Новые технологии и социальные трансформации (часть 2)

Отдельно стоит добавить о тотальности (отсюда и тоталитарность) модерна и проекта Просвещения, который очень удобно встал на службу колониальных империй для достижения политических целей, хотя причину и следствие порой сложно четко разделить. Например, только с развитием индустриализированного способа воспроизводства возникла необходимость стандартизации и единых измерений — даже для индустриализированного и массового перемещения — именно с железными дорогами и требованием к точности расписания связывают развитие бюрократии и измерения времени, также как и необходимость быстрой передачи информации. Сюда же относится и массовое «индустриализированное» обучение, где классы напоминали заводы, а перемены обозначались тем же гудком. То есть что было первым — требование производства к стандартизации и последующая тоталиризация, или наоборот.

А.В.Марков в серии лекций «Постмодерн культуры и культура постмодерна» так говорит о столкновении этих тотальностей: «…Первая мировая война оказалась кризисом старых способов писать историю, потому что в Первой мировой войне каждая из воюющих сторон считала себя цивилизованной, а своих противников — варварами. Французы говорили про немцев: “Мы — культурная нация, а немцы грубы, лишены вкуса, умеют только есть сосиски и пить пиво”. Немцы говорили: “На самом деле мы — культурная нация, у нас Гёте, Шиллер, Кант, Гегель, а у французов — один канкан”.» И он заканчивает эту мысль наблюдением, что в итоге сталкиваются настолько тотальные критики культуры, что они просто неспособны найти хоть какой-то компромисс. Собственно, Вторая мировая война стала продолжением этой логики и тотальных наднациональных (расовых, классовых, идеологических) конфликтов до полного истребления невписывающейся в эту тотальность стороны. Результаты известны.

Можно легко увидеть разницу между «оптимизмом» и попыткой прийти к целостности эпохи модерна и «пессимизмом» постмодерна. Мировые войны заменились прокси-войнами с неясными предпосылками, а позитивный дух изменения сменился террором. Не зря тот же Бодрийяр рассуждал о терроре (например в «Фатальных стратегиях) как новом онтологическом состоянии. Опять-таки сейчас терроризм ассоциируется с религиозным фундаментализмом, но в Европе 60-70х леворадикальным терроризм был обычным явлением. И несмотря на то, что политический терроризм существовал и в эпоху модерна, именно в постмодерне он стал основным способом коммуницировать «уже-не-такие-большие» нарративы, опираясь на развитие новых медиа — в первую очередь телевидения. Терроризм не может существовать без быстрого тиражирования изображений и сообщений, также как и массовая пропаганда эпохи модерна не могла существовать без массового же искусства. ИИ и генеративные модели тоже обитают в и питаются информацией из Интернета, и это уже уровень мета-массовой алгоритмизированной коммуникации, где сообщение одновременно персонализировано для каждого конкретного пользователя и униформно для того, что облегчить работу всяких транснациональных корпораций (чтобы продать что-нибудь, разумеется).

Кстати говоря, вы можете использовать знания о модерне и постмодерне (и постпостмодерне), чтобы понять к какой парадигме аппелируют тот или иной КОНТЕНТ-криэйтор (хотя очевидно, что контент уже прерогатива актуальной ситуации, где формула «медиум из ЗЭ мессадж» тоже звучит устаревшей). Например, когда политик заявляет о НАЦИИ и ее единстве, то он пытается вернуть нас в состояние модерна и так далее. То же касается и всяких мероприятий и событий, как, например, ярмарки, чемпионаты мира и прочие Олимпиады, которые сами стали порождением модерна.