Бартлби и компания

Вот и она

«Лучше Лиотар, чем никогда», — гласит мудрость студентов Венсена (а чтобы эта мудрость не показалась вам совсем произвольной, заметим, что второй слог фамилии философа — французское слово «поздно», tard).

Идея издать на русском «Зачем философствовать?» возникла ещё в год столетия Жана-Франсуа Лиотара. Но 101 год со дня рождения — тоже красивая дата, не правда ли? И это сегодня! И мы встречаем этот день с не менее красивой красной книжицей на руках, только-только полученной из типографии.

В полночь предзаказ закрывается, но ещё не поздно заказать книгу по специальной цене на нашем сайте или в магазине на «Авито». Mieux vaut Lyotard que jamais !

У издательства V-A-C этот год — время в буквальном смысле долгожданных и восполняющих капитальные пробелы новинок.

Весной впервые на русском вышли сборники двух выдающихся американских художественных критиков — Клемента Гринберга (редкая работа, посвященная модернизму, обходится без его упоминания) и Майкла Фрида. А совсем недавно серия «Классическое искусствознание» пополнилась переводом главного труда австрийца Алоиза Ригля — «Позднеримское художественное производство».

По выражению Ильи Доронченкова, выход этой книги «делает нашу страну причастной к длящемуся уже несколько десятилетий „риглевскому ренессансу“», выводящему искусствоведа из тени его знаменитого современника Генриха Вёльфлина.

Можно сказать, что и сама работа Ригля нацелена на закрытие лакун. В ней он обращается к «неизведанному материку на карте изучения истории искусства» — художественным памятникам IV—VIII веков, чья малая изученность диспропорциональна исторической важности периода:

Никто не будет оспаривать тот факт, что эпоха, искусство которой рассматривается в этом сочинении, относится к наиболее значительным периодам, зафиксированным до сих пор в мировой истории. Народы, которые более тысячелетия возглавляли всеобщее культурное движение человечества, вознамерились отказаться от этой роли, и их место заняли другие народы, названия которых за несколько столетий до этих событий даже едва ли были известны. [...] И это время потрясений, время разделения двух мировых эпох оставило нам воистину необозримое число художественных памятников, в большинстве случаев анонимных и недатированных, которые достоверно отражают весь неспокойный характер духовного состояния того времени.

Своей работой Ригль, помимо прочего, желает развеять два предрассудка.

Первый — распространённое в его время восприятие позднеримского искусства как упадочного. Ригль, полагавший, что «в процессе развития нет не только никаких шагов назад, но и никакой остановки, а напротив, всё неустанно движется вперёд», с одной стороны, пытается показать, как это искусство вытекает из античной классики и развивает её, а с другой, подчёркивает важность переходных периодов, чьи художественные установки могут противоречить нашим, и тем не менее быть необходимыми для их становления, что можно наблюдать и в других сферах:

Так, например, государство времен Диоклетиана и Константина решающим образом подготовило почву для современной эмансипации индивидуума в рамках всего человечества, хотя внешняя деспотическая форма правления, по сравнению с афинской во времена Перикла или римской во времена республики, вызывает у нас скорее неприятие.

Другим предрассудком, на взгляд Ригля, является пренебрежение исследователей прикладным искусством (которому в книге отведён самый большой раздел). Автор считает, что, в отличие от живописи и скульптуры, в нефигуративном прикладном искусстве, как и в архитектуре, мы не отвлекаемся от собственно изобразительно-художественного, и «важнейшие законы художественной воли» обнаруживают себя здесь «с почти математической точностью».

Нам же остаётся добавить, что один из возможных путей к неизведанному материку лежит через наш сайт и магазин на «Авито».

〰〰〰〰

На рынке языка
Крылья мотылька,
Купите на вес?

〰〰〰〰

Мама,
Почему его сердце
Бьётся у него в голове?

