Дневник рядового любителя чтения

Случайно обнаружил, что ушлые мексиканцы продают мою книжку за 70 долларов (это со скидкой!):
https://www.amazon.com.mx/Exodus-Dei-Russian-%D0%90%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%B5%D0%B9-%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2-ebook/dp/B0DQVT2L9R
Ещё она отчего-то продаётся в индийском Амазоне, но там хотя бы всего лишь втрое дороже, чем на Литресе:
https://www.amazon.in/Exodus-Dei-Russian-%D0%90%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%B5%D0%B9-%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2-ebook/dp/B0DQVT2L9R

Прочитал гипермодернистский роман "Табия тридцать два" Алексея Конакова – моделирование российской культуры и русского языка, в которых литературоцентричность заменили шахматоцентричностью. В начале 2080-х альтернативного будущего, где ООН поместила Россию в информационную и товарную изоляцию, аспирант-историк Кирилл Чимахин во время работы над диссером по пешечной структуре берлинской защиты знакомится с идеологом извращенных шахмат-960, а тот открывает ему губительную связку, в какую попало российское общество из-за неспособности властных любителей многоходовочек считать варианты.

Великолепная книга, я в восторге! "Табия тридцать два" – ни в коем случае не (анти)утопия-с-посылами о Проигравшей России, а чистейшее художественное развлечение автора, решившего довести призывы к отмене русской литературы до абсурдного конца: допустим, русская литература отменена – что тогда ее заменит и что из этого получится? Алексей Конаков предлагает – раз уж замыслил литературную игру – вместо чтения классики о хаотических порывах страстей играть в шахматы, никакого хаоса не допускающие. Текст устроен как шахматная партия (долгая расстановка фигур в дебюте, размены в миттельшпиле, попадание черного короля в смертельный цугцванг после неудачного маневра в эндшпиле), повествует о шахматах, до краев наполнен шахматными отсылками, цитатами, анекдотами и написан шахматным новоязом.

Года два назад я начал увлекаться шахматами, в основном как зритель – смотреть разборы классических и новейших партий, следить за турнирами и игроками – и "Табия тридцать два" показалась будто специально для меня написанной: в нее зашито все, что мне интересно и в самой игре, и в ее сообществе. Даже мой любимый берсерк Рашид Нежметдинов упомянут. Роман начинается с советских шахматных классиков и будто бы настраивает на ностальгический лад (автор же специалист по культуре СССР и логично ждать от него воспроизведения привычной ретро-тематики), но очень быстро сквозь отсылки к XX веку прорывается современность – отказ Магнуса Карлсена от шахматной короны, стримы Хикару Накамуры, обвинение Ханса Ниманна в анальном читерстве, всплеск альтернативных правил и, конечно же, компьютерные движки во главе со Стокфишем, полностью изменившие подход к обучению игре и анализу вариантов. Остранение шахмат 2020-х через восприятие Чимахина, для которого Крамник и Непомнящий так же далеки, как Алехин и Тартаковер, лишь добавляют читательскому удовольствию остроты.

Роман безупречно смоделирован. Алексей Конаков ловко отвечает на все вопросы к шахматизации России, которые возникают по ходу чтения, начиная с мотивов отмены русской литературы на государственном уровне (объяснение, почему только руслит имперский-токсичный, а вся иностранная художка правильная-гуманная – локальный пик иронии над "культурой отмены"). Это, наверное, даже не вторая, а первая причина, почему книга мне так понравилась, ведь детальное и непротиворечивое прописывание фантастических декораций лично на мой вкус важнее идей, которые на их фоне высказываются. Весь роман я пытался подловить автора то на одном, то на другом мутном моменте в устройстве российской шахматной идиллии, но Конаков рано или поздно их прояснял, причем с такой убедительностью и изобретательностью, что просто моё глубочайшее уважение.

Кроме того, "Табия тридцать два" написана замечательным воздушным стилем и чаще комична, чем трагична. Рассказчик-аспирант большую часть истории находится в приподнятом настроении (ибо молодость, любовь, радужные перспективы в науке), что весьма нестандартно для современной русской литературы, где действует запрет на белые поля и герои вынуждены или блуждать, как слоны, по однотонной черноте, или преодолевать чересполосицу черного и серого. Энергичная игривая книга на одну из любимых тем с трудолюбиво проработанными языком и миром от реально умного автора с огромным чувством юмора – что еще нужно для читательского счастья?

Буду надеяться, что Алексей Конаков еще вернется к сочинению художки, у него это великолепно получается. Такие авторы нам нужны.

