Tatyana Cherkashina

Москва не как все, а Санкт-Петербург – обыкновенный «миллионник»

Чуть подробнее, чем в таблицах ВЦИОМ.

И действительно ли жителей сёл спрашивали про качество городской среды? Формулировка вопроса на диаграмме – из аналитического отчёта.

«Примета» мегаполиса

Участки вокруг школ, характеристики которых фиксировали студенты, были совсем небольшими – примерно 100 м от школьного забора (во все стороны). Но даже на таких малых территориях вокруг 9 школ из 40 студенты обнаружили погреба.
Обязательный атрибут таких участков – дома сравнительно (условно) старой застройки: «дохрущёвки», «хрущёвки», 1970 – начала 1980-хх; «лебеди из покрышек» не обязательно сопровождают погреба.
Правда, эти фотографии сделаны рядом со школой не из выборки (жёлтый забор с дыркой – школьный), но крышка с надписью – не единственная, хотя кто-то ограничивается лаконичным «занято» в отстаивании «права на погреб» (и маркируя таким образом свои права владения). На другом полюсе (а в физической реальности – между погребами на фото) – обвалившиеся погреба, со снятыми крышками, к которым владельцы потеряли интерес. Или владельцев которых уже не стало.

#НечаянноУрбанист

Социология как нечто боевое
(Или это уже не социология?)

Продолжение про #SovietInterviewProjects.

Список мигрантов – основа выборки, составленная для Soviet Interview Project, – был использован ещё раз, в 1986-1987, для сбора данных в Soviet Military-Civilian Interview Project.

В этом проекте «военно-гражданских интервью» опрашивали мужчин-мигрантов (N=1113), приехавших из СССР в США с 01.01.1979 до 30.04.1982. В зависимости от реального опыта, кто-то рассказывал об уклонении от военной службы, а кто-то – именно о ней (785 респондентов): «род войск, боевой опыт, качество и тип используемого снаряжения, степень подготовки к военной службе, конкретные задания, отношения между этническими группами, методы воинской дисциплины. … Также был задан ряд вопросов о том, чему могут научиться Соединенные Штаты у советских вооруженных сил».
В принципе, источник финансирования как Soviet Interview Project, так и Soviet Military-Civilian Interview Project не скрывается: «… research which was supported by the National Council for Soviet and East European Research with funds provided by the U.S. Departments of State and Defense and the Central Intelligence Agency, which, however, are not responsible for the contents or findings».

С публикациями по этому проекту, в отличие от аналогичных «гражданских», не густо, нашла лишь эту:
William Zimmerman & Michael L. Berbaum (1993) Soviet military manpower policy in the Brezhnev era: Regime goals, social origins and ‘working the system’, Europe-Asia Studies, 45:2, 281-302, DOI: 10.1080/09668139308412090
_____

К сожалению, не вооружена теоретическими инструментами, чтобы критически (в правильном смысле этого слова) посмотреть на Soviet Interview Projects – на стремление верифицировать «западные» объяснительные модели применительно к «советскому обществу» (конечно же они, по мнению участников проектов, применимы и работают), на возможность быть независимым исследователем при таком финансировании. Так что смотрю на них как на источник уникальных данных, в которых по специфическому фрагменту-осколку реконструируют референтную для него совокупность – население средних и крупных городов европейской части СССР.

Продолжение следует.
#SovietInterviewProjects

Организация наблюдения городского масштаба⬆ – новый для меня опыт, да и из всей нашей команды я тематически – самый новичок, поэтому были тексты, которые «помогали» в исследовании школ в городском пространстве. Часть из них методического плана – о наблюдении и визуальных данных, а часть – о наблюдении (и не только) во время студенческих практик. Из каких-то текстов брала методические подсказки, детали; другие помогали в поиске, подталкивали к нашим собственным решениям – я, скорее, «думала об эти тексты».

Кордонский С.Г., Плюснин Ю.М., Моргунова О. М. Обучение наблюдением: Студенты в исследовательском процессе // Вопросы образования. 2010. № 4.
Как организовать экспедиционное исследование во время студенческой практики, какими бывают «модели» поведения студентов в таких экспедициях, о необходимости добиваться фиксации наблюдений, а не интерпретаций.