〰〰〰〰

Cлучаются ли у вас книги, к которым вы — без явно осознаваемого повода — возвращаетесь и возвращаетесь? Так, что том оказывается то здесь, то там, постоянно теряется и потом — из внезапного желания открыть его cейчас — обязательно находится, пухлеет от закладок (чеков, карточек, что, кстати, вы используете?)

У нас таким стал сборник хайку Жюльена Воканса. Вышедшая в рамках проекта PLUS MINUS, посвящённого минимальным поэтическим формам, эта небольшая книжка положила начало звучанию поэта на русском. Приведём аннотацию к ней:

Жюльен Воканс (1878–1954) — французский поэт, участник Первой мировой войны, чей цикл «Сто взглядов на войну» (1916) принёс ему славу и положил начало французскому хайку. Сталкивая непривычно дерзкую для европейского читателя форму (хотя и далёкую от точного следования японскому канону) с глубоко травматичным содержанием, Воканс добивается впечатляющего эффекта остранения. Перевод с французского выполнен Дмитрием Кузьминым.

Помимо «Ста взглядов на войну» в сборник вошли трёхстишия и из других циклов — те, что цитируем мы, относятся, например, к «Искусству поэзии».

В вишлист.

❤️❤️❤️

Этот момент настал! Первая книга нашего издательского проекта — «Зачем философствовать?» Жана-Франсуа Лиотара — отправилась в печать, и мы с удовольствием объявляем об открытии предзаказа.

В 1964 году, задолго до выхода своих основных работ, один из ключевых французских философов XX века и важнейший теоретик постмодерна Жан-Франсуа Лиотар прочёл перед студентами подготовительных курсов Сорбонны четыре лекции, озаглавленные дерзким вопросом: „Зачем философствовать?“ Уже в этих лекциях, позволяющих, помимо прочего, познакомиться с уникальной преподавательской манерой Лиотара, сформулированы основные интуиции, которые мыслитель будет развивать в своих дальнейших трудах. Драма философии, разрывающейся в самой себе, желающей вечного возвращения к вопросу о собственной сущности и своём начале и неспособной найти на него внятный ответ, так что речь её уподобляется речи анализанта на психоаналитическом сеансе, а её действие оказывается всегда невозможным, однако необходимым, — вот тот сюжет, неизменный от Античности до современности, которым Лиотар стремится увлечь строптивых школяров как своего, так и нашего времени.

Ждём книгу из типографии в начале августа. До этого времени её можно заказать по специальной цене на нашем сайте.

Если быть предельно серьёзными, ["Ещё один"] означает разрыв и одновременно спайку с традицией (под которой мы будем иметь в виду наследие): это просто ещё один философский журнал, ещё одна мысль и ещё одна интерпретация, etc... бесконечное поле возможного. Но также ещё один — всего лишь ещё один. Поэтому, если быть предельно честными — это нежелание всегда быть предельно серьёзными. Оставим это содержанию наших выпусков; мы хотели бы, чтобы сообщество порождало не только серьёзность, но также и радость.

Радуемся, что в «Бартлби» теперь есть «Ещё один» — а точнее целых три:

🌪️ номер, вводящий в не-философию Франсуа Ларюэля;
🌪️ номер, исследующий «альтернативные — исторические, политические, онтологические — возможности», в том числе в связи с ИИ;
🌪️ и наконец, номер о биополитике, сквозной фигурой которого ожидаемо стал Мишель Фуко (Джорджо Агамбен здесь тоже присутствует).

Отдельно радуемся тому, что всё ещё доступен на бумаге первый выпуск журнала, восполняющий — хотя бы частично — важный пробел:

[Выпуск] посвящён Франсуа Ларюэлю, который... это было спонтанное решение не завязанное ни на чем, кроме бессовестной смелости в выборе незнакомого и — возвращаясь от предельной честности к предельной серьёзности — попросту того факта, что есть некий философ n, коллега, порою соратник известных n в степени n (Делёз, Нанси, Дюфрен, Лиотар и Ко), создатель некой не-философии, теории-участницы интеллектуальных дебатов второй половины ХХ в., сегодня. Но если "Что такое философия?" Делёза и Гваттари — уже классика имманентистской мысли (в России в частности), то Ларюэль российскому читателю не знаком. Так мы поняли: пора знакомить.

