КОНКУБ

В предыдущем посте Илья поделился тем, как упакована отсылка в его работе, и я, принимая приглашение также поделиться примером парадигмального подхода к созданию текстов, выбрал такой тег, как историчность.

В этом году у меня вышел рассказ «Пара эпизодов из жизни изобретателя Кулибина» — сначала на бумаге в журнале «Процесс», потом — на экране в журнале «Дискурс». Автор аннотации к последней из этих публикаций акцентировал вымышленность моего текста, апеллируя к тому факту, что у меня изобретателя Кулибина зовут Иван Иванович, тогда как в действительности у него было другое отчество.

Но этот акцент иллюстрирует лишь тот факт, что в моем случае не была считана та самая отсылка, принципиально никак не упакованная — почему это и нельзя назвать парадигмальным подходом, это подход собственно модернистский.

Однако общий message автора аннотации в заострении нереальности описанных событий диктуется по-прежнему media этого message: раз это фикшн, то это «неправда», ну или, говоря постмодернистским языком, поскольку это текст, это не реальность.

Между тем, в моем обращении к историческим эпизодам весомая доля игры автора заключается в том, что вымысла-то как раз особенно и не было, но соответствие рассказываемых событий клише «фантастического» или абсурдного подталкивает читательское восприятие к автоматическому суждению о том, что перед ним или просто юмористический, или постмодернистски-«стебный» рассказ.

Разумеется, самый смешной комик выступает с наиболее серьезным лицом, и рассказ-то действительно комический, тем не менее, рассказчик предстает перед наррати в наивной простоте, он-де пересказал исторические анекдоты про Кулибина, а отчество забыл, ну и там приврал для красоты какие-нибудь подробности вроде диалога с царем.

Перед читателем же, как мы поняли по аннотации, предстает фигура некоего играющего автора: дескать, мы знаем, как было на самом деле (можем спросить у робота, в крайнем случае), и просто друг другу подмигиваем, зная «правила игры».

Однако моя конструкция получается фрустрирующей и с той, и с другой стороны, поскольку игра в том, что автор не блефует, а читатель, думающий, что автор блефует или просто развлекает, не расположен уловить зазор между интенциями акторов.

Более сложная картина была развернута в моей мениппее «Приключения Бахтина», вышедшей в 2024 г. в журнале «Альдебаран» (оба упомянутых текста я надеюсь напечатать в следующем сольном сборнике, когда б он ни вышел). Там, помимо рассмотренной выше диспозиции (впрочем, я не знаю, какова новизна обнаженного здесь приема, antic disposition — стратегия традиционная), конструкция элементов текста усложнена из-за давления памяти жанров: поскольку это не сборник анекдотов о Бахтине, а именно мениппея, причем в том виде, в каком он сам ее смоделировал.

Помещение самого Бахтина внутрь повествования связано не только с выполнением чеклиста, им самим заданного (как бы ТЗ на мениппею), но и с вышеуказанным перечислением анекдотов: здесь также не стебется и не сочиняет ни автор, ни рассказчик, даже анекдоты не подгоняются, скажем, под основные труды ученого — труды вкладываются все теми же отсылками, не замаскированными примерно никак (ну или вовсе сведенными до классических фигур вроде аллегории Бахтина, поднимающегося и спускающегося по лестнице).

Таким образом, искренность в рассмотренных текстах становится тождественной историчности. Поэтому в них так важна форма, ведь просто пересказать исторические факты — еще не проза.

Иван Чернышев

Парадигмальный подход в решении творческих задач

Мы много говорили о теории; о том, как ДОЛЖНА выглядеть литература после постмодерна, что такое искренность, отношения нарратора и наррати и прочее, и вы можете задать справедливый вопрос — на словах вы Львы Толстые, а на деле? Справедливо. На деле мы — Иван Чернышов и его великолепный сборник «Мой дом — русская литература» (где вы можете увидеть, как выглядит метамодернизм в работе с каноном, особенно в одноименном рассказе), Константин Куприянов, чей роман «Помолвка», это буквальная попытка применить наши теоретические положения на практике, и я — Илья Зыченко, который хотел бы показать, как выглядит изнутри решение творческой задачи и применение парадигмального подхода.

Когда я хочу создать художественный текст, то после того, как я выберу нарративный инструмент, то есть фигуру нарратора и наррати (кто кому говорит в тексте), я должен понять как мне самому как автору относиться ко всему литературному канону. Я не первый человек в истории, кто начал собирать слова в предложения с некоторым художественным замыслом, и мне надо определить насколько я осведомлен о корнях, и насколько я буду открыт в этом определении.