Я опять болею и потому не могу хорошо писать о книгах. Зато могу фотографировать!
В этот день книгодарения СДЭК привёз мне вторую половину новогодней закупки:
2 книги Харри Мэтьюза
2 книги Уильяма Воллманна
3 КНИГИ АНТУАНА ВОЛОДИНА
1 книгу Джеймса Лафлина
1 книгу Дэвида Марксона
1 книгу Дональда Бартелми
1 книгу Майкла Бродски
1 книгу Ричарда Бротигана

Причём две книги из этой посылки - не для себя, а для Kongress W press. Угадайте, какие)

P.S. Приятный сюрприз: книга Марксона о суперхите "У подножья вулкана" Малькольма Лаури оказалась с автографом.

После "Табии тридцать два" Алексея Конакова (наверно, завтра о книге напишу) начал слушать в транспорте "Под синим солнцем" Ромы Декабрева, а там (внезапно) все персонажи размышляют в стиле депрессив суисайдал блэк митал, так что из книги можно нарезать готовых песен на несколько альбомов о бренности жизни, исполняемых под монотонное жужжание ледяных гитар. Вот, например, кусок радиопередачи, которую слушает один из героев в такси (разбивка на строки моя):

"Задумайтесь

Разрушение
оно было здесь всегда
Мрачный оттиск его различим
и на заре человечности
Так же как увядание осени
присутствует весной
в еще не проросшем семени

Каждую секунду нашего существования
гибель шагала с нами в ногу
Периодически чуть более настойчивым голосом
напоминая о своем соседстве
войнами
катаклизмами
эпидемиями

Но даже и самые спокойные времена
полнились намеками и пророчествами
Что рано или поздно всё
абсолютно всё
закончится для нас

Первородный импульс жизни
как нечто чужеродное на фоне
кристальной чистоты космоса
Замкнется на нашем поколении
в котором сосредоточилась
вся
воля
к смерти
По капле ото всех предыдущих

Наши идеи и моральные устремления
то что видится нам благом
И даже возмущение по отношению
к собственной исключительности
И способы утверждения и не ведающая
границ неуемность потребления
Всё самым парадоксальным образом
сходится в смерти

Человек
Та часть его что изгнана из рая
не успокоится пока не переделает весь мир
под свою проклятую правоту

Идеологией
Коммерцией
Инстинктом
Как ни назови эту тягу
выкорчевывать с корнем естество
Виной все равно останется сам человек
неспособный сбросить с себя
неподъемное бремя чье имя
Истина

И в то же время сей закат
исключительно добровольный
демократический акт свободы
Бюллетень с галочкой напротив графы
"Смерть"

Позвольте заострить на этом внимание"

Добрался до условного порога. Still 293 pages to go.

Отсюда о драматургии. Хотя действие в романе не выходит за границы обыденности, автор находит в этих границах достаточно нерва, чтобы бытовое-реалистичное развивалось не менее горячо, чем остросюжетно-жанровое. Прежде всего бросается в глаза выживание Артурика среди гопоты и оборотней в погонах, но это только часть конфликтной карты "Город Брежнев", отрисовываемой от таких глобальных вещей, как усиление при Рейгане экономических санкций США против СССР и Афганская война, и до таких интимных личных проблем, как аборт во вроде бы благополучной семье заводского руководства. Постоянно бороться за себя и своих приходится не только Артурику, но всему многоголосью POV-ов: Вазыху Вафину нужно отстоять суверенитет чугунолитейки, Ларисе Вафиной – обеспечить погоду в доме, молодому афганскому ветерану Виталику и его любовнице, учительнице немецкого Марине – прилично устроиться, капитану Хамадишину – раскрыть канал контрабанды оружия в Брежнев и так далее. У всех своя правда, все с двойным дном, каждый ближе к финалу проявляет себя с неожиданной стороны; все частные линии взаимозависимы и подталкивают друг друга к серии развязок, резонирующих с 9 февраля 1984 года – днем смерти Юрия Андропова.

Закончу идеями. Освободившись от жанровых рамок экшена, Шамиль Идиатуллин всем массивом повествования в "Город Брежнев" передает ту ключевую для его творчества мысль, которую прежде приходилось кратенько проговаривать персонажам в перерывах между драками, погонями и перестрелками. Главное в жизни человека – это семья, причем это касается всех членов семьи в равной степени и не должно быть такого, что кто-то один царь и бог, а остальные вокруг него скачут. Профессиональная карьера может обрушиться после одной аварии или даже неудачного совещания, влюбленность – испариться на первом же серьезном испытании, служба Родине – обратиться в напрасную жертву, честь пацана – оказаться фуфлом, братва – кинуть кореша в произвольный момент. А семья – по мысли автора, семья никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Потому у человека не должно стоять выбора между семьей и чем-то другим: в любой непонятной ситуации выбирайте семью.