Желаем Another One ещё-не-одного выпуска, а за уже существующими приглашаем к нам на сайт и в магазин на «Авито».

Обязательно сегодня, в это самое воскресенье. Он хотел сделать это ещё на прошлой неделе, но удержался. Смиренное выражение, появлявшееся на лице зятя всякий раз, когда он обращался к нему с какой-нибудь своей хворью, что-то вроде “приходится терпеть этого старого дурака”, пугало его гораздо больше, чем мысль о том, что в эти самые мгновения смертоносные метастазы обживаются в самых любимых уголках его тела. Пятьдесят пять лет, декада рака. Четыре дня на то, что бы сделать биопсию, все эти шаманские манипуляции, называемые у врачей “посевом”... и после короткой отсрочки — падение на дно кошмара и непрерывная бессонница до вечного сна.

Или нет.

Как знать? Может быть, в следующее воскресенье, в это же самое время, я, свободный от страха, буду, как и сейчас, собираться в дом Виолеты за эмпанадами, но уже с лёгким сердцем. В следующее и ещё в пятьдесят, сто, тысячу воскресений потом, как и тысячу воскресений в прошлом.

В июньском номере «Иностранной литературы» опубликован второй роман чилийского классика Хосе Доносо «В то воскресенье».

А на юбилейный июльский номер («Нам 70!») с пьесой Вирджинии Вулф, документальным романом Боба Вудворда, подборкой интервью Джерома Дэвида Сэлинджера уже можно оформить предзаказ на нашем сайте.

Мы с Мартой [Робер] решаем навестить всеми забытого Антонена Арто, он «на лечении» в психиатрической клинике в Родезе, ещё с начала войны. Находим его обессиленным, исполненным ужаса. Как-то раз он роняет при нас книги, принадлежащие директору клиники, доктору Фердьеру (автор — Жерар де Нерваль!) Хочет их собрать, не справляется, дрожь во всех членах, мы ему помогаем. Он рассказывает, как ему живётся в Родезе, ругает доктора Фердьера — тот его запугивает: «Если не будете хорошо себя вести, господин Арто, продолжим делать электрошок».

На обратном пути в поезде Марта плачет, и мы с ней клянёмся друг другу забрать Арто из Родеза. Сделать это удаётся благодаря залогу в миллион с чем-то.

Пьер Брассер проводит аукцион. Дарители: Брак, Пикассо, Джакометти, Сартр, Симона де Бовуар... Торги в пользу Антонена Арто в театре Сары Бернар. Участвуют Жуве, Руло, Дюллен, Кюни, Блен... Незабываемый голос Колетт Тома, читающей наизусть в темноте — авария, нет электричества — стихотворение Арто.

Арто: лицо дёргается от тика, нервное, сморщенное, беззубый рот, из которого вдруг зычный, пронзительный голос.
Тонем в его словах.

Антонен Арто в лечебнице в Иври. Ему там неплохо, он часто остаётся на вторую половину дня, работает. Его стол изрезан перочинным ножом. Марсель Бизьё беспокоится. Если обращаться так со столами в кафе, недолго оказаться в Родезе. Арто улыбается: «Да ладно, Бизьё, я режу столы только во "Флоре" и "Дё Маго"», — в этих двух кафе его хорошо знали, там он успел собрать небольшую придворную свиту.

Какой бы ещё привести пример деликатности и чувства юмора Антонена Арто? Такой, пожалуй. Как-то вечером у Марты и Мишеля он не может остановиться, поносит своих гонителей — далай-лам, каких-то посвящённых, всевозможных магистров-эзотериков. Я теряю терпение, говорю, что его враги — лишь те, кто зол на него оттого, что им до него не подняться. Если заговоры существуют, то затеваются они здесь, в Париже, а не в мифическом Тибете. Арто не произносит ни звука — я уже подумал, что он не простит. Но через несколько дней встречаю его на рю Бонапарт, он улыбается, берёт меня за руку: «Слушайте, Адамов, а ведь так в последний раз спорили персонажи Достоевского».