Приведу самый конкретный пример из моего последнего текста «”Как сделать склеры глаз белыми?” попытка метамышления», где суть в том, что нарратор деконструирует свой интерес к фантазийной женщине. В одном месте нарратор говорит, что его руки «как механизмы». Ну сравнение как сравнение, и в классической парадигме это была бы обычная метафора. Однако я, как автор, знаю, что это аллюзия на «автоматическую руку» Т.С.Эллиота в «Бесплодной земле» — очень важном произведении модерна, где этот самый модерн критикуется. Причем, скорее всего, в переводе эта метафора упущена (я проверил три), что еще сложнее для считывания читателем, хотя в лекции нашего главного эллиотоведа А.Аствацатурова на эту руку делается особый упор, мол, Промышленная революция, тотальная механизация, которая выплескивается на межличностные отношения (в «Земле» это сцена, где молодая горожанка нехотя занимается сексом с каким-то персонажем, и вот после этого механического и бездушного действа поправляет волосы «автоматической рукой») и так далее, и для меня очень важно связать свой текст, которые подсвечивает похожие темы, с Эллиотовским.

И дальше начинается парадигмальный подход. Если бы мы работали в модернистской парадигме, то я бы показал, что это аллюзия или заимствование каким-то очевидным для узкой прослойки людей образом, что-то вроде прямо в текст вставил на английском automated hand, чтобы было очевидно, что это инородный объект, но не объясняя ничего. Как у того же Эллиота, где в одном только эпиграфе к «Бесплодной земле» четыре (!) языка: латынь, греческий, английский и итальянский. Мол, поймут только избранные.

В постмодернистской парадигме, я бы прямо указал: «как у Эллиота в его “Земле”», и много современного автофикшена (например Оливия Лэнг «Одинокий город») постоянно открывают источники своих мыслей, как бы обнажая невозможность оригинального высказывания.

В метамодернизме нарратор настолько поглощен своим аффектом и «звуком своего голоса» что там нет речи о каких-то отсылках и прочем. Он как будто «видит мир в первый раз»и каждое его слово оригинально для него самого.

В постпостмодерне отношения достаточно сложные, потому что я, как автор, вдохновляюсь Эллиотом и мне важно повторить за ним, но я не оставляю никаких намеков моему нарратору, который «просто говорит». Потому что я как автор понимаю, что не Эллиотт изобрел руку, не он изобрел «автомат», и вряд ли он придумал их поставить вместе. И уж не мне изобретать язык… Таким образом нарратор искренен в своем высказывании, но и я искренен в своей отсылке к Эллиоту, принимая, что это все — лишь часть большой языковой игры.

КОНКУБ 2025 и 2026

Дорогие коллеги, в этом году нет смысла писать пространные посты о результатах деятельности организации, потому что они были более чем скромными ввиду разных причин личного характера. Были личные и достижения: я написал книгу о субъективном опыте маскулинности в России (кому интересно почитать рукопись, пишите в ЛС), начал работу над монографией о постпостмодерне (с помощью Ивана Чернышова), опубликовал пару рецензий и прочитал лекцию; Иван же представил великолепную книгу «Мой дом — русская литература» с бесподобной одноименной повестью, которая достойна самых высоким мест в КАНОНЕ, выпустил несколько статей и записал пару подкастов.

Главным достижением КОНКУБа стала подача пары грантовых заявок, в первую очередь на ПФКИ, а также решение некоторых организационных моментов.

Однако, мы настроены на серьезную работу в новом году, и в особенности в окучивании темы «постпостмодерна», включая издание специализированной книжной серии. Следите за развитием событий, ставьте лайки, делайте репосты! (Одна из целей этого года — выйти на трехзначные числа подписчиков!)

Всем Нового Года, желаем вам интересных разговоров, сложных контекстов, интеллектуальных приключений, нового знания и движения к истине.

Ваш Контекстный инкубатор

Иерархия осведомленности и экономика внимания (часть 3)

Почему был постмодерн, а не какой-нибудь Ренессанс или Просвещение или еще какая-нибудь форма, пусть и реактивного, но оригинального течения? И уж тем более почему постпостмодерн или метамодерн (хотя есть еще целая вереница разных -модернов и -модернизмов меньшего масштаба), а не какая-нибудь новая парадигма? Хотя бы в названии…
Разумеется мы не знаем, и вряд ли можно точно проследить (хотя, например, С.Хикс в книге «Объясняя постмодерн» такую попытку предпринимает), но если продолжить демографические спекуляции, то можно попробовать предположить, что нарушилось отношение центра и периферии культурных полей.

О центре и периферии говорит Бахтин, и он предполагал, что именно на периферии («площади») возникают новые голоса, которые были маргинализированы, вытеснены и забиты, но которые остаются витальными, тогда как голоса «центра» теряют свою потенцию и энергию, выхолащиваются и изнашивают, не потому что они какие-то плохие, но с силу даже чрезмерной выработки метода. Он становится настолько заезженным, что теряет форму, превращаясь в очевидную элементарную и предсказуемую структуру. Думаю, что сложно найти пример каноничней, чем официальная советская литература (хотя «метод» распространялся на все искусство), которая почти срослась с методом соцреализма, настолько, что даже реакционное неподцензурное творчество по сути представляло тот же метод, доведенный до предела (например работы Сорокина и прочих концептуалистов).