Пузанов К.А. Летние студенческие практики // Городские исследования и практики. 2018. Т. 2, № 2.
Как организовать «городское исследование» во время студенческой практики, в какой мере данные, собранные студентами, пригодны для научных исследований.

Мельников М. В. Отношение новосибирцев к ограждению придомовой территории // Уровень жизни населения регионов России. 2016. Т. 12, № 1.
А тут без размышлений о пригодности данных, собранных во время практики, – просто пример небольшого исследования, на двух городских полигонах, выполненных вместе со студентами.

Байдуж М., Доронин Д. Антрополог на большой магистрали: исследование Профсоюзной улицы в Москве // Фольклор и антропология города. 2019. № 3–4.
Пример, как сочетать несколько исследовательских методов и организовать сбор данных, в том числе через наблюдение, в «гипермозаичном пространстве».

[Без названия] // Телеграм. «Урбанизм как смысл жизни». 14.06.2022.
Пост о том, как перестать паниковать перед наблюдаемой гипремозаичностью городского пространства и разложить всё по методическим полочкам.

Стрельникова А. В., Ваньке А. В. Полевое исследование индустриального района: стратегии сбора и анализа визуальных данных // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2017. Т. 9, № 13.
О визуальных данных в виде данных наблюдений, маршрутных фотографий, ментальных карт в исследовании городских пространств – как сочетать и анализировать.

Гончаров Р., Сапанов П., Яшунский А. Технология сбора пространственных данных в полевых городских исследованиях // Социология власти. 2013. № 3.
О технологической организации фотоданных, автоматической привязке к картам, визуализации пространственных данных.

van Doorn N. Assembling the Affective Field: How Smartphone Technology Impacts Ethnographic Research Practice // Qualitative Inquiry. 2013. Vol. 19, № 5.
Инструментом сбора данных на нашей практике был смартфон, и не могла не вспомнить эту автоэтнографическую статью о том, что для исследователя смартфон может быть проводником, инструментом сбора, организации и хранения данных, да и в целом инструментом «сборки всего исследования в одном устройстве», а также средством маскировки.

Деминцева Е. От «заводской» до «мигрантской» школы: (пост)советская школьная сегрегация в городском пространстве // Laboratorium: Журнал социальных исследований. 2020. Т. 12, № 1.
О том, как сами горожане задают школьную сегрегацию, в городских пространствах с какой историей и какими характеристиками локализуются школы разной престижности.

#НечаянноУрбанист

Нечаянно урбанист

Давно смирилась, что практика наших студентов никогда не будет в устоявшемся формате, но она стабильно подразумевала «разговорные жанры» сбора данных. В этом году в силу разных обстоятельств основным методом стало наблюдение. Тема – школа в городском пространстве, выборка 38 (в Новосибирске) + 2 (в агломерации) школ, гимназий, лицеев (для Новосибирска – примерно пятая часть от всех школ).
Интересны были не только школы сами по себе, но насколько они «вписываются» в то, что вокруг; насколько они открыты городу, несмотря на заборы; какие есть следы неформального если не присвоения, то использования школьного пространства. Поэтому наблюдали и на участках вокруг школ: фактически, получили описания 40 фрагментов городских пространств с школой посередине.
В отличие от опросов, наблюдать ещё можно (всего дважды студентов отводили к директору школы, лишь одна школа была «на замке»). И опасения, что школа в июле – социально-хронологическая пустыня, не подтвердились вообще.

#НечаянноУрбанист

Soviet Interview Project – что узнали?

Израильский и американский проекты ⬆️ сближает не только состав выборки, но и «извечный вопрос в советских исследованиях: отличается ли советская социалистическая система фундаментально от индустриальных и постиндустриальных обществ Запада?» и «подходят ли стандартные инструменты анализа различных социальных наук для изучения советского общества?» Общий вывод по первым результатам проекта: не очень-то и отличается, «различия скорее в степени, чем в характере».