<...>

Вечер Антонена Арто в театре «Вьё коломбье». Арто роняет записи, собирает их на полу, что-то бормочет, он очень бледен.
В зале гробовая тишина. Арто внушает уважение.

Помогаю подняться на сцену Жиду, он хочет обнять Арто.

Теперь у Антонена Арто нет недостатка в морфии. Он знает, что с этого дня обречён. Верно, тогда же он определяет, что у него рак. Его последние стихотворения прекраснее всего, что написано прежде, никаких проклятий.

__________________________________

Из дневников Артюра Адамова.

Наша первая!

Сегодня французские правообладатели и наследники Ж.-Ф. Лиотара согласовали макет обложки и мы наконец показываем её вам.

Пока её автор — удивительная Настя Бессарабова — вносит последние правки в макет, мы выбираем материалы для обложки и блока, спорим о необходимости плёнки и готовимся на следующей неделе отправить книгу в печать.

⚡️Ещё один — кажется, самый короткий в истории «Бартлби» — предзаказ можно оформить до конца дня на «Распознавания» Уильяма Гэддиса. По отдельности или в комплекте с фэнзином от Pollen, посвящённым творчеству автора.

Заглядывайте на сайт издательства Kongress W Press, чтобы больше узнать о культовом произведении:

• предисловие Тома Маккарти к американскому переизданию романа;

• материалы круглого стола к столетию со дня рождения Гэддиса.

Ну а если времени совсем немного, есть и краткий синопсис.

Анкор, ещё анкор!

Вслед за «Ещё введением в Лакана» выходит переиздание самого позднего из переведённых на русский язык семинаров — идущего под номером 20 и прочитанного в 1972-1973 годы (после выхода «Анти-Эдипа») под названием Encore («Ещё»).

Именно здесь Лакан, в числе прочего, подходит к разработке темы женской сексуальности, выводя свои знаменитые формулы «сексуальных отношений не существует» и «женщины не существует» (La femme n`existe pas).

Наречие ещё, как пишет Виктор Мазин в предисловии к своему «Ещё введению…», «подчёркивает неисчерпаемость психоанализа, Лакана, то есть подчёркивает важнейшую психоаналитическую категорию НЕ-ВСЁ». И продолжает в главе 34:

Невозможно высказать всё. Всегда уже имеется остаток. Этот остаток и это не-всё [pas-tout] делает невозможным окончательную формализацию чего бы то ни было. Парадокс в том, что Лакан в течение десятилетий строил теорию не-всего, к тому же на фоне того, что его собственная жизнь сопровождалась фантазмом шагреневой кожи: он стремился овладеть временем, прочитать все книги, посетить все значительные культурные события, собрать все любимые произведения искусства, всех женщин…

Книга 20 семинара совсем тоненькая — 176 страниц. Возможно, это объясняется темами, о которых, как пишет Мазин, «говорить сложно, если не сказать невозможно».

Объём издания не мог не отразиться и на цене, а до поступления тиража на склад «Бартлби» вы можете оформить предзаказ с дополнительной скидкой.

В начале 1980-х годов философ Жан-Франсуа Лиотар опубликовал ряд статей, в которых поставил ключевые вопросы для французской и европейской культуры того времени. До сих пор они не переводились на русский язык. Теперь с ними можно ознакомиться в переводе Яны Янпольской — доцента кафедры Современных проблем философии РГГУ. С любезного разрешения Яны Геннадьевны мы публикуем эти статьи вместе с ее предисловием.

