Самоустранение

Умерла Яёи Кусама, в девяносто семь. Последние полвека она прожила в токийской психиатрической клинике Сэйва, куда легла добровольно в 1977 году, и каждое утро переходила улицу в свою мастерскую, чтобы работать до темноты, а потом возвращалась обратно к ужину и отбою. Пятьдесят лет без выходных, и это, если хотите, самый радикальный художественный жест столетия, куда там голому Бренеру.

Я в своё время был отличником по психиатрии и повидал достаточно людей, у которых узор со скатерти переползает на руки, а потом на весь остальной мир. Обычно это конец биографии. Кусама с детства видела сетки и точки, пожирающие пространство, называла это self-obliteration, самоуничтожением, и вместо того чтобы от галлюцинации лечиться, взяла её к себе на работу. Тыквы в горошек, зеркальные комнаты с лампочками, бесконечность в четырёх квадратных метрах.

Я вырос в мастерской на Сретенском, где взрослые дяди всерьёз обсуждали, как сделать комнату больше мира, и обходились коридором, лампочкой и мухой. Кусама решала ту же задачу зеркалами. Ответ, судя по очередям в музеях, сошёлся у обоих.

А в 1968-м она выводила голых людей, размалёванных горошком, к Нью-Йоркской бирже и к зданию ООН, и писала письмо президенту Никсону: забудь себя, дорогой Ричард, давай сольёмся в единое целое, а Вьетнам оставим в покое. Никсон не ответил. Сегодня за такое письмо в Москве прилетело бы по трём статьям сразу, включая дискредитацию, а горошек висел бы в галерее как безопасный аттракцион для селфи, потому что мы научились продавать бунт отдельно от бунтующего.

Только точки остались.