Начало 1947 года, Париж. В музее Оранжери — ретроспектива Ван Гога. Написать о художнике предлагают Антонену Арто, в какой-то момент он знакомится с приуроченным к выставке текстом — и весь восстаёт против.
В статье приводились выдержки из работы некоего доктора Беера «О демоне Ван Гога», где тот утверждал, что художник страдал от целого ряда расстройств психики. По свидетельствам близких, как изложенные факты, так и сам тон статьи (напомнивший Арто о том, как с ним разговаривали многочисленные психиатры) возмутили поэта, возможно, именно тогда решившего написать-таки — как бы «из солидарности» — статью о Ван Гоге, которая должна была также стать своего рода обвинительной речью против психиатрии, порождающей такой дискурс, и общества, узаконивающего как этот дискурс, так и существование самой психиатрической дисциплины.
Получившееся небольшое эссе — вторим Анатолию Рясову — стало чем-то вроде свидетельства литературного воскресения Арто.
Это эссе уже при жизни автора не просто оказалось в фокусе читательского внимания, но даже (случай для Арто уникальный) было отмечено литературной премией. <...> Традиционной искусствоведческой систематизации наследия живописца здесь противопоставлено исходное удивление — тот взрыв впечатлений, который редко удаётся сохранить в статьях о том или ином художнике. <...> Чтобы не растерять чувства удивления перед живописью, Арто призывает смотреть на неё глазами дилетанта.
Арто может позволить себе множество оценочных суждений и даже путаницу в названиях картин, потому что его интересует художник, который «рисовал не линии или формы, а объекты бездвижной природы, точно охваченные судорогами». Подобным образом, например, жёлтое небо на картинах Ван Гога — это не постимпрессионистский «эксперимент»: он действительно видел его жёлтым. И ради этого видения ему пришлось пройти через непростой опыт, хорошо знакомый Арто. Вот фрагмент одного из писем Ван Гога, отправленных из психиатрической лечебницы: «Я не достиг бы той яркости жёлтого цвета, которой добился прошлым летом, если бы чересчур берёг себя», — цена, заплаченная за найденный оттенок, не казалось ему чрезмерной высокой. Арто видит этот опыт предела даже в самых безлюдных натюрмортах, говоря об «опасности» подсолнухов Ван Гога.
Более того, в этой системе координат свою главную картину — «Пшеничное поле с воронами» — Ван Гог создаёт «с пулей в брюхе». И невызревший кусочек свинца, заранее посаженнный в тело, — не просто метафора. Арто настаивает на том, что картина написана именно так, словно художник уже совершил суицид — или вернее, был самоубит, если говорить на языке этого эссе.
В этом году у Ad Marginem вышла целая серия миниатюрных книг, и «Ван Гог. Самоубитый обществом» — в их числе. Успевшая стать библиографической редкостью, она, наконец, снова доступна, и мы — со всей страстной субъективностью — рекомендуем обратить на неё внимание (впрочем, как, разумеется, и на Барта, Хоркхаймера и Адорно, и... и...).
Но предоставим слово и самому поэту:
Девяти лет в сумасшедшем доме не вынесет никакая живопись — и никакая жизнь, — а потому уж сам не знаю, чем привлекла меня мысль написать что-то о Ван Гоге. Когда я вышел из этого девятилетнего заточения, все книги и картины рассыпались в пыль у меня на глазах, но только Ван Гог своей ценности не теряет.