Как нам кажется, исторически этот процесс был выстроен синхронно с возрастной пирамидой — «центр» занимали более опытные и пожилые участники процесса, тогда как «периферия» становилась местом борьбы молодых за, либо попадание в этот центр путем приобщения к методу и ремеслу, либо создание нового центра, который оформлялся вместе с их взрослением.

Однако в 20м веке, как мне лично кажется, эти процессы нарушились. Тот же Стивен Хикс выделяет четырех «всадников» постмодерна и подчеркивает, что они родились в один в тот же период, чуть ли не год (1920е), и если мы посмотрим на популяционную динамику, то заметим, что пирамида стала «зубчатой» и появились зазоры и разрывы. Можно поспекулировать, что когда должна была рождаться «смена” Фуко и прочим, то из-за войны возник сильный зазор, который компенсировался следующим поколением.

Честно говоря, я не готов что-либо добавить на текущий момент, но у меня есть ощущение, что тут может быть скрыто что-то важное и принципиальное. Например то, что из-за этой размытости несколько парадигм могут сосуществовать, потому что количество их «носителей» не уменьшается. Грубо говоря, носителей постмодерна может оказаться больше, чем условного мета или постпостмодерна, и мы никак не можем из него выйти.

Продолжаем изыскания… И если вам есть что добавить: пишите в комментарии

Иерархия осведомленности и экономика внимания (частное отступление)

КОНКУБ существуют четыре года (первое обсуждение рукописи романа «Музей Калифорния» был как раз в октябре 2021), а как юрлицо всего два года, и я не скажу, что мы ведем очень активную деятельность (как вы могли заметить)), и, к сожалению, пока что не можем позволить себе полностью посвятить себя этому благородному делу служения, но даже с учетом этого мы сгенерировали столько контента, что если кто-то решит подключиться сейчас, то ему потребуется какое-то время, чтобы разобраться что к чему, что за чем следует и откуда растут ноги. Как сказал один из идейных отцов КОНКУБа Костя Куприянов: «я начал разбираться, о чем идет речь только спустя год активных обсуждений» (пропустим, что дело в нашей не/способности представлять информацию, но тем не менее).

Даже посты в этом канале — а также письма из рассылки (сначала мы писали письма подписчикам) — уже составляют пять авторских листов (половину обычной книги), мы провели несколько циклов публичных дебатов, семинаров, десятки лекций и выступлений, два сезона обсуждения рукописей по две встречи на рукопись с отдельной страницей на сайте для каждой, некоторыми из которых я лично горжусь (как например этой)... потом была летняя школа «Вызов» (где только очно было четыре встречи) со сборником, поездки по СТРАНЕ с презентациями сборника и мероприятиями (например в Калининграде)... Одних страниц для сайта, которым никто не пользуется, сделано больше сорока. Я молчу о всех формальных аспектах, сдачах отчетностей, подготовках заявок и презентаций и так далее.

Еще раз: это совсем небольшой объем относительно всей нашей творческой и интеллектуальной активности и тем не менее, если представить, что кто-то захотел в этом разобраться и проследить, то это займет не один десяток часов… И зачем? И чем больше мы работаем, тем сложнее влиться, и мне кажется, что только молодой человек может позволить себе этим заниматься. Если же у нас в популяции мало людей следующего поколения, то мы теряем преемственность и плавность передачи информации и знания.

Иерархия осведомленности и экономика внимания (часть 2)

Другой пример: я написал роман “Эскапизм” (который издал под названием “Прозопагнозия”) в 2018 года, когда мне было 29 лет, события в романе происходят в 2015 и главному герою/нарратору примерно 25 лет, и рассуждает он так, как и полагается совсем молодому и ПЫЛКОМУ герою классического русского романа. И эти рассуждения могут быть любопытны либо современникам, как что-то релевантное их опыту, либо как раз 25-тилетним и младше как что-то для некритического восприятия, старшему поколению это будет вряд ли интересно. Но проблема в том, что из-за демографического провала (который видно на графике перед предыдущим постом), следующее поколение чуть ли не в два раза меньше в количестве. Это самое поколение утопает в предложении, и за его внимание конкурируют все.

Необязательно это так уж хорошо, и у меня есть предчувствие, что в итоге это окажется очередным потерянным поколением, зажатым между огромной когортой миллениалов и значительной массой поколения “альфа”, как когда-то Джен-эксеры оказались потерянными в борьбе бумеров и миллениалов.

Опять-таки я остерегаюсь делать какие-либо выводы, и напоминаю, что это спекуляции, потому что причинно-следственные связи, а впрочем как и все факты, установить невозможно. Но, например, в экономике эта тема рассматривается слегка под другим углом, как проблема (или “закон”, в кавычках, потому что в социальных науках законы следует понимать иначе) тенденции нормы прибыли к падению. “Кризисы” перепроизводства и прочие предметы изучения особенно марксистского анализа. В капиталистической экономике нет особой сложности что-то произвести. Проблема возникает со сбытом. И чем дальше, тем важнее становится этот этап… И чем эффективней производство и чем больше эффект масштаба, тем быстрее рынки насыщаются, делая сбыт все более сложной задачей. В силу естественной возможности человека потреблять — даже если продукт раздавать бесплатно, мы не можем потреблять его неограниченно. В микроэкономике даже есть понятие отрицательной эластичности по доходу — когда с ростом дохода потребление определенных товаров не просто не растет, а наоборот уменьшается (например, ржаной хлеб, потому что с ростом дохода предпочтение отдается белому, а дальше круассанам и так далее до бесконечности).

