ъ», обсуждает с Минюстом, МВД и администрацией президента, каким бы юридическим способом легализовать книги, изданные до того, как их издателей и спонсоров объявили нежелательными. Потому что иначе муниципальным библиотекам придётся вынести из фондов от половины до семидесяти процентов всего, что там стоит.

В девяностые за русскую классику, за краеведение, за учебники по физике и астрономии платили Фонд Сороса, WWF, Йель, Беркли и Стэнфорд, поскольку у отечественного бюджета на эти цели не было ни копейки, а у библиотек не было и бюджета. Тридцать лет спустя выяснилось, что тем самым они изготовили не книжки, а вещественные доказательства.

Тут ведь прекрасно даже не лицемерие, а юридическая механика. Закон обратной силы не имеет — это правило старше не только Российской Федерации, но и христианства. А у нас имеет: том, законно напечатанный в 1994 году, задним числом становится уликой, потому что спустя двадцать лет чиновник поставил галочку напротив фамилии благотворителя. И вместо того чтобы признать норму негодной и вычистить её целиком, изобретают ручную индульгенцию: этот Лермонтов пусть постоит, а тот полежит в спецхране до особого распоряжения.

При этом никакого перечня разрешённого Лермонтова нет и не будет. Есть библиотекарь в райцентре с зарплатой в двадцать тысяч, который должен самостоятельно изучить выходные данные каждой единицы хранения и угадать, за что ему завтра прилетит. Он, разумеется, вынесет. За вынесенную книгу ещё никого не посадили, а за оставленную — запросто.

Источник в администрации сообщает, что готового решения пока нет. Оно и не требуется: страх работает быстрее любого межведомственного согласования.

Фиксация

Дмитрий Песков сообщил, что трёхсторонний саммит Путина, Трампа и Зеленского возможен, но исключительно для фиксации договорённостей: урегулирование, по его словам, состоит из огромного количества деталей и никакой «примитивной сделкой» быть не может.

Переведём с пескового на русский. Встреча на высшем уровне возможна тогда, когда обо всём уже договорились без неё. То есть саммит нужен не для переговоров, а для церемонии подписания заранее согласованного текста, которого не существует. Условие сформулировано так, что выполнить его нельзя в принципе, потому что если бы такой текст появился, то и встреча трёх президентов была бы уже не нужна. Изящная конструкция: публичная готовность к саммиту, из которой прямо следует, что саммита не будет.

Отдельно хорош камешек про «непримитивную сделку», адресованный человеку, который всю жизнь торгует репутацией мастера сделок и написал об этом книжку. В августе 2025-го Трамп объявлял, что подготовка трёхсторонней встречи началась и займёт недели две. С тех пор прошло больше пятидесяти недель, и мы по-прежнему на стадии согласования условий согласования.

Ещё примета. По данным Axios, идею саммита привозил в Москву директор ЦРУ Джон Рэтклифф, разговаривавший с Нарышкиным. Когда содержательный обмен между двумя странами идёт по линии начальников разведок, а не дипломатов, это значит, что публичного процесса нет вообще: есть торг без протокола, без обязательств и без свидетелей, любой результат которого наутро можно объявить не бывшим.

Слово, впрочем, подобрано отличное. В моей бывшей специальности фиксация означает, что пациента привязывают к кровати, чтобы он не навредил окружающим и себе. Ремни, узлы, санитар. Лечения при этом не происходит никакого, просто человек перестаёт двигаться.

Вот это они и предлагают называть миром.

Самоустранение

Умерла Яёи Кусама, в девяносто семь. Последние полвека она прожила в токийской психиатрической клинике Сэйва, куда легла добровольно в 1977 году, и каждое утро переходила улицу в свою мастерскую, чтобы работать до темноты, а потом возвращалась обратно к ужину и отбою. Пятьдесят лет без выходных, и это, если хотите, самый радикальный художественный жест столетия, куда там голому Бренеру.

Я в своё время был отличником по психиатрии и повидал достаточно людей, у которых узор со скатерти переползает на руки, а потом на весь остальной мир. Обычно это конец биографии. Кусама с детства видела сетки и точки, пожирающие пространство, называла это self-obliteration, самоуничтожением, и вместо того чтобы от галлюцинации лечиться, взяла её к себе на работу. Тыквы в горошек, зеркальные комнаты с лампочками, бесконечность в четырёх квадратных метрах.

Я вырос в мастерской на Сретенском, где взрослые дяди всерьёз обсуждали, как сделать комнату больше мира, и обходились коридором, лампочкой и мухой. Кусама решала ту же задачу зеркалами. Ответ, судя по очередям в музеях, сошёлся у обоих.

А в 1968-м она выводила голых людей, размалёванных горошком, к Нью-Йоркской бирже и к зданию ООН, и писала письмо президенту Никсону: забудь себя, дорогой Ричард, давай сольёмся в единое целое, а Вьетнам оставим в покое. Никсон не ответил. Сегодня за такое письмо в Москве прилетело бы по трём статьям сразу, включая дискредитацию, а горошек висел бы в галерее как безопасный аттракцион для селфи, потому что мы научились продавать бунт отдельно от бунтующего.

