ДЕКАБРИСТЫ. ОДИН ДЕНЬ - ОДИН ФАКТ.

Михаил Петрович Малютин. Уникальный декабрист с особыми родственными связями. Подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка. Из дворян. Отец — генерал-лейтенант Петр Федорович Малютин: командир лейб-гвардии Измайловского полка, Павел I подарил ему за подвиги мызу Грязно, герой сражения при Фридланде и, что декабристки немаловажно, сводный брат Кондратия Рылеева. У них один отец. Так что Малютин-декабрист – родственник Рылеева. Близкий. Знал о Восстании и возмущении в полках. Рылеев сообщил ему, что не следует допускать присяги Николаю I, о чем говорил солдатам. Под арестом с 15 декабря 1825-го. Сначала содержался на карауле Нового Адмиралтейства, потом в нумере 19 Невской куртины Петропавловской крепости. В Алфавите Боровкова писано: «К тайному обществу не принадлежал и о существовании оного не знал. Накануне 14 декабря дядя его Рылеев говорил ему, что на днях будет присяга и что не должно принимать оной, ибо присягали уже цесаревичу. Мысли сии, по внушению его же, Рылеева, коему он, Малютин, с малолетства привык повиноваться, и не предполагая, чтобы человек, обязанный семейством, захотел жертвовать собою или племянником своим, - он, Малютин, передал в роте своей первым из солдат, коих увидел. Но душевно раскаялся в сем поступке. Когда рота послана была для поимки рассыпавшейся толпы мятежников, то он с Вадбольским забрал 40 человек нижних чинов и одного офицера, засевших в погребу Сената». Сам Малютин показывал на Следствии так: «Предварительно способствовать обществу в решительном его намерении произвести возмущение я не мог, ибо в оном не участвовал и о существовании оного не знал, а говорил мне Рылеев без свидетелей накануне сей истории, что на днях присяга, то не должно оной принимать, ибо мы уже присягали цесаревичу, почему ты скажи солдатам, чтоб не присягали. Поутру же 14 декабря, получив приказание быть при роте до вывода оной к присяге, я пошел в роту и первым, которых увидал, передал слова Рылеева, будучи уверен в истине слов того, которому я привык с малых лет слепо повиноваться, да и мог ли я предполагать, чтобы человек, обязанный семейством, для достижения своей цели захотел пожертвовать собою или племянником. Напрёд же сего сношений с ним, кроме родственных, не имел. Накануне видел я у него поутру Якубовича, журналиста Булгарина, Корниловича, полковника Булатова, лейбгренадерского офицера, фамилии не знаю, а 10-го или 11-го я был у него вечером часа с два, в продолжение которых приезжали к нему князь Оболенский, князь Одоевский, Александр Бестужев, Кюхельбекер, Пущин, который говорил, что он сейчас из Москвы приехал, Корнилович также перед этим приехал, не знаю откуда, видел и ещё человек трех неслужащих, фамилии которых не знаю, разговоров же их не слыхал, ибо в кабинет к нему не входил, а был в комнате жены его. Объяснить же ни одного из сих пунктов не могу по вышеписанной причине». Из других показаний: «Александр Бестужев показал: Малютин, Фок и Андреев говорили мне, что готовы погибнуть, защищая право великого князя Константина Павловича, и подтверждали, что полки Московский, Гренадерский и Экипаж гвардейский отказались от присяги и пошли на площадь к Сенату». Доказательство родственной связи с Рылеевым в письме казненного: «Екатерине Ивановне и детям кланяйся и скажи, чтобы они не роптали на меня за М.П. – не я его вовлек в общую беду: он сам это засвидетельствует». Эти строки Рылеев написал жене накануне казни. И кто такой М.П.? Подпоручик Михаил Малютин – родной племянник поэта. Высочайше повелено 13 июня 1826-го: продержать месяц в крепости и выписать тем же чином в полки 2-й армии (но не в один и тот же с декабристом Вадбольским) и ежемесячно доносить о поведении. Переведен в Севастопольский пехотный полк. Уволен в отставку по домашним обстоятельствам майором с запрещением въезда в столицы и установлением за ним секретного надзора в месте жительства. Жил в деревне Шорскине Льговского уезда. По ходатайству сестры разрешено пребывание в Москве. На иллюстрации – Петр Малютин: брат Рылеева и отец декабриста Малютина.

И нашим, и вашим. И такие были среди декабристов. Александр Петрович Сапожников. Астраханский, а потом петербургский купец 1-й гильдии. Вместе с братом учредили фирму «Братья Сапожниковы» и взяли у князя Куракина «в содержание» рыбные промыслы на Каспийском море, пожалованные тому императором Павлом I. Сапожниковы занимались ловом и переработкой рыбы в течение 25 лет, платя князю ежегодную аренду от 380 тысяч до 450 тысяч рублей. В разных городах России они имели тринадцать коммерческих контор, вели хлебную торговлю, разрабатывали золотые прииски и владели 42 тысячами десятин земли. Братья закупали в Персии шелк и чернильные орешки, а также занимались земледельческим, мукомольным, мыловаренным, салотопенным, шерстяным и кожевенным промыслами. Очень, очень богат. Меценат, коллекционер живописи. Был хорошо известен картинной галереей, хранившейся на Английской набережной в Петербурге. Наряду с полотнами Рубенса, ван Дейка, художников круга Рембрандта в собрании находилась и работа Леонардо да Винчи «Мадонна с цветком». Сегодня она хранится в Эрмитаже под названием «Мадонна Бенуа». Принимал участие в собраниях декабристов, был лично знаком с Рылеевым и Александром Бестужевым. Друг декабристов Штейнгейля и Батенькова. В деле Штейнгейля есть сведения о причастности Сапожникова к Северному обществу. Штейнгейлю – человеку из купеческой среды – был задан вопрос об участии в тайном обществе «некоторых из здешнего купечества». В ответ Штейнгейль показал, что в декабре 1825-го Рылеев передал ему просьбу Ростовцева о принятии в тайное общество купца Сапожникова: «Дня через два или три Ростовцев и сам мне то же подтвердил, примолвя: «Я бы и сам принял, но мне неловко, пожалуйста, примите». Ростовцев – знаковое для декабристов имя. Со знаком минус. Вторым браком Сапожников женат на Пелагее Ивановне Ростовцевой – сестре Якова Ивановича Ростовцева. Знаменитого доносчика на декабристов. Говорят, что тот решился на донос по наущению Сапожникова. Вот, как пишут об этом историки: «согласно рассказу Ростовцева, переданному Штейнгейлем, 12 декабря он обратился к императору с известным сообщением о существовании обширного заговора против него именно по совету своего родственника Сапожникова». По воспоминания Штейнгейля, вечером накануне 14 декабря в доме Сапожникова собрался узкий круг лиц: «...был поздний ужин у богатого купца Сапожникова, зятя Ростовцева. Хозяин, угощая шампанским, не обинуясь, говорил: «Выпьем! Неизвестно, будем ли завтра живы!». Мемуарист, непосредственный участник вечера, заключает: «Так были уже уверены, что не обойдется без восстания». Об этом же вечере показал на следствии Батеньков: «В 7-м часу вечера 13 декабря я был у купца Сапожникова...» В показаниях Штейнгейля фамилия Сапожникова подчеркнута карандашом, но дальнейшего хода эта информация не имела. Слишком богатых людей власть редко трогает. Умер в Петербурге. В 1827-м. Похоронен на Волковском кладбище. Один из его потомков – английский актер Питер Устинов.