Империалистический капитализм видел выход в захвате новых рынков сбыта, где еще не произошло насыщение. Сейчас же все намного сложнее и тоньше, но суть не поменялась.
Когда мы обсуждаем засилье алгоритмов, то надо понимать, что они нужны как раз для того, чтобы персонифицированной лентой и контентом снизить скорость падения нормы прибыли. Капитализм пытается найти подход к каждому клиенту, например, расширяя линейку продукции и предлагая всякие опции.

Следующим этапом будет генеративный контент, который будет создаваться под каждого конкретного потребителя, вполне может и новости и политическая повестка будет так же создаваться, чтобы контролировать внимание каждого конкретного индивидуума.

Иерархия осведомленности и экономика внимания (часть 1)

Мы продолжаем выпадать в околонаучные спекуляции, что неизбежно, когда пытаешься объять «большие» процессы с множеством акторов и участников и неустанавливаемыми причинно-следственными связями. Сегодня я бы хотел шагнуть в сторону демографии постпостмодерна, как причины «кризисных» явлений в культуре. Кризисные в кавычках, потому что объективность существования этих явлений подлежит сомнению, именно из-за относительности поколенческой оценки. То есть, если у нас есть доминирующая когорта (например, миллениалы), то их оценка будет более весомой, чем, например, зумеров или эксеров.

Наверное, в идеальном мире, популяционная пирамида выглядит так, как задумано — пирамидой, в которой каждый следующий возраст представлен все меньшим и меньшим количеством людей, и, таким образом, то, чем обладают (или обладали) представители старшего поколения, распределяется среди все большего и большего числа тех, кто моложе. Это включает как материальные ресурсы и богатство, так и нематериальные ресурсы, в том числе осведомленность и, если позволите, знание и мудрость. Грубо говоря, на одного профессора будет приходиться условные семь студентов, каждый из которых может получить знание от этого профессора, и они будут конкурировать за доступ к его ресурсам (внимание тоже будет таким ресурсом), а он, с другой стороны, действительно будет способен научить чему-то такое большее количество молодых и открытых опыту людей.

То же касается искусства — чем моложе потребитель искусства, тем менее он искушен и больше открыт новому. И если говорить о тропах, то он будет менее склонен использовать иронию — потому что ирония требует большой осведомленности и знание контекста, и даже если он и будет ее использовать, то это будет «наивно» и точно не найдет понимания среди тех, кто выше его в иерархии. То же справедливо для этих самых «выше» — им нет смысла общаться с теми, кто ниже с помощью иронии, а тех, кто с ними на одном уровне (и кто эту иронию бы понял) становится все меньше.

Например: Лев Толстой не удосуживался переводить вставки на французском в «Войне и мире», потому что его аудитория была на условном одном уровне с ним — уровне, где свободно владели письменным французским — и всем все было понятно. Однако уже через десять лет издатель попросил Льва Николаевича перевести эти вставки для все более расширяющейся аудитории, которая не настолько владела контекстом. Ему не было смысла быть ироничным с этим самым новым пластом аудитории, потому что она пока была готова воспринимать информацию как есть. Нечто подобное можно сказать о «Евгении Онегине», как писал Лотман, произведение как бы существует на нескольких уровнях, например, Пушкин оставлял послания и «пасхальные яйца» для своих Царскосельских товарищей, которые не могли понять более широкие слои аудитории, для которых многие иронические части ускользали, и они воспринимали произведение на более серьезных «щщах» — примерно как школьники воспринимают роман.

Конечно, по мере повышения осведомленности, различные иронические элементы становятся все более и более очевидны, но другой вопрос — зачем эту самую осведомленность повышать? Ведь в том же XIX веке восторг по поводу «Евгения Онегина» считался чем-то кринжовым среди следующего поколения читателей; как что-то что «отцы» находили правдивым и стоящим внимания, «дети» уже насмехались и не ставили ни во что и иронизировали (пускай и не понимая еще, над чем именно они иронизируют).

Спойлер к новой серии постов)
Неожиданный взгляд на постпостмодерн и современную культуру

Новые технологии и социальные трансформации (часть 3)


Так вот, когда я наткнулся на этот политический ролик, сгенерированный ИИ, я попытался представить, что будет, если люди не научаться отличать «реальный» контент от сгенерированного, как когда-то люди учились отличать экранную (художественную) реалистичную реальность от обычной объективно воспринимаемой реальности. И я пришел к довольно спорной промежуточной гипотезе на уровне социального дарвинизма и евгеники (и это, разумеется, хождение по ОЧЕНЬ ТОНКОМУ ЛЬДУ) что те, кто не научился или не был способен этого делать, могли просто погибнуть в массовом мороке или психозе мировых войн, и вполне возможно мы станем свидетелями нечто похожего в эпоху метамодерна.