Только точки остались.

Графа в боевом приказе

Венеция дозаявила в основной конкурс документальный фильм «Naza», единственный неигровой в программе 83-го фестиваля. Сняли его Юваль Абрахам и Рейчел Сзор, двое из четверых авторов оскароносного «No Other Land», а в основе лежат расследования +972 Magazine, Local Call и Guardian за 2023–2025 годы о гибели гражданских в Газе. Название, как объясняют сами авторы в анонсе, взято из армейского обихода: так обозначают ожидаемое количество мирных жителей, которых убьёт планируемый удар.

Само по себе наличие такой графы, что бы ни думал зритель Лидо, не является ни открытием, ни преступлением. Collateral damage estimate считают все приличные армии мира, и когда её не считают вовсе, получается Мариуполь. Вопрос не в том, что цифру вписывали, а в том, какую именно, кто её утверждал и что бывало, когда фактический результат оказывался вдесятеро больше расчётного. Вот это интересно. Приз или его отсутствие на этот вопрос не отвечает никак.

Фильм я не видел и мнения о нём поэтому не имею. Имею привычку: двадцать лет назад я сидел и сверял таймстемпы на фотографиях из Кафр-Каны, и с тех пор смотрю такое кино с карандашом. Ровно с тем же карандашом я читаю и армейские опровержения, потому что пресс-служба ЦАХАЛа мне не мама.

А кто уже требует выкинуть картину из конкурса, тот просит цензуры, и я его в этом не поддержу. Фестиваль частная лавочка и вправе показывать что хочет; я вправе разбирать показанное по кадрам. Абрахам с соавторами при этом живут в Израиле, печатаются на иврите, и на них орут, но не сажают.

Свободная страна опознаётся не тем, что про неё снимают, а тем, кто это снимает и что ему за это бывает.

Йован

Умер Йован Савович. 43 года, боковой амиотрофический склероз, остановка сердца рано утром 20 августа, сообщили друзья и коллеги.

БАС я не пожелаю никому, и как бывший медик скажу почему. Это болезнь, при которой один за другим отмирают двигательные нейроны, а сознание остаётся ясным до последней минуты, так что человек в мельчайших подробностях наблюдает, как собственное тело перестаёт ему принадлежать: сперва кисть, потом рука, потом речь, потом дыхание. За сто шестьдесят лет с тех пор, как Шарко это описал, медицина научилась ровно одному, продлевать процесс. Отдельная злая рифма в том, что человек, назвавший свой главный проект лепрозорием, ушёл от болезни, которая тоже убивает нервы.

Dirty.ru он открыл в 2001 году, ровнёхонько тогда же, когда я завёл свой ЖЖ, и мы из одного материала строили прямо противоположные вещи. Я исходил из того, что сеть по определению открыта всякому, кто дошёл до модема, а Йован в 2007-м сделал клуб, куда пускали исключительно по приглашению живого участника, с кармой, подвалом и правом сообщества выпихнуть тебя вон. Прошло двадцать пять лет, и надо иметь мужество признать: выиграл он. Весь сегодняшний русский интернет — это закрытые чаты, приватные каналы и списки допущенных, а публичная площадь стоит пустая и под камерами.

Лично мы знакомы толком не были, и это как раз в жанре той эпохи. Люди раннего Рунета друг другу были не приятели, а соседи по коммуналке, где все читают всех, ругаются в комментариях у третьего и ходят на похороны четвёртого. Отсюда стойкое ощущение, будто мы куда-то приписаны все вместе и там же потом соберёмся, как на очередной РИФ в Подмосковье.

Не соберёмся. Общего загробного лепрозория не бывает, инвайты туда не выдают, вход строго персональный.

Козёл в домне

Шестнадцатого августа по «АрселорМиттал Кривой Рог» прилетело так, что комбинат частично встал: повреждены энергетическое хозяйство и доменное производство, двое погибших, четырнадцать раненых, вот что известно на сегодня. Сроки восстановления компания не называет, потому что сама их пока не знает.

В сводках формулировка одна на всех: «работает на украинский ВПК». Формулировка чудесная своей универсальностью, потому что металлургический комбинат во время большой войны работает на ВПК ровно в той же мере, в какой на него работают хлебозавод, водоканал и железная дорога. Сталь — она сталь, из неё катают и броневой лист, и трубу, и арматуру для дома, в котором живут прокатчики. Доведите принцип двойного назначения до логического конца, и легитимной целью останется разве что филармония, да и та лишь до первого исполнения марша.

Но интереснее тут не риторика, а физиология, я всегда предпочитаю физиологию. Домна не станок, её нельзя выключить кнопкой и включить обратно, когда починят подстанцию. Печь идёт непрерывно годами, и если дутьё встало надолго, чугун в горне застывает намертво. Металлурги называют это «козёл»: многотонная пробка спёкшегося металла, которую выбивают взрывчаткой, а дальше выясняется, что печь дешевле построить заново, чем реанимировать. Убивают такие вещи за секунды, строят их пятилетками.