Глава "Как огурчик", где отец и сын пытаются вместе выбраться из заледенелого погреба и в процессе обретают друг в друге по-настоящему родных людей – то, что я с лета 2018 года пытался найти в современной русской литературе И НАКОНЕЦ-ТО НАШЕЛ. Честно, я ничего особенного не ждал от "Город Брежнев", книги популярной и премированной, написанной в неинтересном мне поджанре "советские годы прекрасные/ужасные", тем более после пяти подряд по нарастающей крутых романов Идиатуллина. Поэтому мне трудно даже передать мои эмоции, когда я обнаружил, что и в шестом романе автор, уже находясь в эмпиреях прозаического совершенства, продолжал расти над собой. Могу лишь выразить их бурными аплодисментами, переходящими в овацию. Браво, Шамиль-абый, браво!

Прослушал новейше-исторический роман "Город Брежнев" Шамиля Идиатуллина – срез жизни в Набережных Челнах в андроповском 1983-м году: взрослые стаханствуют на КамАЗе, молодежь ищет место в жизни, школота развлекается, чем может, в том числе играет в бандитские группировки, а государство, как обычно у автора, занимается не тем и не так на всех уровнях власти; главный герой – традиционный для Шамиль-абыя супер-татарин, на сей раз бойкий, впечатлительный, дружелюбный, честный и вообще мировой пацан, подросток Артур Вафин, на чью голову (вместе с головами его родителей Вазыха и Ларисы) сыплется множество неприятностей, регулярно с возможным летальным исходом.

Великолепная книга, я в полнейшем восторге! По моему скромному мнению читателя, прочитавшего у Идиатуллина 10 (страшно подумать) романов, "Город Брежнев" является magnum opus этого замечательного российского писателя, вершиной его писательского метода "ставь перед собой сложные задачи и выполняй их с избытком". Очень удачно вышло, что до книги я добрался после других девяти, так как смог сполна оценить эволюцию писателя от и так не слабеньких "Татарский удар / Мировая" и "СССР (тм)" через еще более сильную дилогию "Убыр"+"Убыр. Никто не умрет" и увлекательно сложный "За старшего" к роману, собирающему все успешные наработки – драматургические, стилистические, фактурные, идейные – в единое масштабное и гармоничное целое. "Город Брежнев" надо разбирать на курсах писательского мастерства в ключе "Вот как надо!".

Чему нас учит эта книга? Начну с точности. Исторический роман, если он в самом деле исторический, должен быть наполнен конкретикой времени и места, а сами время и место обязаны играть одну из ведущих ролей. "Город Брежнев" забит материальными и духовными деталями жизни в предперестроечных Набережных Челнах, как кладовка перфекциониста: всего очень много, но все на своих местах. Автор без отрыва от сюжета проводит читателя дотошной экскурсией по позднесоветским реалиям от быта (что ели-пили, во что одевались, какие фильмы показывали, какую музыку слушали) через подробную географию челнинских новостроек к техническим тонкостям производства на КамАЗе. По плотности фактуры роман не уступает научпопу о советской жизни 80-х, то есть, следя за историями Артурика и его окружения, вы одновременно читаете многоаспектный нонфик, охватывающий и экономику, и культуру, и социалку.

Продолжу о языке. Мне трудно назвать в современной русской литературе второго такого же пышущего языковыми играми писателя, как Шамиль Идиатуллин; пожалуй, именно он мог бы написать российский аналог Finnegans Wake (конечно же на смеси русского с татарским и английским), если бы задался такой умопомрачительной целью. В "Город Брежнев" его страсть к обнаружению смысловых и звуковых связей между словами достигает локального максимума – в большей или меньшей степени каламбурят все персонажи, в особенности Артурик и его батёк. Также текст полнится уместными метафорами, отражающими текущее настроение POV-ов, причем регулярно показывается процесс ассоциативного мышления, приводящий к той или иной метафоризации жизненного случая. В то же время текст свободен от длиннот и тяжестей, стиль "Город Брежнев" так же энергичен и упруг, как в боевиках и триллерах Идиатуллина, хотя вроде бы история совершенно будничная: старшие поднимают надои электропечей на ЧЛЗ, младшие по подворотням орут друг на друга "КАКОЙ КОМПЛЕКС".