В сети попадаются «смешные» видео, где старикам показывают кадры из последней версии игры ГТА под видом новостей, которые они воспринимают слишком близко к сердцу на потеху окружающей молодежи и облачной аудитории. Небольшое отступление на тему плохих шуток: резко вспомнил один отрывок из произведения Лескова — уже не помню какого именно, потому что я прочитал их очень много, но они как-то слились в один супер-текст. Так вот там был персонаж, который любил крепкий розыгрыш, и как-то раз он «приколол» свою сестру до такой степени, что она умерла от сердечного приступа. Это к тому, что проблема последствий художественного акта не нова… Смешное видео может закончиться не очень смешно. Особенно если речь пойдет о сгенерированном политически заряженном и идеологически мотивированном контенте.

Вполне возможно в каком-нибудь условном «Черном зеркале» уже есть эпизод на эту тему (как, насколько я знаю, есть на тему геймификации войны), или что-то вроде уже канонического постмодернистского фильма «Виляет собакой», про войну как медиа событие… Где рисуется мрачная картина будущего.

Но, несмотря на пессимистический тон, на самом деле несколько тенденций сделают этот феномен менее интенсивным или вообще неощутимым. Во-первых, пресловутая осцилляция метамодерна и перемещения между «большими» и «локальными» нарративами с такой скоростью, что никакая устойчивая конструкция не выстоит. Во-вторых, так как важнейшим ресурсом становится внимание, то ни у одного события просто не хватит запала держать внимание постоянно — достаточно вспомнить пандемию, которая была глобальным событием целых два года, пока о ней полностью не забыли, и чем дальше, тем более интенсивным, но нестабильным станет переживание, и оно будет недостаточным чтобы перейти к действию или акту. Ну и самое главное, что вполне возможно виртуальный контент будет потребляться виртуальными же агентами. Такая ситуация складывается на рынке рекрутинга: соискатели обязаны подвести свое резюме к некоторой формуле, чтобы пройти первый уровень фильтрации, которую проводит алгоритм, и часто они используют помощь лингвистических моделей для этого. Получается, ИИ и пишет и читает — и человек там не нужен. Вполне может получиться, что и в политическом процессе пропаганда будет создаваться машиной для машины.

Что вы думаете?

Новые технологии и социальные трансформации (часть 2)

Отдельно стоит добавить о тотальности (отсюда и тоталитарность) модерна и проекта Просвещения, который очень удобно встал на службу колониальных империй для достижения политических целей, хотя причину и следствие порой сложно четко разделить. Например, только с развитием индустриализированного способа воспроизводства возникла необходимость стандартизации и единых измерений — даже для индустриализированного и массового перемещения — именно с железными дорогами и требованием к точности расписания связывают развитие бюрократии и измерения времени, также как и необходимость быстрой передачи информации. Сюда же относится и массовое «индустриализированное» обучение, где классы напоминали заводы, а перемены обозначались тем же гудком. То есть что было первым — требование производства к стандартизации и последующая тоталиризация, или наоборот.

А.В.Марков в серии лекций «Постмодерн культуры и культура постмодерна» так говорит о столкновении этих тотальностей: «…Первая мировая война оказалась кризисом старых способов писать историю, потому что в Первой мировой войне каждая из воюющих сторон считала себя цивилизованной, а своих противников — варварами. Французы говорили про немцев: “Мы — культурная нация, а немцы грубы, лишены вкуса, умеют только есть сосиски и пить пиво”. Немцы говорили: “На самом деле мы — культурная нация, у нас Гёте, Шиллер, Кант, Гегель, а у французов — один канкан”.» И он заканчивает эту мысль наблюдением, что в итоге сталкиваются настолько тотальные критики культуры, что они просто неспособны найти хоть какой-то компромисс. Собственно, Вторая мировая война стала продолжением этой логики и тотальных наднациональных (расовых, классовых, идеологических) конфликтов до полного истребления невписывающейся в эту тотальность стороны. Результаты известны.

Можно легко увидеть разницу между «оптимизмом» и попыткой прийти к целостности эпохи модерна и «пессимизмом» постмодерна. Мировые войны заменились прокси-войнами с неясными предпосылками, а позитивный дух изменения сменился террором. Не зря тот же Бодрийяр рассуждал о терроре (например в «Фатальных стратегиях) как новом онтологическом состоянии. Опять-таки сейчас терроризм ассоциируется с религиозным фундаментализмом, но в Европе 60-70х леворадикальным терроризм был обычным явлением. И несмотря на то, что политический терроризм существовал и в эпоху модерна, именно в постмодерне он стал основным способом коммуницировать «уже-не-такие-большие» нарративы, опираясь на развитие новых медиа — в первую очередь телевидения. Терроризм не может существовать без быстрого тиражирования изображений и сообщений, также как и массовая пропаганда эпохи модерна не могла существовать без массового же искусства. ИИ и генеративные модели тоже обитают в и питаются информацией из Интернета, и это уже уровень мета-массовой алгоритмизированной коммуникации, где сообщение одновременно персонализировано для каждого конкретного пользователя и униформно для того, что облегчить работу всяких транснациональных корпораций (чтобы продать что-нибудь, разумеется).