Фактическая казнь еще одного декабриста. Дмитрий Михеевич Грохольский. На момент Восстания – рядовой Черниговского пехотного полка. Хотя и из дворян Смоленской губернии. Как такое получилось? Родился в 1784-м в очень богатой дворянской семье. Прекрасные перспективы. По военной службе. Имел отличную карьеру в Полтавском пехотном полку. Участник Войны 1812 года и Заграничных походов. Отличился в боях за Шевардинский редут и Бородино, за что получил объявленное в приказе «монаршее благоволение». Вскоре ему вручили Святую Анну 4 степени. Но в 1821-м разжалован – за грубость и дерзость против своего батальонного командира. Был штабс-капитаном, а стал рядовым. Лишен дворянства и переведен в Черниговский пехотный полк. Самое декабристское место. Почти треть офицеров-черниговцев состояла или впоследствии вступила в тайное общество. Неслучайно. Как писано было, они – «горючий материал для всякого рода мятежей, ибо «лишены всякой надежды на улучшение своей судьбы в будущем». Участник восстания Черниговского полка. Вот, что стало известно на Следствии: «Предполагали мы, - показывал на допросе Бестужев-Рюмин, - употребить разжалованных офицеров, находящихся в дивизии, как то в Черниговском полку Башмакова, Лярского, Рагузина, Грохольского». Посещая квартиру Муравьева, Грохольский, по его собственным словам, был «неоднократно подговариваем Бестужевым, Башмаковым, также адъютантом Шахиревым, поручиками: Щепиллою, Сухиновым, Кузьминым и Петиным присоединиться к их обществу и следовать их намерениям». Известие о бунте в полку застало Грохольского в Василькове. Узнав о происшествии в Трилесах, он самовольно вернул себе офицерский сюртук – и это было первым его «революционным действием». Приговорен к 4000 шпицрутенам (проходил 4 раза через 1000 человек). А потом – перевести на Кавказ. Официально это оформлено так: «5 августа 1826 года приговор по делу о мятежных солдатах был конфирмирован командующим армией. Приговор гласил: «Рядовых... Дмитрия Грохольского и Игнатия Ракузу, разжалованных напредь сего за преступление из офицеров с лишением дворянского достоинства, кои еще прежде возмущения были известны о тайном обществе злоумышленников и о злодейской их цели, о коих не только не объявили начальству, но по возможности оказывали к тому содействие», прогнать шпицрутенами «чрез тысячу человек по четыре раза» и «отправить как порочных на службу в Кавказский отдельный корпус». Подаренные же «подпоручиком Бестужевым-Рюминым рядовому Грохольскому серебряные ложки, вилки, ножи и ситечко, хранящиеся ныне в киевской казенной палате, продав с публичного торга, вырученные за оные деньги обратить по принадлежности». Но не случилось. Умер, не выдержав жесточайшей экзекуции шпицрутенами. По сути – приговорен к смерти и убит.

Длинное имя. Пётр-Станислав-Войцех-Алоизий Игнатьевич Мошинский. Граф. На момент Восстания – Волынский губернский маршал дворянства. Воспитан монахами-цистерцианцами. Крупный помещик – имел состояние в 30 миллионов польских злотых. В 1825-м в Луцке пытался организовать пропаганду в частях Литовского корпуса. В тот же год в его в доме состоялись переговоры с представителями Южного общества. Арестован 23 января 1826-го. Доставлен адъютантом генерала Гогеля поручиком Лишиным в Петербург в Главный штаб. В тот же день отправлен в Петропавловскую крепость. С запиской царя «присылаемого Мошинского посадить по усмотрению и содержать строго». Сидел в нумере 25 Трубецкого бастиона. Отправлен в Варшаву в тюрьму Кармелитского монастыря. Вновь возвращен в Петропавловскую крепость. По Боровкову: «При допросе он отозвался, что о тайном обществе ничего не слышал и не знал. Напротив того, Пестель показал, что Мошинский назначен был от Польского, а Швейковский от Южных обществ для взаимных сношений и извещения о успехе приобретения членов в Литовском корпусе. Волконский, подтверждая сие, присовокупил, что он виделся с Мошинским по делам общества в Бердичеве на ярмонке (в 1825). Сергей Муравьев показал, что он с ним был в личных сношениях и при свидании в Житомире (25-го декабря 1825 года) слышал от него, что Польское общество в действиях своих будет сообразоваться с движениями Русского. Швейковский прибавил, что в Житомире в 1825 году Мошинский, будучи у него, говорил ему о силе Польского общества, желающего восстановления королевства по-прежнему, что оно имеет сношения с иностранными государствами и Грузиею и что оно бдительно действует». За участие в делах польского тайного общества в 1829-м (до этого просто сидел в тюрьме) приговорен к лишению титула и дворянства и ссылке в Сибирь на 10 лет. В Тобольске с 1830-го. «По прибытии на поселение, вследствие просьбы графини Мошинской, жены сосланного преступника, по особым Высочайшим повелениям, ему предоставлены были многие льготы сравнительно с другими политическими и государственными преступниками, значительно облегчившие условия жизни его в Сибири». Очень богат. Чем и пользовались. О Мошинском вспоминают, как об очень добром человеке. Имея деньги, он не отказывал никому: помогал ссыльным, местным, русским, полякам. Организовал в Тобольске библиотеку, оркестр – которым руководил одно время известный композитор Алябьев (высланный в Тобольск – на свою же собственную родину – за уголовное преступление), а затем ссыльный Волицкий. В 1840-м переехал в Краков. Там и умер в 1879-м. Скончался 19 августа 1879 года и был похоронен на Раковицком кладбище

Петр Дмитриевич Прянишников. Поручик лейб-гвардии Гренадерского полка. Родился в Москве, но из орловских дворян. Воспитан в частном пансионе. 14 декабря 1825-го вышел на Сенатскую площадь. Арестован на девятый день после Восстания. До 2 июля 1826-го сидел на главной гауптвахте. На Допросах сообщал о своих действиях во время Восстания следующее: «В толпе мятежников я оставался точно из опасения, боясь потерять жизнь от руки бунтовщика, которая посвящена царю и отечеству, и смертию моею не сделав никому пользы, напротив, нарек бы на себя проклятие, ибо труп мой нашли бы между телами достойно наказанных мятежников, и меня бы почли за оного. В то время так я думал. Но теперь совершенно с сокрушенным сердцем жалею, что не жертвовал жизнию, чтобы освободиться из упомянутой толпы, – ибо хоша и мертвый, но я был бы оправдан. При сем искренно признаюсь, что быть в толпе мятежников для производства неустройства воли моей никакой не было, а причиною был единственною случай. Почему следующее показываю по чистой совести, без всякой утайки: Когда я явился на площадь, то часу не упомню, а бежал из казарм вместе с полком и со всеми офицерами, полагая за нарушение воинской дисциплины оставить батальон, когда мне показано было место (я был поставлен в замок за 1-й взвод), и притом же не зная, куда и зачем бегут солдаты. Бывши же уже у Адмиралтейства, когда проходили мимо лейб- гвардии Преображенского полка, я, видя и близ дворца неустройство солдат, подбегал к своему батальонному командиру и спрашивал, куда нам деться, но он сказал: «Как же можно оставить солдат одних, они Бог знает, что могут наделать, итак должно быть при них». Я был вооружен находящейся тогда при мне шпагой, ибо я был в полной форме, как находился у присяги, и шпага же сия так мала и тонка, что есть ли бы я и хотел что-нибудь ею действовать, то не был бы в состоянии». Его действия на Площади в Алфавите Боровкова описаны так: «Членом не был и как о существовании общества, так и о приготовлениях оного на 14-е декабря не знал. На площадь сначала пошел, как уверял он, за баталионом, не зная, куда и зачем, а потом, когда проходил мимо Преображенского полка, хотя и увидел у дворца беспорядок, но не осмелился отстать от солдат, опасаясь поступить против своей обязанности. По присоединении к московским солдатам он хотел уйти, но остался там, будто бы из боязни насилия, увидев, что Оболенский грозил Лелякину пистолетом за намерение удалиться с площади. Однако сего никто не подтвердил, а, напротив, дознано, что Оболенский и пистолета не имел. Впрочем, как из сведений, доставленных от полка, так и из ответов, находившихся на площади нe открылось, чтобы Прянишников возбуждал кого-либо к мятежу. Когда мятежники рассеяны были картечами, Прянишников убежал и спрятался в доме Лаваля, скрываясь, как уверял он, от Щепина-Ростовского, который будто бы старался всех выгонять для сопротивления. Но опять и сия причина укрывательства отвергнута Щепиным и другими». Высочайше повелено отправить в лейб-гвардии Сводный полк на Кавказ. Выжил в боях. Искупил «декабристский грех» и в чине штабс-капитана уволен со службы в 1832-м. Позднее и до самой смерти – таможенный чиновник. Хороши сыновья его. Ипполит Прянишников – солист оперы Мариинского театра, организатор первого в России оперного товарищества, педагог, постановщик и музыковед. Александр Прянишников – инженер-технолог, сахарозаводчик, архитектор-любитель, благотворитель. Иван Прянишников – близкий друг великого анархиста Бакунина и знаменитый художник-баталист, почти всю жизнь проработавший за границей. Одна из улиц французского городка Сент-Мари-де-ла-Мер носит имя сына декабриста.  На иллюстрации – одна из его картин «Казаки Оренбургского казачьего войска».