«Можно быть „интеллектуалом“ без позора, только когда обиженные утешены, жертвы признаны жертвами, а палачам нет прощенья».

https://gorky.media/context/cto-mogut-intellektualy

Посвящение Кристофу Шлингензифу — немецкому режиссёру кино, театра и оперы, перформеру, акционисту и просто enfant terrible — встретилось нам у Флориана Иллиеса:

Кристоф Мария Шлингензиф, таково было его полное имя, был глубоко религиозным человеком. Его дневник, в котором он описывал свою борьбу с раком, называется «Так хорошо, как здесь, на небе быть не может!», и в нём мы видим спор автора с Богом, поиски божественного мастер-плана. Опыт болезни усилил его старое стремление к честной, более человечной католической церкви, которая относилась бы к неудаче как к возможности. Он послал свою книгу римскому папе Бенедикту и надеялся убедить его снять Марию с постамента, чтобы стала ближе к людям, чтобы ей можно было молиться.

Столкновение это как-то отдельно подтолкнуло к чтению. Фрагмент ниже — из «манифеста о независимости больного и против безмолвного умирания», текста-как-терапии в ситуации проживания неизбежности смерти:

...Ночью произошло что-то странное. Я вдруг услышал, как рядом со мной закричал ребёнок. Очень громко. И я вдруг подумал: «Господи, ребёнок умирает, ему так же хреново, как и мне, ему тоже тоскливо, и одиноко, и хочется любви. И я сказал: «Оставь ребёнка жить и позволь мне умереть». Без всякой патетики, по настоящему. Это чувство было абсолютно серьёзно.

Едва я это сказал, моя электрическая суперсистема, измеряющая все показатели, давление, пульс, содержание кислорода, вдруг забила тревогу. И в этот момент я подумал: ну вот, что-то не так, теперь ты и правда умрёшь. Но я не хочу умирать! У меня началась паника. Почему я должен сейчас умереть? Мария, пожалуйста, будь добра ко мне, что с вами всеми такое? пожалуйста, я хочу жить, долго-долго, мне столько всего ещё нужно сделать, я хочу столько всего ещё сделать на земле. В этот момент ребёнок перестал кричать. Ну вот, подумал я, они поймали меня на слове, ребёнок мёртв. Проклятье, теперь я остался жить, а ребёнок умер.

Мой прибор утихомирился. Я потом спросил врача, что случилось с ребёнком, который кричал? И он ответил, что у него была маленькая операция, но всё в порядке.

<...>

Когда я рассказал Александру Клюге по телефону историю с плачущим мальчиком, он сказал: «Вы знаете, что этот ребёнок были вы сами?»

«Девяти лет в сумасшедшем доме не вынесет никакая живопись»

Начало 1947 года, Париж. В музее Оранжери — ретроспектива Ван Гога. Написать о художнике предлагают Антонену Арто, в какой-то момент он знакомится с приуроченным к выставке текстом — и весь восстаёт против.

В статье приводились выдержки из работы некоего доктора Беера «О демоне Ван Гога», где тот утверждал, что художник страдал от целого ряда расстройств психики. По свидетельствам близких, как изложенные факты, так и сам тон статьи (напомнивший Арто о том, как с ним разговаривали многочисленные психиатры) возмутили поэта, возможно, именно тогда решившего написать-таки — как бы «из солидарности» — статью о Ван Гоге, которая должна была также стать своего рода обвинительной речью против психиатрии, порождающей такой дискурс, и общества, узаконивающего как этот дискурс, так и существование самой психиатрической дисциплины.

Получившееся небольшое эссе — вторим Анатолию Рясову — стало чем-то вроде свидетельства литературного воскресения Арто.

Это эссе уже при жизни автора не просто оказалось в фокусе читательского внимания, но даже (случай для Арто уникальный) было отмечено литературной премией. <...> Традиционной искусствоведческой систематизации наследия живописца здесь противопоставлено исходное удивление — тот взрыв впечатлений, который редко удаётся сохранить в статьях о том или ином художнике. <...> Чтобы не растерять чувства удивления перед живописью, Арто призывает смотреть на неё глазами дилетанта.