Кстати говоря, вы можете использовать знания о модерне и постмодерне (и постпостмодерне), чтобы понять к какой парадигме аппелируют тот или иной КОНТЕНТ-криэйтор (хотя очевидно, что контент уже прерогатива актуальной ситуации, где формула «медиум из ЗЭ мессадж» тоже звучит устаревшей). Например, когда политик заявляет о НАЦИИ и ее единстве, то он пытается вернуть нас в состояние модерна и так далее. То же касается и всяких мероприятий и событий, как, например, ярмарки, чемпионаты мира и прочие Олимпиады, которые сами стали порождением модерна.

Новые технологии и социальные трансформации (часть 1).

Мысли, высказанные в этом коротком эссе, довольно спорные и дискуссионные и претендуют только на очерчивание (а лучше сказать гипотезирование) самых примерных и примитивных рамок, поэтому прошу терпимости.

Байка о том, что люди в ужасе вскакивали во время показа «Прибытия поезда» братьев Люмьер, уже набила оскомину, и в первую очередь потому, что мы настолько привыкли к экранам и научились разделять реальное от виртуального, что кажется невероятным сама возможность запутаться в том, где правда, а где изображение. Но! Благодаря современным технологиям мы можем снова погрузиться в состояние человека модерна, который внезапно стал свидетелем радикальных трансформаций, и непонятно, как они отразятся на жизни.

Мне попалось на глаза политическое видео, сгенерированное искусственным интеллектом, и мне приоткрылось то, как могли воспринимать те первые фильмы их первые зрители и как важно было быстро приобрести навык разделения фантазии от реальности.

Стоит отдельно сказать о том, насколько революционным стало появление кино для искусства, культуры и жизни в целом, в первую очередь в том, что как раз казалось правдоподобия. Как фотография до этого сделала реалистическую и портретную живопись устаревшей, потому что было намного точнее и доступнее использовать фотографию, так и кино позволило передать визуальную динамическую информацию с совершенно новой степенью достоверности (пусть сейчас немой кино и выглядит смешно), волновым эффектом пройдясь по остальным отраслям искусства, чего только стоит идея монтажной склейки и влияние монтажа на восприятие (эффект Кулешова) — до этого сама отсутствовала сама возможность внезапной смены точек зрения, ракурса и повествовательной стратегии.

Кино стало «магическим». Волшебство серебряного экрана в мире, все более и более раз-очарованном (то есть очищенным от метафизики и мистики) и пронизанном секуляризмом и сциентизмом, вполне возможно столкнулось с этим «новым» человеком массовой культуры модерна. Новое очарование кино — как и современное очарование генеративными технологиями — могло кардинальным образом изменить способ взгляда на мир.

Не стоит забывать, что кино и фотография открыли возможность массового и качественного воспроизводства культурного продукта — если до этого, например, театральная постановка была «услугой», то есть ее производство было неотделимо от потребления, а картина могла существовать в единственном экземпляре (несмотря на то, что, разумеется, были и копии и гравюры и эстампы и прочие офорты), то теперь появилась техническая и экономическая возможность гомогенизированного (однородного) массового искусства и культуры в целом.
Собственно, почему модерн называют эпохой «больших нарративов»? В том числе потому что стало возможным транслировать одинаковое сообщение большей массе людей, которую тоже пытались гомогенизировать и унифицировать: самые главные из «больших нарративов» вроде идеологии или нации подчеркивали стремление к однородности, монолитности в столкновении с «другим». И даже этот самый «другой» воспринимался позитивно и в духе просвещенческого оптимизма: как что-то что можно облагородить, улучшить или окультурить (возделать).

Я понимаю, что рассуждения о мировых войнах и геноцидах, как «позитивных» или скорее «позитивистских» проектах могут звучать странно, но надо учитывать, что «позитивный» или «оптимистический» или «цивилизованный» не касается этического аспекта, а скорее находится в сфере целеполагания и выбора инструментов. То есть некоторая проблема рассматривалась как решаемая (во-первых) с помощью научных и рациональных методов (во-вторых) и улучшающая положение масс (в-третьих).

Пост-аватарский синдром

Готовим большой пост (эссе) о современных технологиях и социальных трансформациях со сравнением эпохи модерна и мета- (если так угодно) модернов. В первую очередь об очаровании новыми медиа и массовом помутнении сознании и последующих катастрофах и болезненном отрезвлении, и как мы можем попасть в схожую ситуацию, если не научимся отличать сгенерированный ИИ контент от реального (пусть все это и очень дискуссионно на разных уровнях). И сегодня прочитал отрывок из свежевышедшей книги «Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм» историка Николая Власова, где описаны воспоминания тех, кто вернулся или кого вернули в Германию после поражения в войне, и их ощущения.