К примеру, «распределение доходов и богатства в СССР, возможно, более эгалитарное, чем можно было бы ожидать, учитывая уровень развития страны, – благодаря широкой доступности образования. Но оно не выделяется как исключительно эгалитарная по сравнению с другими, более развитыми “смешанными” экономиками. … бедность по-прежнему широко распространена, охватывая от 5 до 21,9 % домохозяйств, в зависимости от определения. Кроме того, как и в Соединенных Штатах, бедность “феминизирована”». Гур Офер и Аарон Винокур, участвовавшие и в SIP, дают оценки неравенства советского населения по богатству (gross wealth): Gini=0,77 по данным израильских интервью (ISIP) и 0,61 по данным SIP; на 10% самых «богатых» советских людей приходилось 41,2% (ISIP) и 42,9% (SIP) от общего богатства населения. Никаких аналогичных оценок до этого не встречала.

«Советские рынки труда поощряли образование и опыт», не отличаясь от других развитых стран, но явная отдача от образования была лишь в случае высшего, «что противоречит американской модели снижения отдачи от более высоких уровней образования. … Отдача от опыта, по-видимому, ниже, чем в Соединенных Штатах».

Но вот что сочли значимым результатом, это критичность молодых и образованных советских мигрантов: «эпоху Брежнева они считают худшей». Обсуждая эту критичность как источник смещений, авторы «успокаивают» себя, что политические мотивы миграции не были основными (назвали их 43,3%), уступая религиозным, этническим (45,8%) и «вслед за семьей, друзьями» (48%); 26,9% ответили, что у их миграции были экономические причины, но в ответах молодых и имеющих высшее образование политические причины с существенным отрывом – на первом месте. То есть, это критичное отношение к ситуации в СССР – характеристика не столько мигрантов, сколько молодого поколения, усиленная образованием.

Поколенческие различия авторы исследования в целом сочли самыми значимыми, и Джеймс Миллар завершает введение к книге прогнозом, что постепенная, но уже явная «приватизация» отдельной, индивидуальной (personal) жизни будет в дальнейшем усиливаться со сменой поколений, сочетаясь с «требованием экономического развития, доступа к западной культуре, "частной", спокойной жизни и, следовательно, реформ».

Продолжение следует.
#SovietInterviewProjects

Итак, продолжение.

Мигранты из СССР рассматривались как «ценный “живой архив” о современном советском обществе» не только в Израиле⬆, но и в США: в начале 1980-х здесь провели аналогичный Soviet Interview Project с бывшими советскими гражданами. Группа, отвечавшая за методологию проекта, включала «двух экономистов, пять политологов, трёх социологов и одного специалиста по русской литературе».

Что спрашивали? Интервью было разбито на две части: основное двухчасовое со всеми респондентами и три дополнительных (по часу), каждое из которых случайным образом распределялось между 1/3 выборки. Большинство общих вопросов касались жизни респондентов в СССР: образование, работа, структура и уровень жизни семьи, принятие решения о миграции и др. Дополнительные блоки были о (1) религиозности, СМИ, досуге; (2) политике, преступности, гендерных ролях; (3) уровне жизни, контроле над рождаемостью, переписях.

«Последний нормальный период». Стратегия заимствована из исследования советских эмигрантов в Израиле. Респондентов просили указать месяц и год, в котором они подали заявление на эмиграцию; также спрашивали, изменили ли планы по миграции их жизнь еще до этой даты; если да, просили назвать месяц и год, когда изменилась их жизнь. Пять лет, предшествовавших более ранней из этих двух дат, были определены как «последний нормальный период» (last normal period, LNP). Собственно, об этом времени и собирали данные.

Интервьюеры. Интервью проводились на русском языке. Соответственно, критерии отбора интервьюеров: знание русского языка, личные качества, помогающие в работе интервьюера, близость к районам проживания респондентов. Априори исключили из кандидатов в интервьюеры мигрантов, прибывших в США после 1978 – тех, кто мог стать респондентом. В итоге отобрали 95 человек, из них только 26 мигрантов; 76% из отобранных «специализировались на изучении русского языка или российских регионов». Почти 90% интервьюеров были в СССР.

Сбор данных. Март 1983 – январь 1984.