Петр Яковлевич Чаадаев. Философ. Офицер. Бывший адъютант генерала Васильчикова. Герой Войны 1812-го года. Многократно награжден: святая Анна 4-й степени, прусский орден Pour le Merite, Кульмский крест. Учился в Московском университете. Ближайший друг декабриста Якушкина. Вот, как о нем отзывались современники: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубокими, безусловными уважением и привязанностью товарищей и начальства». Член тайного Союза благоденствия. С 1823-го в заграничном путешествии – посетил Англию, Францию, Италию, Швейцарию, Германию. В 1826-м после возвращения в Россию был арестован по подозрению в причастности к движению декабристов. «Чаадаев в письмах к близким говорил, что уезжает навсегда, и близкий друг Якушкин был до такой степени уверен в этом, что на допросе после разгрома восставших спокойнейшим образом назвал Чаадаева в числе лиц, завербованных им в нелегальную организацию». 26 августа с Чаадаева по повелению Николая I был снят подробный допрос. С Чаадаева была взята подписка о неучастии его в любых тайных обществах, причем он категорически отрицал своё участие в Северном обществе. Через 40 дней отпущен. Но оставлен под негласным надзором. Был категорическим противником насильственных перемен в России. О политических результатах Войны 1812-го и Восстания декабристов написал прямо: «Великий монарх, приобщая нас к своему славному назначению, провел нас победителями от края до края Европы; вернувшись домой из этого триумфального шествия по самым просвещенным странам мира, мы принесли с собой одни только дурные идеи и гибельные заблуждения, последствием которых было неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека». Бедствие – это само Восстание на Сенатской площади. Позднее – уже после Восстания и Приговора – Чаадаев написал своему другу с юности Якушкину: «Судьба страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми, между трубкой и стаканом вина». Уже в конце жизни Чаадаев писал: «Несчастье – поражение декабристов, тех самых героев-офицеров, триумфальным маршем прошедших по Европе... упрочение в России самодержавно-полицейского режима, растекание политической реакции по всей Европе под крылами российского самодержавия». По мнению Чаадаева, расправа над декабристами дала государству повод окончательно подавить общественную мысль и заморозить любые реформы, что и привело Россию к историческому тупику. Идеалом революции Чаадаев считал испанскую: «Вот революция, завершившаяся в 6 месяцев, и при этом ни одной капли пролитой крови, никакой резни, никакого разрушения, полное отсутствие насилий, одним словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело». Умер уже при императоре-реформаторе Александре Втором (до коронации). Немного не дожил до реабилитации декабристов – в августе 1856-го. Чаадаев умер в апреле. Похоронен в Донском монастыре. На его могиле простая чугунная плита с надписью: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля». 

Вениамин Николаевич Соловьев. Штабс-капитан Черниговского пехотного полка, командир 2-й мушкетёрской роты. Из дворян Рязанской губернии. Барон. Правда, из «нового дворянства». Предки его числились «дворовыми людьми» князя Меншикова. Но выделились из всех – умом, талантом и готовностью исполнять лаже сомнительные поручения. За это и стали баронами. Воспитан в Императорском Военном Доме в Петербурге. Выпущен прапорщиком в Черниговский пехотный полк. Горбачевский на Следствии показал, что Бестужев-Рюмин включил Соловьева, Кузьмина и Сухинова в группу членов тайного общества, готовых «пожертвовать всем и одним ударом освободить Россию от тирана». По показаниям командира 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Рота, когда все унтер-офицеры были вызваны к знаменам для присяги Николаю Первому, барон Соловьев, оставшись, и при нижних чинах вполголоса, но довольно внятно, осуждая возобновившуюся присягу, говорил, что довольно оставаться верными государю цесаревичу Константину Павловичу, что, впрочем, можно целовать крест и Евангелие, лишь бы только в душе остаться ему преданным. Означенные рядовые в военном суде показали, что действительно, когда они просили у Соловьева, для чего так часто принимают присягу, Соловьев говорил им, что эта присяга напрасно принимается; что вторичное предписание об оной есть фальшивое и что, впрочем, вверх можно целовать крест и Евангелие, а в душе иметь другое». При разгроме Восстания Черниговского полка был «взят с оружием в руках» на месте пленения мятежников, принадлежал к основному ядру последних. Вот, что писано в Деле: «На допросах в корпусном штабе в Житомире, в главном дежурстве 1-ой армии и даже в Могилевской военно-судной комиссии Соловьев обнаруживал в течение нескольких недель упорное запирательство, отрицая не только свою принадлежность к числу членов тайного общества, но даже само существование последнего. Ни очные ставки, ни «священническое увещание», ни предъявленные ему письменные показания нижних чинов и командного состава Черниговского полка в течение долгого времени не могли сбить его с усвоенной им позиции совершенно якобы случайного участника восстания». Военным судом при Главной квартире 1-й армии в Могилеве – без отправки в Петропавловскую крепость – приговорен к смертной казни. Способ – четвертование. Хотя предлагался и расстрел. Потом – конфирмация. Приговорен к лишению чинов и дворянства и ссылке в каторжные работы вечно. Вот, как это описано: «Приговоренный к смертной казни, он был согласно резолюции Николая I от 12 июля 1826 г. лишен чинов и дворянства, поставлен в г. Василькове под виселицу и отправлен «в каторжную работу вечно». Обряд гражданской казни над Соловьевым выполнен был в г. Остроге, где расположен был вновь сформированный Черниговский пехотный полк. Судя по запискам Горбачевского, из Могилева доставлен был Соловьев «в одной рубашке и халате. Генерал вверх прислал ему сюртук и рейтузы, чтобы одеться для церемонии, Соловьев не принял сего и пошел к слушанию сентенции в том, в чем был прежде, и в этом самом платье дошел с партией до Москвы». Последнюю чуть дороги он, впрочем, уже не шел, а лежал в бессознательном состоянии на подводе с арестантскими вещами, привязанный к повозке веревками, ибо был «в сильной горячке», т.е. очевидно в сыпном тифу». Затем отправлен через Читу в Зерентуйскии рудник. С сентября 1830-го – в Петровском заводе. Со всеми декабристами. Освобожден от каторги 25 мая 1840-го. Через десять лет разрешено жить везде в Сибири, но под строжайшим надзором. По Манифесту Александра Второго об амнистии ему и детям, рожденным после приговора, возвращены права потомственного дворянства и титул барона, но без права на прежнее имущество. Разрешено жить всюду – кроме столиц. Умер в Рязани. Точный год смерти оспаривается – то ли 1866-й, то ли 1871-й.

