Парадигмальный подход в решении творческих задач

Мы много говорили о теории; о том, как ДОЛЖНА выглядеть литература после постмодерна, что такое искренность, отношения нарратора и наррати и прочее, и вы можете задать справедливый вопрос — на словах вы Львы Толстые, а на деле? Справедливо. На деле мы — Иван Чернышов и его великолепный сборник «Мой дом — русская литература» (где вы можете увидеть, как выглядит метамодернизм в работе с каноном, особенно в одноименном рассказе), Константин Куприянов, чей роман «Помолвка», это буквальная попытка применить наши теоретические положения на практике, и я — Илья Зыченко, который хотел бы показать, как выглядит изнутри решение творческой задачи и применение парадигмального подхода.

Когда я хочу создать художественный текст, то после того, как я выберу нарративный инструмент, то есть фигуру нарратора и наррати (кто кому говорит в тексте), я должен понять как мне самому как автору относиться ко всему литературному канону. Я не первый человек в истории, кто начал собирать слова в предложения с некоторым художественным замыслом, и мне надо определить насколько я осведомлен о корнях, и насколько я буду открыт в этом определении.

Приведу самый конкретный пример из моего последнего текста «”Как сделать склеры глаз белыми?” попытка метамышления», где суть в том, что нарратор деконструирует свой интерес к фантазийной женщине. В одном месте нарратор говорит, что его руки «как механизмы». Ну сравнение как сравнение, и в классической парадигме это была бы обычная метафора. Однако я, как автор, знаю, что это аллюзия на «автоматическую руку» Т.С.Эллиота в «Бесплодной земле» — очень важном произведении модерна, где этот самый модерн критикуется. Причем, скорее всего, в переводе эта метафора упущена (я проверил три), что еще сложнее для считывания читателем, хотя в лекции нашего главного эллиотоведа А.Аствацатурова на эту руку делается особый упор, мол, Промышленная революция, тотальная механизация, которая выплескивается на межличностные отношения (в «Земле» это сцена, где молодая горожанка нехотя занимается сексом с каким-то персонажем, и вот после этого механического и бездушного действа поправляет волосы «автоматической рукой») и так далее, и для меня очень важно связать свой текст, которые подсвечивает похожие темы, с Эллиотовским.

И дальше начинается парадигмальный подход. Если бы мы работали в модернистской парадигме, то я бы показал, что это аллюзия или заимствование каким-то очевидным для узкой прослойки людей образом, что-то вроде прямо в текст вставил на английском automated hand, чтобы было очевидно, что это инородный объект, но не объясняя ничего. Как у того же Эллиота, где в одном только эпиграфе к «Бесплодной земле» четыре (!) языка: латынь, греческий, английский и итальянский. Мол, поймут только избранные.

В постмодернистской парадигме, я бы прямо указал: «как у Эллиота в его “Земле”», и много современного автофикшена (например Оливия Лэнг «Одинокий город») постоянно открывают источники своих мыслей, как бы обнажая невозможность оригинального высказывания.

В метамодернизме нарратор настолько поглощен своим аффектом и «звуком своего голоса» что там нет речи о каких-то отсылках и прочем. Он как будто «видит мир в первый раз»и каждое его слово оригинально для него самого.

В постпостмодерне отношения достаточно сложные, потому что я, как автор, вдохновляюсь Эллиотом и мне важно повторить за ним, но я не оставляю никаких намеков моему нарратору, который «просто говорит». Потому что я как автор понимаю, что не Эллиотт изобрел руку, не он изобрел «автомат», и вряд ли он придумал их поставить вместе. И уж не мне изобретать язык… Таким образом нарратор искренен в своем высказывании, но и я искренен в своей отсылке к Эллиоту, принимая, что это все — лишь часть большой языковой игры.