Выборка. Генеральная совокупность – взрослые эмигранты, прибывшие в США с 01.04.1979 до 30.04.1982. Подавляющее большинство советских эмигрантов попали в США через местные агентства по переселению. Совместно с ними оператор сбора данных – National Opinion Research Center (NORC) of the University of Chicago – составили список из 37156 советских эмигрантов, из которых 33618 соответствовали критериям отбора: взрослые, прибывшие в США в указанный период, и которым на момент прибытия было от 21 до 70 лет. Выборка случайная стратифицированная, планируемый объем 3750 человек с ожиданием response rate 80%. В итоге проведено 2793 интервью, 74,5% от запланированного объема. Основные причины недостижимости – мобильность мигрантов внутри страны (не смогли найти нужных лиц по последнему известному адресу) и отказы. 2562 из 2793 респондентов указали окончание своего LNP с 1978 по 1981.

Оценка смещений. Возрастная структура основы и реальной выборки близки, в том числе к возрастной структуре взрослого населения СССР. Но если доля живущих в РСФСР в населении Союза составляла 60%, то в основе выборки SIP 24%, а в достигнутой выборке – 47%. Наоборот, живущие в «западных» республиках (Украина, Молдавия, Белоруссия) составляли 21% в населении СССР, 64% в основе выборки и 34% – в достигнутой. 98% основы выборки и 85% реальной выборки – евреи (по самоопределению).
Ещё одно обсуждаемое смещение – из-за возможного забывания. Но так получилось, что итоговая выборка включала 163 супружеские пары, которые проживали вместе как в LNP, так и во время сбора данных. Эти респонденты опрашивались раздельно, одновременно или один за другим, то есть не могли обсуждать свои ответы. И их ответы об условиях жизни в СССР (размер жилья, доходы и расходы и т.п.) оказались очень согласованными. В общем, к моменту опроса либо основные факты помнили хорошо, либо забывали их согласованно.

Millar, J. (Ed.). (1987). Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens. Cambridge University Press. (или здесь)

Продолжение следует.
#SovietInterviewProjects

9 июля 1984 – так датирован один из отчётов в Архиве Центра международных исследований Университета Питтсбурга.

Исследования, подобные описанному в отчёте, и до этого были знакомы социологам – когда информантами о происходящем «где-то» становились мигранты. Но здесь речь о стране, куда зарубежные социологи в начале 1970-х попасть навряд ли могли.
На данных опроса 1250 семей, эмигрировавших из Советского Союза в Израиль в первой половине 1970-х, Гур Офер и Аарон Винокур составили бюджеты этих семей. Хотя выборка охватывала преимущественно бывшие городские семьи из европейской части страны, получилось создать «один из немногих системных массивов микроданных, ставших доступными западным ученым», который «касался экономического положения респондентов до их решения покинуть Советский Союз».

Кроме эмпирических результатов, отчёт интересен как попытка ответить на вопрос о «применимости западной теории к советским условиям». Авторы предполагают, что «советские домохозяйства обладают функцией материальной полезности (a material utility function), сходной по своей общей характеристике с функцией полезности домохозяйств в рыночных системах», что они также стремятся к ее максимизации в условиях бюджетных и других ограничений; что из параметров советской системы – макросистемных характеристик, производственного сектора и домашних хозяйств – «последние наиболее похожи на свой аналог в рыночных системах западного типа».

Некоторые из результатов, вынесенные Офером и Винокуром в значимые:

✔«Уровень равенства доходов в СССР выше, чем в Соединенных Штатах, Канаде, Франции и ряде менее развитых европейских стран. ... Напротив, уровень неравенства доходов в Советском Союзе выше, чем в большинстве стран, если не во всей Восточной Европе».
✔«Размер вознаграждения для женщин сохраняется на уровне всего 60% от сопоставимой рыночной заработной платы для мужчин. Эта разница является серьезным исключением из общей советской модели равенства заработной платы. Это также единственная разница в заработной плате, которая не уменьшилась за последние тридцать лет»
✔«Преимущества, которые советские женщины получили в плане трудоустройства, стираются отсталостью услуг, дополнительным давлением на их время и энергию, создаваемым бременем домашнего хозяйства, и в некоторой степени дискриминацией и предубеждениями (prejudices) на рынке труда и в домашних хозяйствах».
✔«Базовая западная экономическая теория действительно применима и уместна при анализе поведения советских домохозяйств».