Приехала первая в этом году посылка из США. Внутри:
Пара книг Дональда Бартелми
Пара книг Ричарда Бротигана
Пара книг Стэнли Элкина
Книга Ишмаэля Рида
Книга Д. Кита Мано
Три последних романа и сборник писем Дэвида Марксона
И -
САМОЕ -
ГЛАВНОЕ -
- Три книги Мануэлы Дрегер

Лучшие книги зимы (7 ноября - 6 февраля) 2024/2025 года

Гиперхиты:

Берлин, Александрплац, Альфред Дёблин
У подножия вулкана, Малькольм Лаури
Отчаяние, Грег Иган
Глаз чудовища, Яцек Дукай
Король утра, королева дня, Йен Макдональд
Некровиль, Йен Макдональд
Кандид, или Оптимизм, Вольтер
Гаргантюа и Пантагрюэль, Франсуа Рабле
Симплициссимус, Гриммельсгазуен
Город Брежнев, Шамиль Идиатуллин

Бодряк:

Locus Solus, Реймон Руссель
Горы моря и гиганты, Альфред Дёблин
Город перестановок, Грег Иган
Агерре в рассвете, Яцек Дукай
Дорога запустения, Йен Макдональд
Оникромос, Павел Матушек
Жизнь и мнения Тристрама Шенди, Лоренс Стерн

База:

Волшебная гора, Томас Манн
Портрет художника в юности, Джеймс Джойс
Бесплодная земля, Томас Элиот
На маяк, Вирджиния Вулф
Карантин, Грег Иган
Старость аксолотля, Яцек Дукай
Дон Кихот, Сервантес
Одиссея, Гомер

25 как минимум интересных книг за квартал (из них 10 – восторг). Зима прошла очень приятно.

Сегодня день рождения у одного из моих любимых писателей Роберта Кувера. Кабы не смерть в прошлом октябре, сегодня деду исполнилось бы 93 года. В память о бодрейшем интеллектуале и шутнике вот ссылки на мои отзывы о прочитанных книгах:

Роман о зарождении сект в США The Origin of the Brunists:
https://t.me/deicumenogrammatica/410

Роман о тяжелом выборе между скукой и игрой The Universal Baseball Association:
https://t.me/deicumenogrammatica/428

Великий роман о казни Юлиуса и Этель Розенбергов The Public Burning:
https://fantlab.ru/work858547#response489604

Повесть о порке служанки в режиме Дня сурка: Spanking The Maid:
https://t.me/deicumenogrammatica/502

Уже скоро, как только взойду на Эверест Women & Men Макэлроя (я на середине пути), прочту первый сборник его малой прозы Pricksongs & Descants. На сентябрь запланирован месяц Кувера, когда будет прочитано большинство представленных на фото книжек. Из США скоро приедут The Enchanted Prince, After Lazarus, Charlie in the House of Rue, Hair O' the Chine и пара монографий о Кувере. В общем, люблю автора по мере сил.

Очень надеюсь, что хотя бы после его ухода из жизни в России Роберт Кувер станет хоть немного известен – обнадеживают планы Kongress W press издать The Public Burning под названием "Публичное сожжение". Лучше поздно, чем никогда.

>Несколько слов от редактора «Ведьмочервя» Андрея Н. И. Петрова:

Постфэнтези о попытках главного героя Ланцета выпутаться из перемешанных слоев магических реальностей. Начинается как обычный фанфик под «Ведьмака», но почти мгновенно перерастает в очень странное и брутальное нечто, где действие переключается между фэнтезийными, фантастическим и реалистическими локациями, герои постоянно меняют характеры, пространство-время пластичны, а магия вся завязана на членовредительстве без какой-либо логики в ритуалах (ну кроме пресловутой «логики сна»). Книга написана в стиле black metal, имеет вставки блэк-миталической лирики и держит ультрамрачную атмосферу борьбы привычного зла против зла необъяснимого.

Одна из книг, к которым я очень рад быть причастным. В ней соединено всё, что мне дорого за пределами условно-высокой культуры, и кое-что из неё тоже. Отсылки к музыке, которую я слушал, фильмам, которые смотрел, книгам, которые я читал, когда был на 15-20 лет моложе. Что-то такое должен был написать я сам году в 2007-м.

Приобрести своего «Ведьмочервя»: lesorub-books.ru/knigi/tproduct/376699033-937895297161-vedmocherv

Роман Андрея Н. И. Петрова EXODUS DEI на «Литресе»: litres.ru/book/andrey-n-i-petrov/exodus-dei-67879124/

Канал Андрея: t.me/averagebookaddictdiary

Доп.материалы и отрывки из романа: lesorub-books.ru/witchworm

Доп.иллюстрация Adam Burke

#лакафель #ведьмочервь

У дорогого БРАТА Льва Кауфельдта таки переиздали блэк-метл-фэнтези "Ведьмочервь"! :

Месяц Базы, на мой вкус, удался. Прочитал "Дон Кихот", "Гаргантюа и Пантагрюэль", "Жизнь и мнения Тристрама Шенди", "Кандид, или Оптимизм", "Симплициссимус", "Энеиду", дослушал "Одиссею". Из плана вычеркнул только "Фауста" в переводе Микушевича – прочел 30 страниц, понял, что не вижу особой разницы, и решил сэкономить время и пораньше начать читать Women & Men Джозефа Макэлроя (очень правильно сделал: читаю с 25-го, за 6 дней только 360 страниц одолел из 1290).