Нестор Корнилович Ледоховский. Прапорщик Вятского пехотного полка. Граф. Принят в тайное общество Пестелем. Но это не точно. В декабре 1825-го сам явился к исполняющему обязанности командира Вятского полка и заявил, что виновен вместе с Пестелем. При аресте у него отобрали адресованную Пестелю небольшую записку. В этой записке – проект надгробного памятника, который, по мысли прапорщика, должен был быть установлен на его могиле. Рядом размышления о чести, бесчестии, дружбе, жизни и смерти. «Я был шалун, повеса, но никогда не делал подлостей», «может быть, я недостоин Пестеля считать другом, но любить его никто не в силах мне запретить», «лишить офицера чина – не есть лишить его чести, но сказать офицеру, что он подлец – есть лишить его чести навсегда», - так написал Ледоховский. Доставлен в Петербург на главную гауптвахту, а затем переведен в Петропавловскую крепость. Как писано в делах Следствия: находился «в состоянии полного помешательства». В архивах сохранились два письма Ледоховского. Одно из них адресовано матери, адресат другого неизвестен. В обоих письмах он пытается объяснить мотивы своих поступков последнего времени. Признается в том, что был «шпионом Пестеля и его партии». Матери он пишет так: «шпионство сие не делает мне бесчестия, делать что-нибудь для дружбы я не могу считать бесчестием». Следствие неожиданно решило, что Ледоховский самооговорил себя вследствие сумасшествия. Сохранившееся медицинское свидетельство прапорщика Ледоховского, составленное в январе 1826-го, гласит: «Ледоховский, по наблюдению медицинских чиновников, не найден помешанным в уме в собственном смысле этого слова; но только воображение его весьма чем-то весьма расстроено». То есть не безумен. Доказательство: после освобождения из тюрьмы и непродолжительного лечения возвращен на службу. Хотя Алфавит Боровкова уверен в обратном: «При допросе 4-го февраля в присутствии Комиссии он признан в совершенном помешательстве. О существовании общества он не знал. Содержался в крепости, а потом в Сухопутном госпитале». Согласно послужному списку «был в походах противу персиян, противу турок и противу горских народов». В 1836-м находился в Пятигорске на лечении, где был публично оскорблен сослуживцем, прапорщиком Мингрельского егерского полка Нелидовым. Вот, что писал ему Нелидов: «Не полагайте, чтобы сегодняшние Ваши гримасы имели на меня желаемое влияние, чтобы я опасался какого-либо от Вас оскорбления; предупреждаю, что за малейшее покушение прехладнокровно всажу Вам в бок кинжал, хотя бы то было в церкви, в чем даю Вам слово, и докажу, что умею его держать. На подлинном подписал Иван Нелидов». Сестра Нелидова – фрейлина и фаворитка Николая Первого. Ледоховский вызвал его на дуэль. И Нелидов… испугался. И отказался. Оба отправлены на гауптвахту. Ледоховский оправдан, но» служить боле не захотел». Уволен штабс-капитаном Мингрельского егерского полка, но «как штрафной, не получил ни пенсиона, ни права ношения офицерского мундира». Обязан жить в деревне Комаровка Кременецкого уезда Волынской губернии. Однако из дел III Отделения выясняется, что обязательства своего он не выполнил и домой с Кавказа не вернулся. Девять лет (немало) граф удачно скрывался от шпионов и жандармов и только в 1850-м был обнаружен в Одессе. Всю жизнь после Восстания состоял под полицейским надзором. Дата смерти и место захоронения неизвестны. На иллюстрации – адъютант и музыкант Вятского пехотного полка, где служил Ледоховский.

Николай Иванович Кутузов. Штабс-капитан. Старший адъютант штаба Гвардейского корпуса. Действительный член Вольного общества любителей российской словесности. Помещик. Член тайного Союза благоденствия. Арестован в Петербурге 25 января 1826-го. Отправлен на главную гауптвахту. 6 февраля 1826-го освобожден. Уволен от военной службы и назначен младшим чиновником II отделения собственной Его императорского величества канцелярии. Через месяц – 5 марта того же года – направил Государю записку «О состоянии Российской империи в отношении внутреннего ее устройства». Вот, вполне себе своевременные – декабристские – предложения. «Улучшение же состояния крестьян помещичьих требует глубокого соображения и осторожности, поелику, с одной стороны, личные выгоды и предрассудки немногих, с другой - вековое состояние сего класса, в настоящем положении могут препятствовать благим намерениям правительства. Раздражение умов, как при взятии мечтательных прав у первых, так и при возвращении должных последним, не может быть полезно. Кажется, весьма легко, не лиша преимуществ помещиков, ввести поселян в гражданское состояние, дав им права имущественные, т. е. обеспечить их собственность во владении, приобретении и наследовании общими государственными постановлениями и означить пределы их повинностей в отношении владельцев. В таком случае не бесполезно: 1. Постановить, что крестьянин может приобретать движимое и недвижимое имение, состоящее в домах, землях, фабриках и заводах. 2. Имущество, таким образом приобретенное, переходит к наследникам, на основании существующих постановлений. 3. Помещик должен пользоваться трехдневною работою поселянина, положенною законами. 4. Крестьяне могут от своего лица производить торговлю в месте своего уезда; ежели же далее оного – то платят правительству особенную повинность, для сего установленную. 5. Подушину за дворовых людей должны платить помещики, а не разлагать на крестьян; это средство истребить многочисленный класс сих тунеядцев (впрочем, приведение сего в исполнение необходимо назначить чрез год по объявлении, дабы дать время помещикам обратить излишних людей в хлебопашество). 6. Всякие поборы птицами, скотом и прочим должны быть прекращены». О Восстании: «Что же произвело подобное состояние дел? Общее несчастие, повсеместную бедность, цветущие города и губернии разорены, лучшие люди удалены и преследуемы, единство в управлении потеряно, и государственная машина представляет беспорядочную громаду, - то состояние, которое укоренило и дало пищу горестному событию 14 декабря, покрывшему стыдом землю Русскую». Умер в Санкт-Петербурге в возрасте 52 лет в 1849 году. На иллюстрации – чиновничество Николая Первого. Беда России. Против которой и выступали декабристы. Даже оправданные понимали это.

Креницыны. Семья декабристов. По количеству могут соперничать с Бестужевыми, с Крюковыми, Муравьевыми и Муравьевыми-Апостолами. Креницыных было четверо. Их так в Деле и обозначали с порядковыми номерами. Креницын. 1-й. 2-й. 3-й. 4-й. Арестованы двое. 1-й – Александр Николаевич. И 4-й – Павел Николаевич. 2-й и 3-й – Владимир Николаевич и Николай Николаевич – оба прапорщики лейб-гвардии Измайловского полка – обсуждались Комиссией и получили один «политический диагноз: «Подозревался в знании о существовании тайного общества и о намерении не присягать Николаю I. Следственный комитет оставил это без внимания». 1-му и 4-му повезло меньше. 1-й – Александр Николаевич. Прапорщик 18-го егерского полка. Воспитывался в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте в Петербурге, а потом в Пажеском корпусе. Друг поэта Баратынского. Оттуда переведен рядовым в 18-й егерский полк за пощечину гувернеру Арсеньеву. Членом тайных обществ не был, но к Следствию привлечен из-за показаний других декабристов. В Алфавите Боровкова писано: «Гангеблов сделал показание, что в 1819 году, в Пажеском корпусе, где он воспитывался, составлялось общество из осьми или десяти пажей, вышедших уже из ребяческого возраста; слух носился, что видели у них знамя, и пажи в насмешку прозвали членов сего общества квuлкамu. Под сим именем они и были известны всем воспитанникам того времени. Криницын был главою общества; из членов помнит только Гамена, Карцова 1 и Аничкова (умершего). Бунт (известный в Корпусе под именем Арсеньевского), в коем из числа первых вырвавшихся из рядов был Криницын, а за ним и другие, а еще более дружба его, Криницына, с Александром Бестужевым, уже служившим тогда, заставляют его, Гангеблова, думать, что общество сие было отраслию тайного общества. Криницын был разжалован в рядовые не столько за первенство в бунте, как за его вольнодумство». Оставлен под надзором. Долго не отпускали в отставку. Подозреваем из-за знакомства и дружбы с Рылеевым и Бестужевым-Марлинским. Писал стихи, сотрудничал с разными изданиями, среди которых «Сын Отечества», «Славянин», «Русский инвалид», «Невский альманах. Отрывок из его стихотворения «К врагам»: «Долг благородных душ – порок изобличать, // Личину честности с бесчестного срывать; // Виновен ли я в том, что злым кажусь невежде. // Что добродетель чту, не кланяясь одежде?» До нас дошло только тридцать его стихотворений, при его жизни опубликовано только десять. Позднее его драма «Честность» поставлена в Александринском театре. После отставки жил уединенно в своем имении. Знаком с Пушкиным. Бывал у него на Мойке, 12 и провожал Пушкина в последний путь в Святогорье. Умер в 1866-м в своем сельце Мишнево. Деревни больше нет – она погибла во время Великой Отечественной. Но чудом гранитный памятник на могиле Креницына 1-го сохранился. 4-й Креницын – Павел Николаевич. Поручик лейб-гвардии Уланского полка. Арестован прямо в день Восстания по личному указанию Николая I «за то, что будучи одет не по форме, остановился на Дворцовой площади у Преображенского и Измайловского полков». Оправдан, но с большим трудом. Тоже мечтал об отставке, но ее преднамеренно задерживали. Но все-таки был отпущен со службы. Стал содержателем «зеленых карет» - в них развозили воспитанников Императорского Театрального училища – того, что сегодня на улице Зодчего Росси и именуется Академией Русского балета имени А.Я. Вагановой. Отчим великой звезды русского театра Варвары Асенковой – она трагически умерла в двадцать четыре года от скоротечной чахотки. Павел 4-й Креницын скончался в нищете – гораздо позже. Дата смерти неизвестна. Но сохранился портрет Павла Креницына (он на иллюстрации). Автор сего портрета Петр Андреевич Каратыгин – из знаменитой актерской семьи, который был большим почитателем таланта Асенковой. О ней писал так: «умела смешить публику до слез, никогда не впадая в карикатуру. Зрители смеялись, подчиняясь обаянию высокого комизма и неподдельной веселости самой актрисы, казавшейся милым, шаловливым ребенком».