Не из отчёта, а статьи: в 1978 был проведён повторный опрос в семьях мигрантов, зафиксировавший, что уровень занятости замужних женщин из данной выборки составлял 74%, несколько ниже, чем тогда в СССР, но существенно выше уровня занятости замужних израильских женщин (30%), что может быть, по мнению авторов, «проявлением инвестиций в человеческий капитал, которые в большей степени направлены на внешнюю занятость, или вкуса к такой работе, развитого в Советском Союзе, или того и другого».

Публикации с результатами исследования:
Gur Ofer, Aaron Vinokur. Work and Family Roles of Soviet Women: Historical Trends and Cross-Section Analysis. Journal of Labor Economics. 1985. Vol. 3, N. 1, Part 2.
Gur Ofer, Aaron Vinokur. The labor-force participation of married women in the Soviet Union: A household cross-section analysis. Journal of Comparative Economics 1983. Vol. 7, Issue 2.
Gur Ofer, Aaron Vinokur. The Soviet Household Under the Old Regime: Economic Conditions and Behaviour in the 1970s. Cambridge University Press, 1992.

Продолжение следует.
#SovietInterviewProjects

📈Выставка «большие данные»
Сейчас в Ммома в Москве проходит выставка студентов школы дизайна ВШЭ «большие данные».

Очень много творческих размышлений на тему данных, защита информации и персональных данных.

Мой любимый экспонат - интерактивная экспозиция, которая показывает, как много тайн и секретов скрыто в строчках и архивах данных. 🤤

Сходите, если еще не: https://mmoma.ru/exhibitions/petrovka25/telling_stories_bol_shie_dannye_rasskazyvaya_istorii/

А у нас победитель!

1 место и премия имени В. Петухова в номинации «Бакалавриат» Всероссийского конкурса ВЦИОМ «Дипломник года»:

Прозорова Анна Артемовна.«Точка сборки и опоры: векторы трансформации музеев современного искусства» (Новосибирский национальный исследовательский государственный университет). Научный руководитель – Калашникова Ксения Николаевна.

Работа вмещает анализ разноплановых данных – информации из реестра музеев Министерства культуры, контент-анализ сайтов и страниц в социальных сетях действующих музеев, онлайн-опрос постоянных посетителей музеев современного искусства, экспертные интервью с представителями арт-индустрии. «Объекты и сети» создают современное искусство, а устойчивые сетевые отношения внутри и вокруг музеев современного искусства возможны, если музеи предлагают что-то для организации досуга своей постоянной аудитории; переходят в цифровое пространство для новых форм коммуникации и доступа к виртуальным музейным ресурсам; если есть доступность, открытость и свобода внутри музейного пространства («… одним словом если описать, я думаю, это свобода, современное искусство – оно в принципе еще живет в парадигме свободы»); пространство музея интерактивно. В жёстких текущих условиях музеи современного искусства могут лишиться какого-то из этого элементов, но сохраниться, продержаться помогут остальные.

Мне посчастливилось читать на первом этапе отбора работу второго победителя конкурса:

Малофеева Мария Вячеславовна.«Социальная идентичность и профессиональный выбор взрослых детей глухих родителей» (НИУ ВШЭ). Научный руководитель – Большаков Никита Викторович, заместитель руководителя департамента социологии НИУ ВШЭ, к.с.н., доцент.

На мой взгляд, это «дидактически прекрасный» текст. Если нужен пример описания качественного исследования, не впадающего в «количественную логику», это как раз такой пример. Было интересно читать об инверсии родительско-детских отношений, когда дети без проблем со слухом становятся проводниками в общении с внешним миром для своих глухих родителей, зачастую «лишаясь детства». При этом социальная поддержка родителей «не замечает» специфических потребностей и проблем самих детей.

Ещё раз про социальные трансферты

Минимальный уровень агрегирования сплошных данных о доходах населения в статистике Росстата – муниципальные образования. Но это лишь денежные доходы, видимые для ФНС и известные от ПФ и других учреждений, выплачивающих деньги населению. То есть, это сокращенная версия доходов населения по сравнению с тем, что определяются на основе баланса денежных доходов и расходов населения.