Все книги по-разному обманули мои ожидания. Оказалось, что Дон Кихот в первой части "Дон Кихота" – буквально злодей и преступник, а романтическим поборником справедливости он стал только во второй части, когда Сервантесу потребовалось защитить свою интеллектуальную собственность от копирования фанфикерами. Осенило, что Одиссей, лгущий всем подряд, даже когда этого не нужно вовсе, наверняка сочинил все приключения с сиренами, циклопами и лестригонами, чтобы впечатлить царя Алкиноя. Поразило, что "Гаргантюа и Пантагрюэль" – не только карнавал пьянства и пердежа, но и нравоучение для властей предержащих, написано высокообразованным и очень умным человеком. Умилило, насколько против всех правил не-рассказывается история главного героя в "Жизнь и мнения Тристрама Шенди". Впечатлило мощное антивоенное высказывание под видом плутовского романа в "Симплициссимусе". С "Кандида" я просто угорел, настолько зло и смешно одновременно написана повесть. А в "Энеиде" обнаружилось объяснение, почему Вергилий хотел сжечь поэму.

Что важно, ни в одной из этих книг мне не приходилось включать филолога для преодоления текстовых массивов. Все истории – абсолютно живые, вызывающие эмоции, способные и заинтриговать, и впечатлить читателя XXI века. Вполне возможно, это связано именно с их влиятельностью на современную литературу: копии их образов размножены по любимым книгам XX-XXI веков, а потому оригиналы не воспринимаются как нечто чуждое – напротив, как нечто родное, что всегда знал, просто ни разу не видел воочию. Вот и увидел наконец. Убедился, что эти книги бессмертны неспроста: чтение получилось и познавательным, и увлекательным. Так что чтения оригиналов бояться не стоит - они не подведут.

Следующая экспедиция – трехмесячное погружение в американские глубины Отцов Постмода: Гэддис, Гэсс, Кац, Кувер, Макэлрой, Пинчон, Рид, Сукеник, Теру, Федерман, Хоукс (+бонусом Берроуз).

Прочитал плутовской антивоенный роман "Симплициссимус" Ганса Якоба Кристофа Гриммельсгаузена – историю не совсем простого крестьянского парнишки, прошедшего все круги ада Тридцатилетней войны 1618-1648 годов и метавшегося от праведной жизни к упоению военными преступлениями и обратно.

Отличная книга, мне очень понравилась. Гриммельсгаузен применяет жанр пикарески (где герою положено всячески беззаконничать, запросто возноситься к богатству и славе и столь же легко падать на самое дно) к германским реалиям Тридцатилетней войны, чтобы четче высветить кошмары жизни в условиях многолетних беспорядочных боевых действий. Плутни и злоключения главного героя и его окружения выглядят в "Симплициссимусе" не данностью развлекательных книжек про мошенников, а достоверным, даже натуралистичным отражением происходившего в Священной Римской империи бардака первой половины XVII века, когда ни один человек не был в безопасности, любой населенный пункт мог быть внезапно уничтожен, а собственные же солдаты стали для мирного люда хуже чертей (что уж говорить о вражеских).

Роман сатирически проходится по всем слоям германского общества, от хозяйственных, но звероподобных крестьян до благородных, но ведущих себя хуже зверей дворян. Для этого Симплициус Симплициссимус в самом начале выхода в люди становится на железобетонный фундамент католичества: сбежав от первого в его жизни налета фуражиров, парень попадает к отшельнику, и тот два года обучает героя христианским добродетелям. Покинув лес после смерти наставника, Симплициус возвращается в беспросветное месиво войны всех против всех и постоянно сверяет реальность с католическими идеалами, разумеется, не в пользу реальности. Люди вокруг него грешат и богохульствуют как дышат и с переменным успехом переучивают героя из праведников в проходимцы. С их помощью Симплициус обнаруживает в себе множество талантов, например, ловкость в бою, услужливость перед начальством и успех среди женщин; а уж деньги так и лезут сами ему в руки – и все соблазны мира падают на его голову.