Арто может позволить себе множество оценочных суждений и даже путаницу в названиях картин, потому что его интересует художник, который «рисовал не линии или формы, а объекты бездвижной природы, точно охваченные судорогами». Подобным образом, например, жёлтое небо на картинах Ван Гога — это не постимпрессионистский «эксперимент»: он действительно видел его жёлтым. И ради этого видения ему пришлось пройти через непростой опыт, хорошо знакомый Арто. Вот фрагмент одного из писем Ван Гога, отправленных из психиатрической лечебницы: «Я не достиг бы той яркости жёлтого цвета, которой добился прошлым летом, если бы чересчур берёг себя», — цена, заплаченная за найденный оттенок, не казалось ему чрезмерной высокой. Арто видит этот опыт предела даже в самых безлюдных натюрмортах, говоря об «опасности» подсолнухов Ван Гога.

Более того, в этой системе координат свою главную картину — «Пшеничное поле с воронами» — Ван Гог создаёт «с пулей в брюхе». И невызревший кусочек свинца, заранее посаженнный в тело, — не просто метафора. Арто настаивает на том, что картина написана именно так, словно художник уже совершил суицид — или вернее, был самоубит, если говорить на языке этого эссе.

В этом году у Ad Marginem вышла целая серия миниатюрных книг, и «Ван Гог. Самоубитый обществом» — в их числе. Успевшая стать библиографической редкостью, она, наконец, снова доступна, и мы — со всей страстной субъективностью — рекомендуем обратить на неё внимание (впрочем, как, разумеется, и на Барта, Хоркхаймера и Адорно, и... и...).

Но предоставим слово и самому поэту:

Девяти лет в сумасшедшем доме не вынесет никакая живопись — и никакая жизнь, — а потому уж сам не знаю, чем привлекла меня мысль написать что-то о Ван Гоге. Когда я вышел из этого девятилетнего заточения, все книги и картины рассыпались в пыль у меня на глазах, но только Ван Гог своей ценности не теряет.

Вот уже несколько десятилетий, как психоанализ стал по большей части глубоко и откровенно реакционным. В последнее время список его охранительных позиций пополняется всё быстрее, взбираясь всё выше по шкале глупости, невежества и самообмана.

<…>

…мы предлагаем говорить не о психоанализе, а о «психоанализме» (psychanalysme) как дискурсе, причастном господству и фабрикации идеологии как «совокупности идейных продуктов, посредством которых господствующий класс оправдывает свое господство»

<…>

…психоанализ как дисциплина оставался до самого последнего времени под властью этого настоящего Левиафана психоанализма. И именно его намеревается эта книга разгромить — не исследуя его, однако, в качестве прямого объекта, но предлагая контрмеру.

Открываем предзаказ на во всех смыслах свежую, актуальную, страстную, наэлектризованную, глубокую — всех эпитетов не перечислить, но добавим ещё один — долгожданную книгу от члена редакции журнала Chimères Флорана Габаррона-Гарсии, рассказывающую о деятельности Вильгельма Райха, Веры Шмидт, Мари Лангер, Феликса Гваттари и других революционеров в истории психоанализа.

Вам знакома привычка философов начинать свои курсы с постановки вопроса «Что такое философия?» Из года в год во всех учебных заведениях, где занимаются философией и ее преподают, профессора спрашивают: где же она, какая она?

Фрейд упоминает в числе ошибочных действий [actes manqués] такое, «когда какой-либо предмет куда-то убираешь, так что не можешь его больше найти». Подобное ошибочное действие раз за разом повторяют и вводные лекции философов. Философии недостает самой себе, она растеряна, мы начинаем ее поиск с нуля, вновь и вновь забываем ее где-то — забываем, где ее искать. Философия появляется и исчезает: скрывается. Ошибочное действие — это еще и сокрытие предмета или ситуации от сознания, прореха или разрыв в ткани повседневной жизни.

Решив спросить не «Что такое философия?», а «Зачем философствовать?», мы заострим внимание на этом разрыве философии с самой собой, на ее возможности быть отсутствующей.