Николай Яковлевич Булгари. На момент Восстания – ровно двадцать лет. Из дворян Петербургской губернии. Граф. Поручик лейб-гвардии Кирасирского полка. Член тайного Южного общества. «Подвел под монастырь» родственников. Двоюродный дядя – Андрей Булгари – арестован, так как знал о тайных обществах, но не донес. Посажен в Петропавловскую крепость, а 12 июля 1826-го Высочайше повелено выслать за границу. На следующий день отправлен в Кронштадт, а оттуда в Руан на французском судне. Родной дядя – Спиридон Булгари – арестован, посажен в Петропавловскую крепость с запиской царя: «присылаемого Спир. Булгари посадить, где лучше, ибо по всему кажется не виноват, но смотреть строго». После допроса закован с предписанием «содержать строго». 15 июня 1826-го за то, что солгал Государю, продержать два месяца в крепости и выслать за границу с «запрещением возвращаться в Россию». Тем же судном отправлен в Руан. Просил вернуться по семейным делам. Не раз отказано. Вот, что примечательно: занялся ювелирным делом и основал семейную фирму Bulgari – ту самую, что задает и сегодня тон на рынке ювелирной роскоши. Отец – Яков Булгари – арестован из-за знакомства с декабристом Вадковским. Отпущен из Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя 16 января 1826-го с подпиской о невыезде. На удивление прощен: получил оправдательный аттестат и погонные деньги, но на карьере поставлен жирный крест. Но вернемся к декабристу Николаю Булгари. Происхождения легендарного. Свой род Булгари или Булгарисы ведут от болгарского князя Стефана, который поселился на Корфу в первой половине XV века. Представители рода в признаны Венецией в дворянском достоинстве, а затем получили графский титул. Собственностью семьи Булгари до 1925-го были мощи святителя Спиридона Тримифунтского – их в качестве приданого получил сын основателя рода. Так что на момент Восстания Булгари владели этими мощами – одним из самых почитаемых среди православных верующих. Николай воспитан в частных пансионах. Готовился к военной службе, о чем на Допросах сообщал: «Так как по врожденной во мне с малых лет склонности к военной службе, так впоследствии и по необходимости вступая в оную, старался я всего более усовершенствовать себя в науках, до оной касающихся, и потому занимался я более, как например, полевой и долговременной фортификацией, артиллерией, ситуацией и проч.» На хорошем счету в Лейб-гвардии Кирасирском полку. В Южное общество принят тем же Вадковским. Приказ об аресте от 19 декабря 1825-го. Находился в Одессе в доме отца, поэтому перед арестом Николай I повелел снестись по этому поводу одесским губернатором. Тамошний градоначальник Нейдгарт 27 декабря 1825-го разыскал Булгари, но взять под арест не мог из-за болезни его. После консультаций с врачами, которые считали его болезнь очень серьезной и убеждали, что дорога до Петербурга будет больному не под силу, генерал-майор Нейдгарт, «не смея отлагать исполнение предписанного», отправил Булгари «под строгим присмотром с наставлением сопровождающим чиновникам и жандармам везть больного по мере возможности». 9 января 1826-го доставлен в Петербург и препровожден на главную гауптвахту. Допрошен генерал-адъютантом Левашовым. Признался в принадлежности к Южному обществу, раскрыл цель общества («ввести в государстве конституцию») и средства достижения («распространить отрасли свои»). Осужден по VII разряду. Приговорен к двум годам каторги. Сокращено до года. Лишен чинов и дворянства. Отправлен в Динабургскую крепость. После окончания срока – рядовой 45-го егерского полка в Финляндии. Переведен по ходатайству матери в действующую армию. Дослужился до поручика. Второй раз за карьеру. Уволен в 1835-м. Служил переводчиком на таможне в Керчи, а потом чиновникjv по особым поручениям при керченском градоначальнике. Переехал в Ревель, где и умер в 1841-м – тридцати шести лет от роду.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. И второй ключевой документ эпохи, написанный Сперанским и оправдавший казнь декабристов. «Манифест 13 июля. Божиею милостию мы, Николай Первый, император и самодержец всероссийский и прочая, и прочая, и прочая. Верховный уголовный суд, Манифестом 1 июля сего года, составленный для суждения государственных преступников, совершил вверенное ему дело. Приговоры его, на силе законов основанные, смягчив, сколько долг правосудия и государственная безопасность дозволяли, обращены нами к надлежащему исполнению, изданы во всеобщее известие. Таким образом, дело, которое мы всегда считали делом всей России, окончено; преступники восприяли достойную их казнь; отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся. Обращая последний взор на сии горестные происшествия, обязанностию себе вменяем: на том самом месте, где в первый раз, тому ровно семь месяцев, среди мгновенного мятежа явилась пред нами тайна зла долголетнего, совершить последний долг воспоминания, как жертву очистительную за кровь русскую, за веру, царя и отечество, на сем самом месте пролиянную, и вместе с тем принести Всевышнему торжественную мольбу благодарения. Мы зрели благотворную его десницу, как она расторгла завесу, указала зло, помогла нам истребить его собственным его оружием, - туча мятежа взошла как бы для того, чтобы потушить умысел бунта. Не в свойствах, не во нравах русских был сей умысел. Составленный горстию извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную; но в десять лет злонамеренных усилий не проник, не мог проникнуть далее. Сердце России для него было и всегда будет неприступно. Не посрамится имя русское изменою престолу и отечеству… Следственная комиссия в течение пяти месяцев неусыпных трудов деятельностию, разборчивостию, беспристрастием, мерами кроткого убеждения привела самых ожесточенных к смягчению, возбудила их совесть, обратила к добровольному и чистосердечному признанию. Верховный уголовный суд, объяв дело во всем пространстве государственной его важности, отличив со тщанием все его виды и постепенности, положил оному конец законный. Так, единодушным соединением всех верных сынов отечества в течение краткого времени укрощено зло, в других нравах долго неукротимое. Горестные происшествия, смутившие покой России, миновались навсегда и безвозвратно. В сокровенных путях провидения, из среды зла, изводящего добро, самые сии происшествия могут споспешествовать во благое. Да обратят родители всё их внимание на нравственное воспитание. Не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, - недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец – погибель. Тщетны будут все усилия, все пожертвования правительства, если домашнее воспитание не будет приуготовлять нравы и содействовать его видам. Дворянство, ограда престола и чести народной, да станет и на сем поприще, как на всех других, примером всем других состояниям. Всякий его подвиг к усовершению отечественного, природного, не чужеземного воспитания мы примем с признательностию и удовольствием. Для него отверсты в отечестве нашем все пути чести и заслуг. Правый суд, воинские силы, разные части внутреннего управления, – все требует, все зависит от ревностных и знающих исполнителей. Все сословия да соединятся в доверии к правительству».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Говорят, что, когда выносили приговор декабристам, Михаил Сперанский плакал. Хотя он был одним из тех, кого декабристы предлагали в состав Временного правительства после удавшегося мятежа. Но Восстание провалилось, а Сперанский присягнул власти и сделал все для ее укрепления. Хотя и сочувствовал декабристам, среди которых было очень много его друзей и единомышленников. Именно он составил ключевые провластные документы после Восстания. «Манифест 19 декабря. Божиею милостию мы, Николай Первый, император и самодержец всероссийский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем и верным нашим подданным. Печальное происшествие, омрачившее 14-й день сего месяца, день обнародования манифеста о восшествии нашем на престол, известно уже в его подробностях из первого публичного о нем объявления. Тогда как все государственные сословия, все чины военные и гражданские, народ и войска единодушно приносили нам присягу верности и в храмах Божиих призывали на царствование наше благословение небесное, горсть непокорных дерзнула противостать общей присяге, закону власти, военному порядку и убеждениям. Надлежало употребить силу, чтобы рассеять и образумить сие скопище. В сем кратко состоит все происшествие, маловажное в самом себе, но весьма важное по его началу и последствиям. Сколь ни прискорбны сии последствия, но провидение показало в них новый опыт тех сокровенных путей, коими, карая зло, из самого сего зла оно производит добро. По первому обозрению обстоятельств, следствием уже обнаруженных, два рода людей составляли это скопище: одни – заблуждению, умыслу непричастные; другие – злоумышленные их руководители. Чего желали заблудшие? Быть верными данной ими присяге. Всеми средствами обольщения они были уверены, что защищают престол, и в сем уверении не могли они внимать никаким другим убеждениям. Чего желали злоумышленники? Священные имена преданности, присяги, законности, самое имя цесаревича и великого князя Константина Павловича было токмо предлогом их вероломства; они желали и искали, пользуясь мгновением, исполнить злобные замыслы, давно уже составленные, давно уже обдуманные, давно во мраке тайны между ними тлевшиеся и отчасти токмо известные правительству; ниспровергнуть престол и отечественные законы, превратить порядок государственный, ввести безначалие. Какие средства? Убийство. Первою жертвою злоумышленников был военный генерал-губернатор граф Милорадович; тот, кого судьба войны на бранном поле в пятидесяти сражениях пощадила, пал от руки гнусного убийцы. Другие жертвы принесены были в то же время: убит командир лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлер; тяжко ранены генерал-майор Шеншин, генерал-майор Фредерикс и другие, кровию своею запечатлевшие честь и верность своему долгу. Ни делом, ни намерением не участвовали в сих злодеяниях заблудшиеся роты нижних чинов, невольно в сию пропасть завлеченные. Удостоверяясь в сем самым строгим взысканием, я считаю первым действием правосудия и первым себе утешением объявить их невинными. Но то же самое правосудие запрещает щадить преступников. Они, быв обличены следствием и судом, воспримут каждый по делам своим заслуженное наказание».