И я внезапно решил связать это ощущения потерянности и разочарования с так называемым (пусть и в ненаучных кругах) эффектом «Аватара» или пост-аватарской депрессией — состояние разочарования и тоски, вызванное просмотром фильма «Аватар» с его голубой пасторалью, экзотикой и самое главное: обещанием счастья и последующим столкновением с нашей обычной человеческой реальностью без возможностью сплестись отростками на голове без последствий.

Не я один испытывал это ощущение зимой 2010 года, когда приходилось из АЙМАКСА вываливаться в холодную темноту Петербурга и признавать, что это вот такая наша настоящая жизнь. Причем даже в 3Д. И это притом, что все присутствующие прекрасно осознавали, что перед нами — художественное произведение, причем очевидно фантазийное и нереалистичное — и я задумался, а каково было людям модерна, которые вскакивали в ужасе во время просмотра «Прибытия поезда…» Люмьер? Причем можно представить, что качество первого немого фильма было далеко от АЙМАКСА! Как они научились отделять виртуальное от реального?

Моя немного дикая гипотеза состоит в том, что те, кто этого не научился делать, могли погибнуть в мировых войнах, и сами эти войны стали венцом позитивистского и оптимистического проекта Просвещения. Это, а также причем здесь кино, массовые коммуникации и массовый человек модерна читайте завтра.

😎Ридер:ки вовсю читают присланные на опен колл тексты!

В честь этого и наступающих длинных выходных вспомнили текст Ильи Зыченко из первого номера «Незнания», который воспевает труд (а значит и май). Ведь если 1 — надо, а 0 — работать, тогда: 1 0.

Это рубрика #архив_незнания и текст «Ода работе»:

...ложиться спать с горечью, что не можешь работать во сне, вскакивать без будильника как ужаленный пора работать, пришла пора работать, работать много, широко, с размахом, с ударением, с убоем, радоваться работе, любить работу, быть в любви к работе, работать любовь, быть рабом любви к работе, роботом с одной целью и программой Если 1 — надо, а 0 — работать, тогда: 1 0.

Читайте текст целиком здесь. Первый номер «Громкость» вы можете скачать у нас на сайте.

✨Поддержите «Незнание» подпиской (за приятные бонусы, включая номер «Эссе») или единоразовым донатом, чтобы мы могли заплатить достойные гонорары автор:кам нового номера:

Boosty для российских карт
Patreon для всех остальных

Картинка: Jeysbell (pinterest)

Коллеги, поздравляю с днем Труда и исключительно ради КОНТЕКСТА прикладываю свою первую журнальную публикацию, посвященную (странным образом) труду

А вот и выпуск! Под аккомпанемент музыки Фридриха Ницше мы с Иваном беседуем о книгах и пустоте.

Ссылки к эпизоду:
https://taplink.cc/ivanchernyshov - книги и тексты автора.
https://concub.org/books - сборник КОНКУБА "Вызов".
https://t.me/concub_org - канал КОНКУБА.

Наши товарищи по изучению ДИСКУРСА записали подкаст с Иваном Чернышовым, где он в том числе рассказывает о проектах КОНКУБа. Рекомендую послушать и прочитать Ванину книгу, как пример метамодерна

Эстетическое переживание метамодернизма

На лекции в пятницы из зала спросили о эстетической ценности искусства метамодернизма (напомню, что тема встречи была заявлена «Литература после постмодерна»). Вопрос был закономерным, потому что мы обсуждали как слияние фигуры автора и нарратора в некотором перформансе и эмоциональный заряд нарратора от проживания какого-то события (скорее всего травматического) не оставляют места для эстетического переживания.

И это вполне закономерный итог «возвращения аффекта», о котором провозгласили теоретики метамодернизма, в противовес «исчезновению аффекта» в постмодерне постулированному Ф.Джеймисоном. Честно признаюсь, что после знакомства с литературой на эту тему, я не могу точно сказать, что они имею в виду. В моем понимании «аффект» — это эмоциональный заряд, который двигает повествование нарратора (от первого лица особенно), то есть буквально нарратор (рассказчик) захлебывается от того, что ему срочно нужно поделиться с кем угодно тем, что с ними произошло.

Складывается впечатление, что тут чуть ли не техническое ограничение и противоречие, потому что этот «аффект» стоит только его отрефлексировать и как-то эстетизировать сразу теряет свою искренность. Ты не можешь вещать КРАСИВО о том, что тебя так тревожит и трогает, потому что это сразу создаст зазор, и любое лишнее слово, эпитет или даже цитата указывают на твою рефлексию и осведомленность, что сразу разрушает эффект правдоподобия.

Даже Хэмингуэй писал о чем-то подобном в «Празднике…»: «Если же я старался писать изысканно и витиевато, как некоторые авторы, то убеждался, что могу безболезненно вычеркнуть все эти украшения, выбросить их и начать повествование с настоящей, простой фразы, которую я уже написал.» Конечно, он рассуждал с позиции автора, и в то время это были еще справедливые замечания, сейчас же практически не осталось пространства для передачи эстетического опыта, как бы это не звучало странно.

