Иерархия осведомленности и экономика внимания (часть 1)

Мы продолжаем выпадать в околонаучные спекуляции, что неизбежно, когда пытаешься объять «большие» процессы с множеством акторов и участников и неустанавливаемыми причинно-следственными связями. Сегодня я бы хотел шагнуть в сторону демографии постпостмодерна, как причины «кризисных» явлений в культуре. Кризисные в кавычках, потому что объективность существования этих явлений подлежит сомнению, именно из-за относительности поколенческой оценки. То есть, если у нас есть доминирующая когорта (например, миллениалы), то их оценка будет более весомой, чем, например, зумеров или эксеров.

Наверное, в идеальном мире, популяционная пирамида выглядит так, как задумано — пирамидой, в которой каждый следующий возраст представлен все меньшим и меньшим количеством людей, и, таким образом, то, чем обладают (или обладали) представители старшего поколения, распределяется среди все большего и большего числа тех, кто моложе. Это включает как материальные ресурсы и богатство, так и нематериальные ресурсы, в том числе осведомленность и, если позволите, знание и мудрость. Грубо говоря, на одного профессора будет приходиться условные семь студентов, каждый из которых может получить знание от этого профессора, и они будут конкурировать за доступ к его ресурсам (внимание тоже будет таким ресурсом), а он, с другой стороны, действительно будет способен научить чему-то такое большее количество молодых и открытых опыту людей.

То же касается искусства — чем моложе потребитель искусства, тем менее он искушен и больше открыт новому. И если говорить о тропах, то он будет менее склонен использовать иронию — потому что ирония требует большой осведомленности и знание контекста, и даже если он и будет ее использовать, то это будет «наивно» и точно не найдет понимания среди тех, кто выше его в иерархии. То же справедливо для этих самых «выше» — им нет смысла общаться с теми, кто ниже с помощью иронии, а тех, кто с ними на одном уровне (и кто эту иронию бы понял) становится все меньше.

Например: Лев Толстой не удосуживался переводить вставки на французском в «Войне и мире», потому что его аудитория была на условном одном уровне с ним — уровне, где свободно владели письменным французским — и всем все было понятно. Однако уже через десять лет издатель попросил Льва Николаевича перевести эти вставки для все более расширяющейся аудитории, которая не настолько владела контекстом. Ему не было смысла быть ироничным с этим самым новым пластом аудитории, потому что она пока была готова воспринимать информацию как есть. Нечто подобное можно сказать о «Евгении Онегине», как писал Лотман, произведение как бы существует на нескольких уровнях, например, Пушкин оставлял послания и «пасхальные яйца» для своих Царскосельских товарищей, которые не могли понять более широкие слои аудитории, для которых многие иронические части ускользали, и они воспринимали произведение на более серьезных «щщах» — примерно как школьники воспринимают роман.

Конечно, по мере повышения осведомленности, различные иронические элементы становятся все более и более очевидны, но другой вопрос — зачем эту самую осведомленность повышать? Ведь в том же XIX веке восторг по поводу «Евгения Онегина» считался чем-то кринжовым среди следующего поколения читателей; как что-то что «отцы» находили правдивым и стоящим внимания, «дети» уже насмехались и не ставили ни во что и иронизировали (пускай и не понимая еще, над чем именно они иронизируют).