Книга ни на миг не выпускает из фокуса главную тему – губительное воздействие Тридцатилетней войны на Германию и германцев. Симплициус, едва войдя в отрочество, записывается в солдаты и в этой роли становится не только свидетелем злодеяний, но и их участником и даже организатором. Гриммельсгазуен рисует Тридцатилетнюю войну как полнейший хаос, где стираются границы между своими и чужими: фуражиры императора, не моргнув глазом, грабят и убивают крестьян на императорских землях, а солдат при известной ловкости может сколько угодно раз переходить из одного войска в другое. За первые пять частей романа Симплициус успеет повоевать за каждую из сторон и всюду заслужить почет, зависть и предательство. До самого конца он сохранит тягу к праведной жизни, но искушения регулярно будут пересиливать, так что даже уход в отшельники после 1648 года не поможет герою очиститься от злодейских привычек. То есть война, хоть и закончилась, не прошла бесследно для общества – оно было развращено бесправием и беспределом военного времени, за тридцать лет выросли целые поколения, не знающие, что такое нормальная жизнь, и заново научиться жить в мире будет очень непросто.

В романе есть еще шестая часть, она написана, как и третья-пятая повести "Гаргантюа и Пантагрюэля" Рабле, ради денег. В ней герой переживает множество приключений в разных странах и в итоге попадает на необитаемый остров, где наконец обретает праведность и записывает первые части романа. Она отлично и весело написана и тоже бичует людские пороки, но является скорее необязательным бонусом к основной части книги – для тех, кому хочется еще немного историй из жизни Симплициуса Симплициссимуса.

В целом, это один из лучших старинных романов, поскольку сочетает значимость для истории европейской литературы с увлекательным сюжетом и мощным гуманистическим посылом против беззаконной эксплуатации человека человеком.

Прочитал почти оконченную эпическую поэму "Энеида" Вергилия – историю об одиссееподобных странствиях Энея в поисках Трои-2.0 и илиадообразных боях тевкров с италийцами за закладку этнического фундамента Рима.

Важный памятник древнеримской литературы, но мне не понравилось. У Вергилия стояла задача создать эпическую поэму под стать Гомеру с нехудожественной целью: связать императора Октавиана Августа с мифическими богами и героями. Поэтому Вергилий не просто сочиняет очень длинный стихотворный текст дактилическим гекзаметром, но берет те же декорации Троянской войны, что в "Илиаде" и "Одиссее", и отстраивает от них историю одного из защитников Трои, сына Венеры, дарданца Энея Анхизида –предка Ромула и Рема. То есть "Энеида" – патриотическое произведение, возвеличивающие действующие власти как продолжателей великих дел легендарных праотцев.

На мой взгляд, Вергилий едва ли справился с задачей. Во-первых, у него получился вторичный текст. Первая половина "Энеиды" – это повтор россказней Одиссея на пиру у Алкиноя, флот Энея проплывает по тем же опасным местам, а в случае острова циклопов – буквально через пару часов после Лаэртида (показан Полифем, промывающий глазницу). Вторая половина "Энеиды" – это повтор эпизодов ахейско-троянской бойни "Илиады" с заменой ахейских героев на троянских, а троянских на италийских. Возможно, таким образом автор хотел показать преемственность между греческим эпосом и римским, но вышло просто переписывание, из-за чего чтение поэмы превращается в череду узнаваний "о, а это он Диомеда и Одиссея в стане фракийцев переиначил!". Нет величия в то ли нежелании, то ли неспособности придумать что-то свое. В Микенах Вергилий экзамен на Гомера точно не сдал бы.

Во-вторых, текст не очень эпичный. Он четко выполняет программные пункты: мотивировать конфликт с Карфагеном (любовной драмой между Энеем и царицей Дидоной), объяснить, как в латинские предки Ромула и Рема затесался дарданец (по воле богов), показать Энея могучим героем (в отсутствие воинов, сравнимых с Диомедом и Ахиллом, гонявших беднягу под Троей), нарисовать генеалогическое древо от Анхизида до Октавиана Августа (лично Анхиз в Элизиуме рассказывает обо всех римских вождях будущего) и восхвалить императора. Но повествование – торопливое, эпизоды – скомканные, деталей – минимум, разве что в красочных сравнениях поэт Вергилий в "Энеиде" хорош. Если Гомер в сцене битвы рассказывает о каждом воине, кто он, откуда, кто его предки, то Вергилий устраивает "телефонную книгу": воин такой-то убил такого-то, его самого сразил такой-то, а вот вышел Эней и сразу пятерых в Аид. В сравнении с "Илиадой" и "Одиссеей" не покидает ощущение черновика.