Яков Иванович Ростовцев. Знаковая фигура эпохи декабристов. Именно он предупредил Николая I о Восстании 14 декабря. Хотя все всё знали и без него. Была записная книжка Милорадовича, где были указаны все главные действующие лица Восстания. Она пропала. Николай I был готов. А готовый к героизму уже не герой. 12 декабря – за два дня до Восстания – Ростовцев явился с письмом к царю. «В народе и войске распространился уже слух, что Константин Павлович отказывается от престола. Следуя редко влечению Вашего доброго сердца, доверяя излишне приближенным к Вам, Вы весьма многих противу себя раздражили; для Вашей собственной славы погодите царствовать! Противу Вас должно таиться возмущение, которое вспыхнет при новой присяге, и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России! Государственный Совет, Сенат, и, может быть, гвардия будет за Вас; военные поселения и отдельный Кавказский корпус решительно будут против. Об двух армиях ничего не умею сказать. Пользуясь междоусобиями, Финляндия, Грузия, Польша, а, может быть, и Литва от нас отделятся. Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает ее державою Азиатскою, и незаслуженные проклятия, вместо должных благословений, будут вашим уделом. Ваше высочество! Может быть, предположения мои ошибочны, дерзки и нелепы; может быть, я увлекся любовию к России и личною привязанностию к Вам, но дерзаю умолять Вас именем спокойствия России, именем Вашей собственной славы преклоните Константина Павловича принять корону! Не пересылайтесь с ним курьерами, ибо сие длит пагубное для Вас междуцарствие и может выискаться дерзкий преступный мятежник, который воспользуется брожением умов и общим недоумением. Поезжайте сами в Варшаву или убедите Константина Павловича приехать в Петербург, излейте ему откровенно мысли и чувства Ваши. Ежели он согласится быть императором, слава богу! Ежели же нет, то пусть всенародно на площади объявит Вас своим государем!» Сообщил о своем письме монарху друзьям – Оболенскому и Рылееву. Во время Восстания был на стороне царя. Тяжело ранен. В дневнике Никитенко от 1 января 1826 года писано: «Сегодня Я.И.Ростовцев в первый раз вышел из комнаты после болезни от ран, полученных им в бедственный день 14 декабря». Вот, что писано в Алфавите Боровкова: «При производстве Комиссиею следствия насчет Ростовцева были следующие показания: Николай и Александр Бестужевы, Штейнгейль, Коновницын 1-й и Оболенский называли Ростовцева членом, из коих последний присовокупил, что он его принял за несколько недель до 27 ноября и что 14 декабря он должен был лично находиться на площади, но не был. Николай Бестужев говорит, что Ростовцев пользовался их доверенностию. Александр Бестужев показал, что он раза два был у Рылеева, когда многие из членов приезжали. За 3 дня до 14 числа, увидевшись с ним во дворце, Бестужев сказал, что дело доходит до палашей, и он промолвил, чтобы часовые слышали: "Да, палаши хороши!» В тот же день Бестужев узнал, что он писал к ныне царствующему государю императору. Сначала Ростовцев обманул Оболенского, сказав, что будто бы государь журил его за какие-то стихи, а потом отдал и письмо, но настоящее ли, они сомневались, и это еще более придало им решительности». Адъютант великого князя Михаила Павловича. Генерал от инфантерии. В 1857-м назначен членом негласного комитета по крестьянскому делу и был одним из трех членов образованной при комитете комиссии, для рассмотрения сообщенных ему проектов и записок. До реформы 1861-го не дожил. Поначалу был против освобождения крестьян, но, посетив Европу, стал яростным сторонником крестьянской свободы. Умер 6 февраля 1860-го от заражения крови в 56 лет – но к этому времени главнейшие части проекта «Положения о крестьянах» были уже выработаны. После издания Манифеста 19 февраля 1861-го об отмене крепостного права по высочайшему повелению на гробницу Ростовцева в Федоровской церкви Александро-Невской лавры была возложена золотая медаль, установленная за труды по освобождению крестьян.

Кто судил декабристов? А, вот, кто. Дмитрий Николаевич Блудов. Вечером 14 декабря 1825-го Заговорщики на Сенатской площади были разгромлены, и необходимо было предъявить публике официальную версию «возмутительного происшествия». Новый царь предложил сделать автором сей версии историка Карамзина. Тот весь день 14 декабря был вместе с императорской семьей. Но, оказалось, что он пребывал в таком волнении, что был «не в состоянии владеть пером». Молча, Карамзин указал на Блудова. Для того это был звездный час. Все официальные статьи в прессе о Восстании были написаны именно Блудовым, который благодаря этому сделал сногсшибательную карьеру. Кто же сей удачливый муж? Из захиревшего дворянского рода. Появился на свет в 1785-м во Владимирской губернии. Видимо по молодости был весьма симпатичен, а еще и умен. Поэтому всегда был под чьим-то покровительством. Старт его карьере дала супруга любимца Екатерины Второй генерал-фельдмаршала Каменского – Анна Павловна из Щербатовых. Благодаря ей он переехал в Петербург и стал чиновником Иностранной коллегии. Литературно одарен, а еще и двоюродный племянник самого Державина. Затем его покровителем стал Александр Салтыков – товарищ, то есть заместитель, министра иностранных дел, о котором отзывались так: был «человеком умным и приятным, которых не много в Петербурге». Исполнял важные государственные поручения: был командирован в Голландию, чтобы поднести тамошнему королю орден Святого Андрея Первозванного – высший в России. Член литературного «Арзамаса», где получил прозвище «Кассандра». После вступления на престол Николай Первый назначал его делопроизводителем Верховного суда над декабристами. Именно он составил обвинительный доклад – царю понравилось. Карьера была сделана. О нем писали так: «Типичный бюрократ николаевского царствования, образованный и способный, но лишённый всякой оригинальности, отлично умевший приспосабливаться к обстоятельствам, по существу – консерватор, но готовый в мелочах идти на уступки «новым веяниям», Блудов успешно делал свою карьеру при самых разнообразных обстоятельствах». Вот, его послужной список: министр внутренних дел, министр юстиции, генерал-прокурор Сената, председатель Госсовета и Комитета министров, статс-секретарь Его Императорского Величества – уже Александра Второго. Похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской ларвы. Его записки – он дотошно вел их всю свою жизнь – так и не были опубликованы, за исключением отрывков сразу после смерти. Вот, что написал Блудов о Восстании сразу же после оного – для прессы и внешнего мира. Отрывок. «Праведный суд вскоре совершится над преступными участниками бывших беспорядков. Помощию Неба, твердостию правительства они прекращены совершенно: ничто не нарушает спокойствия столицы, и войска, кои из предосторожности провели минувшую ночь на бивуаках близ дворца, возвратились в казармы. Ныне поутру государь император объезжал все находившиеся при нем полки и, узнав, что рядовые Гвардейского экипажа изъявляют живейшее раскаяние, утверждают, что они были вовлечены в мятеж обманом, и уже в присутствии великого князя Михаила Павловича дали присягу в верности, дозволил сему батальону предстать перед него, даровал им великодушное прощение и возвратил знамя, коего по воле его императорского величества они были лишены вчера. Они со слезами славят милосердие монарха». Разве не красиво. Даже если и неправда.