Можете посмотреть на современные автомобили — они все похожи друг на друга, и никто особо не ожидает, что они будут произведениями искусства… Нечто схожее складывается в литературе, где красота перемещается в другие элементы, но текст, как речь нарратора становится полностью от нее очищенной, а если и будут какие-то всплески, то они должны быть оправданы «экзальтацией» нарратора (что-то подобное было у Гоголя и Достоевского).

К сожалению или к счастью эстетическое переживание становится все более и более интеллектуализировано. Возьмите, например, брутализм в архитектуре. Это направление нельзя воспринимать только визуально, не понимая, какие идеи и проблемы стояли перед архитекторами. Так и автофикшен нельзя воспринимать сугубо эстетически.

Семинар для книголюбов «Литература после постмодерна»

сегодня в 19 в библиотеке на Лиговском 99. Надеемся после семинара вы станете книгофобом)

https://lermontovka-spb.ru/events/28_02_25_seminar-dlya-knigolyubov-literatura-posle-postmoderna/

Массовая культура в эпоху после постмодерна

На лекции «Неискренняя искренность метамодернизма» пришлось уделить много (может больше, чем хотелось бы) времени историческому контексту и тому, как сменялись парадигмы в разрезе технологических и социо-экономических и в целом культурных трансформаций. Зачем об этом говорить?

На мой взгляд это очень важно в обсуждении столкновения условной массовой/народной и высокой/элитарной культуры. Понятно, что это столкновение было всегда, но масштабы и масс, и элит и искусства были достаточно ограничены. Было очень мало способов воспроизводства копий, и автор, даже если это был монах, переписывающий книгу, каждый раз вносил какие-нибудь изменения. Но и целом проблемы разделения культур не стояло на повестке дня.

Вместе с Промышленной революцией пришли и массовое фабричное производство, и массовое образование и массовые средства достаточно надежной и воспроизводимой коммуникации, и урбанизация, и массовые средства перемещения, туризм, досуг и прочие вещи. Вместе с этим появилась возможность проще отделить массовую (особенно продвигаемую государством) от некоторой элитарной.

Искусство модерна часто характеризуется этой дихотомией, и многое видели в массовости смерть искусства и пытались противостоять. Не хочу сказать, что это было главной движущей силой, но это было немаловажным фактором в рождении беспредметного искусства, а также всяких -измов и пощечин общественному вкусу. Реакция была очень сильной и жесткой.

Однако в постмодерне была попытка демократизировать искусство и «вернуть» его массам разными способами. Например, тиражировать предмет массовой культуры до такой степени, чтобы он стал СИМУЛЯКРОМ, или «окультуривать» товары и все, что делал Уорхол и прочие. Если у модернистов была реакция и игнорирование массовой культуры, то у постмодернистов это сменилось ИРОНИЕЙ. Они начали искать проявления элитарного в массовом. Умберто Эко, например, серьезно изучал фильмы о Джеймсе Бонде и в целом, когда вы видите что-то вроде «История тоталитарных обществ на примере фильма “Звездные войны”», то перед вами чистой войны постмодерн. И не сказать, что этот подход не принес плоды.

Однако сейчас уже настолько сложно разделись массовое и элитарное, потому что количество информации стало таким, что никакому человеку не под силу обработать то, что можно было бы считать каноном. У каждого в кармане есть энциклопедия, а с искусственным интеллектом думать, что ты что-то знаешь становится просто смешно. И на этом фоне чувственный субъективный опыт становится снова важным. Не зря теоретики метамодернизма говорят о возвращении аффекта. Но они почему-то не учитывают развитие технологии и экономические трансформации. В этом смысле наивность стала хорошей реакцией на происходящее: я не могу ничего точно знать, но я могу ЧУВСТВОВАТЬ. На этом же фоне автофикшены и прочие субъективные высказывания стали особенно популярны и востребованы как реакция на полное смешивание массовой и элитарной культуры. «Не важно, что об этом думают высоколобые профессора и критики, главное, что я так ЧУВСТВУЮ».

Если бы я был постмодернистским философом, то я бы написал статью «смена парадигм на примере передачи “Что, где, когда”», где описал бы как с развитием Интернета и доступа к фактологическому знанию постепенно менялись вопросы, которые задавали знатокам. Потому что эрудиция и начитанность постепенно уступает латеральному мышлению и креативности. Скоро вообще правильным ответом будет: Я ТАК ЧУВСТВУЮ!

Очная встреча

Коллеги, через неделю в библиотеке на Лиговском мы встретимся очно (на семинаре КНИГОЛЮБОВ), чтобы обсудить литературу после постмодерна и все наши любимые вопросы: смена исторических парадигм, столкновение массовой и элитарной культуры, эволюция тропов, разные нарративные стратегии и тематические планы и, самое главное, как это все поможет вам стать лучшим читателем и писателем.

Регистрация по ссылке