И маленькое воспоминание для полноты картины. В октябре 2005-го эту самую Криворожсталь продавали на открытом аукционе в прямом телеэфире, и Mittal Steel взяла её за 4,8 миллиарда долларов, вшестеро дороже той цены, по которой годом раньше её тихо отдали своим людям. Единственная постсоветская приватизация, которую можно было смотреть по телевизору, не зажимая нос.

Домну рано или поздно перестроят, у Миттала есть и деньги, и инженеры. Но по сути ровно об этом и идёт война: может ли на пространстве СНГ существовать страна, где заводы продают на честном аукционе в прямом эфире, а не раздают зятьям по описи. Прецедент опаснее любой брони, поэтому по нему и бьют.

Ковёр-самолёт

За последний час над Москвой сбито 65 беспилотников, сообщает мэр; за ночь над Подмосковьем, по данным m24, уничтожен 201 аппарат. В 02:45 ввели план «Ковёр», Внуково, Домодедово и Жуковский встали.

Дальше по сводке: «на местах падения обломков работают специалисты экстренных служб»™. И это, товарищи, вся коммуникация государства с четырнадцатью миллионами человек, над головами которых всю ночь что-то грохотало. Ни сирены, ни оповещения, ни строчки о том, куда идти, если хлопнуло над твоим подъездом. Зато аэропорты закрыли за сорок минут, потому что борт с пассажирами, в отличие от самих пассажиров, кем-то застрахован.

Тридцать пять лет назад, в Катамонах, я эти ощущения проходил вживую: Саддам пускал скады на Тель-Авив и Хайфу, и мы сидели в заклеенной скотчем комнате с противогазами. Прелести мало. Но там всё было устроено с оскорбительной для здешнего уха простотой: воет сирена, радио объясняет, в каком районе упало, в каждом доме по закону есть укрытие, а наутро печатают карту прилётов. Не потому что власть добрая, я про израильскую власть иллюзий не питаю ни малейших. А потому что там гражданин существует как отдельная сущность, с которой приходится разговаривать.

Здесь субъекта нет нигде. Беспилотники, «летевшие на Москву», летели сами, по собственной инициативе, как перелётные птицы. Кто их послал и почему четвёртый год подряд, в сводке не уточняется, поскольку название этого явления в русском языке проходит по уголовной статье. Сняли на телефон, выложили — тоже статья. У человека отняли даже право знать, что именно упало ему во двор.

Единственная работающая в стране система оповещения — телеграм-канал мэра, где ночью считают сбитое, а утром рапортуют, что аэропорты вернулись в штатный режим.

Штатный режим, ага. План «Ковёр» на то и ковёр, чтобы накрывать всё.

«Симметричный подход» имени гросс-адмирала

Зампред Совбеза разъяснил, что Россия вправе атаковать любое торговое судно вражеских стран, в наших водах и в нейтральных, при наличии достаточных подозрений, что оно везёт груз в интересах противника. То есть любой груз. И, цитирую, «таких судов очень много».

В части симметрии он совершенно прав, и это ровно то место, где спорить не о чем. Три крупнейших судовых регистра мира — Панама, Либерия и Маршалловы Острова, страны с выдающимися морскими традициями. Под удобными флагами ходит практически всё мировое судоходство, потому что так дешевле и проще. Беда в том, что под ними ходит и та посудина, которой оплачивается всё удовольствие: танкер с российской нефтью, зарегистрированный в Габоне, застрахованный конторой, открытой позавчера, с транспондером, который включается по настроению. Такой флот считают сотнями судов, и весь он идёт по чужой воде: Финский залив, Датские проливы, Гибралтар, Босфор. Ни одного метра суверенной акватории на всём маршруте.

Если принцип «достаточных подозрений в перевозке груза в интересах противника» становится нормой, то первым его к себе применит не Медведев, а Lloyd's. Ставки страхования военных рисков не нуждаются ни в приказе, ни в объявлении войны, они реагируют на риторику быстрее любого флота, и растут сразу для всех участников фрахта. Проверить, чей экспорт от этого пострадает больнее, можно за пять минут с калькулятором.

Отдельно трогательна историческая эрудиция. Доктрина «топи их всех» в XX веке применялась дважды, и оба раза заканчивалась в зале суда. Гросс-адмирал Дёниц получил в Нюрнберге десять лет, Редер — пожизненное. Наказания именно за неограниченную подводную войну Дёницу, впрочем, не назначили: американский адмирал Нимиц письменно подтвердил трибуналу, что флот США в Тихом океане вёл себя абсолютно так же. Симметричный подход, что справедливо.

Десять лет назад, когда наши таможенники начали заворачивать турецкие фуры, я писал, что торговая война всё же лучше обмена ракетными ударами. Оказалось, что это была разминка.

Аргумент «они тоже так делали» звучит убедительно ровно в одном помещении. В зале суда, со скамьи подсудимых.