Многим кажется, что пресса существует не так давно. Но на самом деле давно. Очень давно. Так что Восстание декабристов освещалось в российской прессе. Вот, как об этом писало официальное издание – «Санкт-Петербургские ведомости». Реакция на Заговор последовала с опозданием в целых четыре дня. Только 18 декабря 1825-го «Санкт-Петербургские ведомости» обнародовали для читающей публики документы 1822–1825 годов, по которым Константин Павлович отказывался от престола в случае смерти Александра Первого. То есть доверия к этой информации не было и у высшего – читающего – сословия: верили на слово, а тут опубликовали, наконец-то, доказательства. Через четыре дня – 22 декабря – в газете был опубликован Высочайший манифест Николая I: в нем сообщалось только о жертвах среди тех, кто защищал царя, а также о гибели петербургского военного губернатора графа Милорадовича, командира Лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера и тяжких ранениях генерал-майоров Шеншина и Фридрихса. Лишь 29 декабря в «Прибавлении» к газете было напечатано «Подробное описание происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14-го декабря 1825 года». Вот, цитата: «За сим его величество с душевным прискорбием приказав вывесть против мятежной толпы четыре орудия и зарядить оные картечью, послал в последний раз объявить им, чтоб они предались милосердию государя императора, но, получив решительный отказ, повелел начать стрельбу из орудий. По второму выстрелу вся шайка рассыпалась и была преследована Лейб-гвардии Кавалергардским и Конным полками на Васильевский остров, вдоль Англинской набережной и Галерной улице, дабы отрезать бегущих; тогда же захвачено до 500 человек, а прочие рассыпались в разные стороны по домам и по Неве». «Московские ведомости» впервые упомянули о Восстании только спустя девять дней – 23 декабря. Текст был короткий. В нем читателей информировали, что после нескольких безуспешных увещеваний мятежников Николай I решил употребить силу: «Вывезены пушки, и немногие выстрелы в несколько минут очистили площадь. Конница ударила на слабые остатки бунтовавших, преследуя и хватая их». О человеческих жертвах в газетной информации ничего не сообщалось, зато подчеркивалось, что зачинщики бунта «не нашли себе других пособников, кроме немногих пьяных солдат и немногих же людей из черни, также пьяных». «Московские ведомости» описывали и важное церковное событие в старой столице. Демонстративное. Через четыре дня После Восстания только 18 декабря в 10 часов утра архиепископ Московский вышел из алтаря Большого Успенского собора Правительствующего Сената, держа над головой серебряный ковчег. Произнеся речь о хранении «великой воли благословенного Александра», он снял с ковчега печать и извлек оттуда высочайший манифест императора Александра I с «приложенным при нем оригинальным Его Императорского Высочества, Государя Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича, отречением от права на наследование Престола». Действо завершилось присягой «на верность подданства Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю Павловичу, с установленною торжественностью, с коленопреклонным молебствием о благословенном Его Царствовании, и с возглашением Ему многолетия, которое сопровождено колокольным звоном на Ивановской колокольне и по всем церквам Столицы». Оппозиционных газет в Российской империи тогда не было. Поэтому оценка событий 14 декабря 1825-го была однозначной.

Роман Васильевич Любимов. Уникальный декабристский случай. Выкрал, подкупив лояльного офицера, компрометирующие самого Любимова показания – благодаря чему вышел на свободу. На момент Восстания – полковник, командир Тарутинского пехотного полка. Не просто участник, а герой Войны 1812-го. Доказательство – орден Святого Георгия № 2471 от 22 ноября 1812-го. Член тайного Союза Благоденствия. Арестован в январе 1826-го. Доставлен в Петербург из Юрьева-Польского на главную гауптвахту в Зимнем дворце. Допрошен. Содержался в здании Главного штаба до 18 марта 1826-го. На допросах отвечал так: «В 1817 или 1818 году, быв в полку у генерал-майора Кальма, с которым был весьма связан, он мне однажды сказал, что есть общество, желающее искоренить тиранство, существующее в некоторых полках. Говорил, что он оного член, и пригласил меня в оное вступить. Не находя в сём ничего предосудительного, я на предложение его согласился, и по сказанному обряду, о принадлежности моей обществу сему в Тульчине я дал Пестелю расписку нижеследующего содержания: «Даю сию расписку, чтоб быть правосудным и избавлять всякого всеми средствами от тиранства». Из Алфавита Боровкова явствует, что Любимов «вступил в члены Союза благоденствия, полагая целию те нравственные правила, кои изложены были в «Зеленой книге». Но после уничтожения Союза он не вступал в тайные общества, и никто на вопросы Комиссии не показал, чтобы он знал о существовании оных». Но были и другие показания и воспоминания. Так в мемуарах Завалишина писано, что Любимов избежал наказания, так как истребил компрометировавшие его бумаги в документах следственной комиссии. Показания против него дал сам Пестель. Важные сведения для Следствия. Но… Согласно воспоминаниям Липранди, Любимов, прочитав показания Грибоедова, с живостью сказал ему: «Что вы это! Вы так запутаете себя и других. По-нашему, по-военному, не следует сдаваться при первой же атаке, которая, пожалуй, окажется еще и фальшивою; да если поведут и настоящую атаку, то все-таки надо уступать только то, чего удерживать уж никак нельзя. Поэтому и тут гораздо вернее обычный русский ответ: «Знать не знаю и ведать не ведаю!» Он выработан вековою практикою. Ну что же? Положим, вам докажут противное; да разве для судей не натурально, что человек ищет спастись каким бы то ни было образом? Хуже не от этого будет, поверьте. А не найдут доказательств, - вот вам и всем хлопотам конец». Любимов подговорил охранявшего арестованных декабристов офицера Жуковского изъять из Следственной комиссии запечатанный пакет с бумагами. В этом пакете и были показания против Любимова. Жуковский изъял пакет и, видимо, уничтожил. Высочайше повелено уже 18 марта 1826-го за то, что при подписке не объявил себя членом тайного общества, посадить на месяц в крепость и отправить на службу. Переведен в Белёвский пехотный полк приказом от 2 апреля 1826-го. В конце того же года уволен со службы. Умер 18 июня 1838-го в Москве. В 54 года. Похоронили его на Пятницком кладбище. Могилу уничтожили. Позднее установили на участке под номером 22 кенотаф. Памяти едва ли не самого хитрого декабриста, выкравшего показания против себя, уничтожившего их и избежавшего благодаря этому суровой царской кары.