В-третьих, Эней откровенно не дотягивает до героя. В карфагенском эпизоде, где он поматросил и бросил Дидону, героичного нет ничего. В латинской части поэмы Эней сопоставляется с Ахиллом вплоть до заказа матерью доспехов у Вулкана, но с местной версией Гектора – рутулом Турном – он встречается только в самом конце, а до того сражается со слабосильными ноунеймами. Из-за поспешности повествования Энею буквально негде развернуться и показать, как он хорош и как мощны его лапищи (а мы помним, что Эней выжил под Троей только благодаря Афродите и Посейдону).

Кроме того, за Энея все решает и делает мама. Точку в вопросе "Эней – герой или отстой?" ставит сцена, где Анхизид напряженно пытается достать из пня застрявшее копье (то по молитве Турна придерживает Фавн), затем манифестируется Венера и одной левой выдирает копье. А если б не манифестировалась и не выдрала, остался бы Эней против рутула с голыми руками. И герой – так себе, и поэма Вергилия тоже.

Наверно, потому поэт и не показывал никому "Энеиду" и пытался сжечь ее перед смертью: сам видел, что до Гомера ему далеко, а позорить свое имя и Римскую империю несовершенным текстом не хотел. Но Октавиан Август решил, что и так сойдет: политические задачи поэма выполнила, а художественность – да кого она интересует?

Прочитал юмористический мета-роман "Жизнь и мнения Тристрама Шенди" Лоренса Стерна – историю о том, как Тристрам Шенди не может рассказать свою биографию, постоянно сбиваясь на частности, отвлеченные размышления и посторонние моменты, и на деле рассказывает о причудах красноречивого, но незадачливого отца и воинственного, но мягкосердечного дяди. Главная интрига книги, не раскрывающаяся вплоть до финала – так оторвало дяде Тоби на войне мужское достоинство или нет?

Отличная книга, мне понравилась. Это очень милое литературное хулиганство человека, обожающего необычные книги, особенно "Гаргантюа и Пантагрюэль" Рабле и "Дон Кихот" Сервантеса, и нашедшего новую фишку для не-такого-как-все-романа – ироническое обыгрывание отступлений в больших историях: отступления и основная сюжетная линия меняются местами, так что о заявленной теме мы не узнаем практически ничего, зато о жизни и мнениях второстепенных лиц – больше, чем стоило. Причем биографии старшего поколения Шенди тоже не складываются, так как повествование вращается вокруг одних и тех же постоянных деталей (дядя Тоби обожает рассуждать о военных действиях и стесняется женского общества, отец героя рассудителен, но провидение к нему немилосердно, священник Йорик вредит себе простодушной язвительностью и т. д.).

Больше всего "Жизнь и мнения Тристрама Шенди" напоминает комедийный сериал, где есть условная генеральная линия жизни семьи/группы друзей, но она продвигается за сезон всего на шажок, а остальной метраж заполнен не связанными друг с другом комическими эпизодами. Рассказчик постоянно нагнетает сюжетные интриги и обещает их раскрыть в следующем томе, усиленно делая вид, что он все-таки старается излагать свою биографию, просто соблазн рассказать очередной анекдот о папе и дяде слишком велик, чтобы ему не поддаться. Действительно важные события, например смерть старшего брата, подаются вскользь, как фон для анекдотических сценок (Вальтер Шенди решает потратить тысячу фунтов наследства не на окультуривание Воловьей пустоши, а на путешествие сына по Европе, вдруг приходит известие о его гибели, все в шоке, и тут обрадованный слуга Обадия восклицает "Ох и напашемся мы теперь в Воловьей пустоши!").

Эта книга – учебник английского юмора, тонкого по форме и изрекаемого с невозмутимым лицом, дабы не уронить достоинство, но сколь угодно фривольного по содержанию и со знатной долей абсурда. Шутки крутятся вокруг секса и его нежелательных последствий, насилия и членовредительства, но подаются с такой чопорностью, что текст как будто бы все время остается в рамках приличий. Одновременно это учебник приемов метапрозы для американских интеллектуалов-остряков, которые спустя 200 лет после Стерна изобретут литературный постмодернизм – это естественно, ведь пафос "Тристрама Шенди" совпадает с постмодернистским: "текст и жизнь равноправны". Такой пафос в соединении с ироническим настроением позволяет Стерну в середине XVIII века художественно писать о художественном письме в том же духе, в каком в середине XX века будет написано столько книг, что метапроза станет банальностью.