К сожалению, последние данные – за 2021, и в них нет Москвы.

В 2021 в 8,4% муниципальных образований доля социальных выплат в общей сумме налогооблагаемых доходов и социальных выплат была ниже 20%; в 31,2% городов или муниципальных районов социальные трансферты составляли от 40 до 50% «видимых» доходов населения, в 14,9% – свыше 50%.

Чем крупнее муниципальные образования, тем меньше доля социальных выплат в сумме налогооблагаемых денежных доходов и социальных трансфертов населению.

Смотрю на данные опроса НАФИ (июнь 2023, «1600 человек в возрасте от 14 до 35 лет из всех федеральных округов. Выборка построена на данных официальной статистики Росстат и репрезентирует молодое население РФ по полу, возрасту, уровню образования и типу населенного пункта»).

Вот где разрыв посильнее возрастного.

56% мужчин отводят себе одному ответственность за принятие важных для семьи решений, женщин, отводящих себе такую роль, – 13%. Но 57% женщин выбрали вариант, что «роль ответственного за принятие основных решений в семье (крупные покупки, переезд и проч.)» подходит «обоим в равной степени» (ТЧ: означает ли это «обоим», что «вместе»?).
60% мужчин за единоначалие в управлении семейными финансами (34% – за своё, 26% – женщины); среди женщин 47% отводит роль управления финансами кому-то одному (39% – себе).
Единодушно по 51% мужчин и женщин сочли (в опросе), что обеспечивать порядок в доме должна женщина.

Труд или Родина?

С интервалом в 33 года ВЦИОМ задал своим респондентам вопрос «Какой бы Вы хотели видеть современную молодёжь?». Если сравнивать ответы в разные годы (в 1990 и 2023) и разных возрастных групп (до 29 лет и 50-59–летних), то

✔молодёжь 2023-го по сравнению с молодёжью 1990-го стала чаще ставить на первое место желаемых качеств образование (а было трудолюбие), у неё выросли ожидания доброты и терпимости;
✔от современной молодёжи – начала 2020-х – постаревшая молодёжь 1990-го (кому сейчас 50+) стала больше ожидать преданности Родине, сдвинув на второе место трудолюбие. И если во времена своей молодости нынешние 50-59-летние хотели видеть себя более независимыми в суждениях и действиях, то аналогичные ожидания к современной молодёжи есть у совсем немногих из них. Современные молодые уже и так независимы, или независимость нынче не в цене?
✔в целом трудолюбие и «качества для выживания» (быть «более способной обеспечить себя материально» и «более физически крепкой») стали менее ожидаемыми от молодёжи, больше стали ожидаться образованность и преданность Родине, но рост первой обеспечила молодёжь, а рост второй – «бывшая» молодёжь, кому сейчас 50+.

Гипотезы и классовый конфликт

Проверила свою экспертную порцию дипломных исследований, присланных выпускниками-социологами из разных вузов на всероссийский конкурс. И даже в этой небольшой порции текстов продолжается следование тихой новации, появившейся несколько лет назад в дипломах одного из университетов – замене в качественных исследованиях гипотез предположениями. Вплоть до того, что в микс-исследовании будут гипотезы для количественных данных и предположения – для качественных.

«Классическая» гипотеза не только выдвигается, но и проверяется, и для таких случаев в стат. анализе данных есть немало критериев. Но можно ли в качественном исследовании проверить гипотезу без методов мат. статистики? Если да, по каким критериям? Когда-то разложила мнения на этот счет на три позиции:

Гипотезы выдвигаются, но не проверяются (не тестируются). «В качественном исследовании исследователи обычно заявляют, что развивают гипотезы, а не проверяют их. ... Исследователь не должен отрицать, что гипотезы существуют, однако задача исследователя-«качественника» в том, чтобы объяснить и, возможно, поставить под сомнение гипотезы как составляющие предвзятых мнений и размышлений, вместо того, чтобы применять процедуры для их проверки».

Гипотезы выдвигаются и проверяются (тестируются), но проверяются на ложность, а не истинность.