Яков Акимович Драгоманов. Прапорщик Полтавского пехотного полка. Из дворян Полтавской губернии. В марте 1817-го вступил в службу в канцелярию совета военного министра. В 1824-м поступил юнкером в Полтавский пехотный полк. Член Общества соединенных славян. Алфавит декабристов описывал его так: «вступил в Славянское Общество весною 1825 года. Знал только то, что целью оного есть улучшение правительства. Читал клятвенное обещание славян. Был два раза в собрании членов у Андреевича и другого не известного ему артиллерийского офицера в лагере близ местечка Лещина, где слышал тот же разговор о преобразовании правления. Сам в Общество никого не ввел и между нижними чинами ничего предосудительного не рассевал». Иначе характеризует его видный декабрист Горбачевский: «Природные его дарования были развиты занятиями, деятельною жизнью и желанием образовать себя еще более. Вступив в Общество, он был ревностнейшим членом оного, участвовал во всех совещаниях в лагере под Лещиным и знал условия, на коих соединились два общества (то есть Общество Соединенных Славян с Южным обществом). Хотя он был недоверчив и не полагал, что можно так скоро освободить Россию, однако ж верил силе Южного общества и надеялся на успех замышляемого переворота. Будучи убежден, что для возмущения полка необходимо принять в Общество ротных командиров, способных действовать на солдат, и зная, что в Полтавском полку, кроме полкового командира Тизенгаузена, поручика Усовского и Бестужева-Рюмина, нет ни одного члена, он решился тотчас после Лещинского лагеря увеличить число оных. Вследствие сего намерения он принял в Общество двух ротных командиров: поручика Троцкого и подпоручика Трусова, пылких и решительных молодых людей; сообщил им все известное о делах и намерениях Тайного общества, взял обещание действовать по общему плану и поднять знамя свободы при первом знаке к восстанию». Арестован и доставлен в Главную квартиру 1-й армии для привлечения к военному суду. 15 декабря 1825-го – очень скоро после ареста – Высочайше повелено выдержать 3 месяца в крепости и перевести в полки 3-й пехотной дивизии под строгий надзор начальства. По отбытии трехмесячного заключения в крепости переведен в Староингерманландский пехотный полк в чине прапорщика. Уволен за болезнью, но оставлен под строгим секретным надзором.
Предполагалось при этом, что, получив отставку, он поселится на родине, в Гадячском уезде. В марте 1828-го малороссийский генерал-губернатор Репнин получил от министра внутренних дел Ланского уведомление о высылке на родину отставного прапорщика Драгоманова; одновременно сообщалось предписание «иметь за ним секретно строгое наблюдение полиции». На соответствующий запрос Репнина земский комиссар, осуществлявший функции полицейского надзора в уезде, донес, что Драгоманов еще не прибыл на родину и что, как только он появится, комиссар сочтет «неукоснительным долгом иметь за ним самое строгое наблюдение». Но Драгоманов так и не появился в Гадячском уезде, предпочитая жить в больших городах. Не в столицах, конечно. Сочинял стихи. В конце 1830-х печатался в журналах. Вот, начало его прекрасной «Элегии»: «Далеко видит взор с обрывистой горы, // Где ветхий монастырь убогою главою // Глядит на пышные окрестные ковры, // На прелесть дикую. Под этою горою // Кипит и плещется великолепный Псёл. // Как мило вы над ним, дремучие дубравы, // Склонились с берегов! Но волны величавы, // Оставя вашу сень, плывут в зеленый дол // Искать других картин, искать и новой славы. // Великодушный Псёл, ты пощадил меня, // Когда, томимый зноем дня, // Плескался юноша прохладными струями // И утопал в тебе. Ты добрыми волнами // На берег выбросил питомца своего... // Зачем, безжалостный, ты пощадил его?» Двоюродный дед Леси Украинки. Умер в 39 лет. Так и остался до конца жизни под надзором.

Известна фраза, что декабристы разбудили Герцена. А что сам Герцен писал о декабристах? На самом деле.
Из статьи «Концы и начала»: «Казалось бы, что могло зародиться, вырасти, окрепнуть путного на этих грядах между Аракчеевыми и Маниловыми? Что воспитаться этими матерями, брившими лбы, резавшими косы, колотившими прислугу, этими отцами, подобострастными перед всеми высшими, дикими тиранами со всем низшим? А именно между ними развились люди 14 декабря, фаланга героев, вскормленная, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Оно им пошло впрок! Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтоб разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия. Но кто же их-то душу выжег огнем очищения, что за непочатая сила отреклась в них-то самих от своей грязи, от наносного гноя и сделала их мучениками будущего?.. Она была в них».
Из автобиографической хроники «Былое и думы»: «Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души. Все ожидали облегчения в судьбе осужденных, – коронация была на дворе. Даже мой отец, несмотря на свою осторожность и на свой скептицизм, говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтоб поразить умы. Но он, как и все другие, плохо знал юного монарха. Николай уехал из Петербурга и, не въезжая в Москву, остановился в Петровском дворце… Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в «Московских ведомостях» страшную новость 14 июля.
Народ русский отвык от смертных казней; после Мировича, казненного вместо Екатерины II, после Пугачева и его товарищей не было казней; люди умирали под кнутом, солдат гоняли (вопреки закону) до смерти сквозь строй, но смертная казнь de jure не существовала. Рассказывают, что при Павле на Дону было какое-то частное возмущение казаков, в котором замешались два офицера. Павел велел их судить военным судом и дал полную власть гетману или генералу. Суд приговорил их к смерти, но никто не осмелился утвердить приговор; гетман представил дело государю. «Все они бабы», – сказал Павел, – они хотят свалить казнь на меня, очень благодарен», – и заменил ее каторжной работой. Николай ввел смертную казнь в наше уголовное законодательство сначала беззаконно, а потом привенчал ее к своему своду. Через день после получения страшной вести был молебен в Кремле. Отпраздновавши казнь, Николай сделал свой торжественный въезд в Москву. Я тут видел его в первый раз; он ехал верхом возле кареты, в которой сидели вдовствующая императрица и молодая. Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая на счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза. Я не верю, чтоб он когда-нибудь страстно любил какую-нибудь женщину, как Павел Лопухину, как Александр всех женщин, кроме своей жены; он «пребывал к ним благосклонен», не больше».

Александр Антонович Рачинский. Капитан Муромского пехотного полка. Отец – Санкт-Петербургский обер-полицмейстер: в 1797-м пожалован Павлом I пятьюстами душами, а в 1800-м получил 3000 десятин земли. Умер за месяц до Восстания. Мать – из Потемкиных. Крестник Павла Первого. В домашней «Хронике» рода Рачинских рукой самого Антона Михайловича – отца - записано: «Родился сын Александр 1799 году сентября 27 числа в 7 часов утра. Крестил государь Павел Первый». Даже не серебряная, а золотая ложка во рту при рождении. В воспоминаниях о пребывании в имении Рачинских (при сыне декабриста) граф Шереметев писал: «Обедали мы в большой столовой в два света, после чего видел я старую гостиную с видами Парижа, привезенными отцом Рачинского в 1814 году, видел и библиотеку, а в ней интересный портрет Цесаревича Павла Петровича. Сергей Александрович пояснил мне, что Цесаревич Павел – покровитель его семьи и по Рачинским, и по Баратынским». В службу вступил в 1814-м подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновского полка. После раскассирования полка из-за восстания в 1820-м переведен в Муромский пехотный полк. Из элитной гвардии в приземленную пехоту. Обида – налицо. Член преддекабристской организации «Священная артель». По показанию Михаила Бестужева-Рюмина знал о существовании Южного общества, но членом его не был. По восстановленной Тыняновым зачеркнутой строке в дневнике Кюхельбекера, посещал некий кружок: это могла быть либо «Священная артель», либо более поздняя организация – «Союз спасения». Дружил с Дельвигом, общался с поэтами пушкинского круга и декабристами. Высочайше повелено 13 июля 1826-го отдать под секретный надзор и ежемесячно доносить о поведении. Уволен от службы «по домашним обстоятельствам» с чином майора в ноябре 1827-го. Позднее дважды избирался Бельским уездным предводителем дворянства Смоленской губернии. За ним с братьями в 1828-м числилось 1600 душ. После смерти отца унаследовал также еще и имение в Кобяках – 2803 десятин земли. Кроме того, имение его жены в Вяжлинской волости Кирсановского уезда составляло 1046 десятин. Нужды не испытывал. В 1861-м построил школу для крестьянских детей (по декабристской традиции), сделав ее попечителями старшего сына Владимира и дочь Варвару, которые и стали в ней первыми учителями. Умер от тифозной горячки в 66 лет. Погребен 11 июля 1866-го на родовом кладбище в селе Татево Бельского уезда Смоленской губернии. Жена – Варвара Абрамовна Баратынская, младшая сестра великого поэта. По воспоминаниям Чичерина: «по своему приятному и основательному уму и ровному характеру она представляла резкий контраст с восторженным пылом своей более блестящей сестры Натальи». Была очень религиозна, знала несколько иностранных языков и получила прекрасное музыкальное образование.