"Жизнь и мнения Тристрама Шенди" было одновременно скучно и интересно читать: скучно, потому что довольно быстро стало понятно, что ничего толкового мы о рассказчике не узнаем и история никуда не продвинется, как Ахилл у Зенона, а интересно, потому что все время было любопытно, как еще Стерн наколет читателя и отложит на вечное потом обещанные разгадки. Жаль, что автора сгубила болезнь, ведь с течением времени ему становилось бы все сложнее затягивать основную линию; из-за его преждевременной кончины мы лишились удовольствия наблюдать, как Стерн выкручивается из собственной ловушки анти-повествования.

Книга безусловно эпохальная, автор справился с задачей встать в один ряд со своими любимыми писателями не как блеклая копия, а как еще один изобретательный и умный весельчак с уникальным лицом (чего всем желаю).

Прочитал сатирико-фантасмагорический цикл повестей "Гаргантюа и Пантагрюэль" Франсуа Рабле – легендарную дилогию "Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля" и "Пантагрюэль, король дипсодов, показанный в его доподлинном виде со всеми его ужасающими деяниями и подвигами" о правильном образе жизни и три фансервисных части "Героических деяний и речений доброго Пантагрюэля" о недо-женитьбе Панурга.

Первые две повести – великие книги, мне очень понравились, последние три – скучные, не вызвали никаких эмоций. Я, конечно, знал, что дилогия о Гаргантюа и Пантагрюэле живописует чревоугодие и развлечения парочки гигантов во Франции XVI века, критикует косность нравов и проповедует свободы в карнавальном ключе, смешивая сортирный юмор с алкошутками и языковыми играми (всего этого в дилогии и правда в избытке), но выяснилось, что она далеко не исчерпывается приколами про утопить город в моче, расшить золотом громадный гульфик или выдуть в один присест сто тысяч бочек вина и громоподобно пропердеть какой-нибудь скабрезный каламбур.

Во-первых, это, как ни странно, нравоучительные повести. И Гаргантюа, и его сын Пантагрюэль изображены как идеальные правители, правящие мудро и справедливо, несмотря на всю безудержность великаньей природы – благодаря воспитанию и образованию они добры, рассудительны, терпеливы, справедливы, богобоязненны и щедры. Показано, какими хулиганами они были в детстве, чего стоило сделать из них благородных аристократов и как безупречно они руководят своим королевством. То есть Гаргантюа и Пантагрюэль символизируют правящие элиты, их великанство – это буквализация высокого происхождения, "ваше величество" в выпрямленном смысле слова. Рабле обращает книгу к властям предержащим, призывая их быть милосердными и здравомыслящими. А простому люду автор советует поменьше волноваться и побольше веселиться.

Во-вторых, это интеллектуальные тексты, написанные человеком высокообразованным и хорошо разбирающимся как в богословии, так и в естественных науках. Дилогия регулярно выглядит как теологический или научный трактат, настолько она заполнена цитатами и ссылками на античные и средневековые тексты (между шутками про гульфики, винищще и пердёж). Автор – не просто врач-хохмач, но знаток всей предшествующей западной письменной традиции, он обращает острие критики не только против известных ему реалий, но и против дурных традиций мышления и книг, ими порождаемых. Стремясь освободить разум и литературу от оков ложных стандартов, Рабле переплетает высокую книжность с самым бесстыдным фольклором, и именно за счет того, что он настоящий интеллектуал, первые две повести "Гаргантюа и Пантагрюэля" вышли настолько мощными. Когда нужно, как в эпизоде Телемского аббатства, автор становится серьезным и прямо, без ужимок, излагает свои взгляды на проблемы общества и способы их решения.

К сожалению, третья и четвертая повести цикла, вышедшие в свет много позже гениальной дилогии, написаны Рабле ради денег. В них все так же много жизненных шуточек и языковых игр, винопития и задопердия, но история и смысл отсутствуют. Пантагрюэль уходит на задний план и лишь подает реплики трикстеру Панургу, Панург же низведен до макгаффина – ему приспичило жениться и всю третью книгу все персонажи хором гадают, жениться ему или нет, а в четвертой и вовсе просто путешествуют по выдуманным островам. Пятая часть на 90% – фанфик, дописанный издателем после смерти Рабле к финалу об Оракуле Божественной Бутылки, и она совсем никакущая; поддельная часть текста прекрасно показывает, насколько трудно сочинять а-ля Рабле, ведь нужны и фантазия, и чувство юмора и образованность, и горячее сердце, и все в одном флаконе.

Повести "Героических деяний и речений доброго Пантагрюэля" можно не читать. А вот "Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля" и "Пантагрюэль, король дипсодов, показанный в его доподлинном виде со всеми его ужасающими деяниями и подвигами" нужно читать обязательно.