Позиция «классового конфликта». Всё началось с Глейзера и Страусса, разделивших исследователей на «теоретических капиталистов» (в их примере это был Парсонс) и научный «пролетариат», тестирующий гипотезы, выдвинутые на основе «гранд-теорий».
«Обоснованная теория показала, как теория может быть произведена социологическим «пролетариатом» научных работников, а не кабинетными профессорами. … Часто говорится, … что теоретические идеи лежат в основе исследовательской практики и методов. Эту позицию я все больше хотел бы оспорить, поскольку она приводит к бесполезным foundationalist привычкам в исследовательской практике. Исследование – это прежде всего ремесленный навык, относительно автономный от философских и теоретических соображений. … социальные исследователи должны чувствовать, что навыки, которыми они обладают, «достаточно хороши» для многих полезных целей, без необходимости решать философские или социально-теоретические споры, прежде чем приступить к исследованию».
Эту цитату из статьи Clive Seale можно счесть крайним проявлением позиции, но если «через неё» посмотреть на превращение гипотез в предположения, то
✔сути отношений между «теоретическими капиталистами» и «эмпирическим пролетариатом» это не меняет, а лишь воспроизводит академическую «классовую структуру»;
✔имеет право на существование, по крайней мере в качестве квалификационного, исследование, выполненное в дедуктивном ключе, проверяющее априорные теоретические построения, но не предлагающее свои на основе данных (не спрашивайте потом, почему мы не умеем создавать теории).

Как трудно в интерпретации качественных данных отказаться от количественных техник – «у большинства из 10 информантов», «одни реже, другие чаще» (когда тех и других по-прежнему 10), – видимо, также трудно отказаться от гипотез в качестве способа сфокусировать исследование. И интересно, в методичке для студентов написано, что делать с предположениями? По текстам вижу, что результаты могут быть «вопреки предположениям», «предположения [частично] подтверждаются», а «результаты совпадают с первоначальными предположениями».

Сугубо профессионально-образовательное

В тех дискуссиях, как нам реорганизовать высшее образование, что доходят до меня, слышу лишь один голос – административно-преподавательской. Не исключаю, что это эффект моего информационного пузыря, но в него не пробиваются голоса с рынка труда и обобщенный голос тех, кто недавно учился и учится.
Вот и сегодня ФУМО по социологии будет обсуждать образовательный стандарт четвёртого поколения. Одно их предлагаемых, но кардинальных изменений – сделать базовое высшее социологическое образование пятилетним. Магистратура остаётся двухлетней. Более гибких вариантов в проекте нет. Так вот, про рынок труда. В октябре 2021 г., после долгих, многолетних обсуждений и согласований, был принят профессиональный стандарт социолога, разработанный командой представителей вузов и социологов-практиков, и на который нужно было ориентироваться в разработке образовательных программ по социологии. При моём, скорее, скептическом отношении к стандартам этот, предложенный для высшего образования по схеме 4+2, воспринимаю как сигнал, что исследовательская индустрия считает четырёхлетнюю подготовку социологов возможной и допустимой, на рынке труда есть позиции для такого образования. А дальше – либо опыт, либо магистратура. ФУМО по социологии, сейчас, в 2023 г., считает, что четырёх лет недостаточно. Хотела бы узнать аргументы этой позиции… А может, и студенты хотят учиться базовой социологии пять лет? Или продолжительность обучения не будет критерием выбора для абитуриентов, выбирающих между социологией и чем-то другим?
В обсуждениях, как отказаться от болонской системы, почему-то не вспоминают, что её российская адаптация включала массовое распространение не только уровневого высшего образования, но и ориентацию образования на «формирование компетенций». Вы слышали хоть одно предложение отменить компетентностный подход в ФГОС ВО? А вы знаете образовательные программы с ясной, прозрачной системой и процедурой измерения сформированности компетенций? Но зато список компетенций, которые образовательная программа должна сформировать, можно переделывать и расширять бесконечно. Правда, все расширения последнего года касаются не профессиональных, а тех, что входят группу универсальных компетенций. Не в этом ли причина, что четырёх лет для профессионального образования становится недостаточно?

PS. Сейчас в реестре проф. стандартов Минтруда России 1554 документа. Их все тоже будут переписывать после образовательной реформы?
.