—
Жан-Франсуа Лиотар, «Зачем философствовать?»
—
так будет называться книга, которая первой выйдет в издательстве «Бартлби и компания», и это для нас лучшее из возможных начал.

1972 год, конференция по Ницше в Нормандии. Три докладчика представляют Университет Венсен, известный впоследствии как Париж VIII, — созданное после событий мая 1968 года учебное заведение, где впервые учреждена кафедра психоанализа. Возглавил её Серж Леклер, а в списке преподавателей значился Жак Лакан.

Докладчики — почти ровесники, в разные годы посещавшие семинары Лакана. Следуя его призыву о необходимости вернуться к мысли Фрейда, они внесли существенный вклад в осмысление и развитие психоанализа в работах «О грамматологии» (1967), «Анти-Эдип» (1972), «Дискурс, фигура» (1971).

Три великолепно написанных текста, которые можно назвать философскими романами, не только знаменуют переход от структурализма к постструктурализму, но и делают своего рода шаг в сторону, показывая возможности более широкого толкования фрейдовского учения.

И не только фрейдовского: если Деррида делает акцент на письме как доязыковой практике, Делёз с Гваттари оспаривают универсальность эдипального мифа, то Лиотар сводит вместе двух основателей дискурсивности — Маркса и Фрейда, прочитывая одного через другого, анализируя, в том числе через искусство, формы капиталистического желания и способы его эксплуатации. Этот особый метод прочтения текстов одного мыслителя через понятийный аппарат другого лучше всего описывают названия двух написанных следом книг Лиотара: «Отвлечение от Маркса и Фрейда» (1973) и «Либидинальная экономика» (1974).

Формально этой трилогией исследование Лиотаром трудов Фрейда и Маркса и ограничивается, но обращаться к ним он будет почти во всех своих работах: и в ставшем бестселлером «Состоянии постмодерна» (1979), и в «Распре» (1983), которую считал самой важной своей книгой, и в задающем самые важные вопросы сборнике лекций, который мы представим завтра.

Монахом-доминиканцем он так и не стал, хотя в восемнадцать лет и удалялся ненадолго в монастырь.

В пятнадцать — написал роман, тогда же увлёкся изучением живописи, хотел стать поэтом. Впоследствии он написал несколько книг, посвящённых писателям и живописцам. А в год публикации произведения, сделавшего его всемирно известным философом, — опубликовал рассказ, излагающий фантастическую политическую теорию.

Страсть к письму прошла через всё его творчество — многие философские работы написаны языком, которому позавидовали бы именитые романисты. Один из друзей нашего автора, основоположник «нового романа» Мишель Бютор, назвал его однажды «королём строптивых школяров», намекая, по всей видимости, на маргинальный статус, занимаемый другом в любой области знания.

Однокашник по лицею Пьер Грипари, ставший противоречивым писателем, вывел его под именем Джеф в романе «Пьеро в лунном свете». Но в действительности он всегда был больше: чем персонаж романа, чем философ, чем искусствовед, чем историк и прочее и прочее.

В опубликованной за месяц до смерти работе, посвящённой творчеству известного писателя и шире — судьбе литературы, он написал:

Бог и Человек мертвы, великие проекты модерна заброшены, мир без начала и конца выживает, с мерзким самозабвением некрофага обгладывая собственный труп. Впустую.

Единственный вызов тошнотворному ступору, единственная тайна — произведения. Почему, прибывая нескончаемым потоком из всех времён и мест, они снова и снова пронзают нас своими разрядами? *

[*перевод Алексея Шестакова]

Использованную для карточки фотографию в интернете не найти — она сделана на свадьбе и предоставлена нам дочерью философа. В этот момент он — автор всего одной работы, слава и признание ещё впереди, и таким его мало кто представляет (во всяком случае, так коротко он больше не стригся).

Ещё немного подержим интригу: завтра расскажем о его научных интересах. А в воскресенье раскроем карты и анонсируем книгу!