​​#лингвистика #философия
Ранее упоминал интересный эпизод из ведийского жертвоприношения коня (ашвамедха): коня ставят на место певца-удгатара и, демонстрируя ему кобыл, побуждают произнести космогонический возглас «хин!», т. е. заржать. Этот возглас «хин!», или хинкара, в ведийских источниках мыслится как зачинательная стадия песнопения (последнее обычно состоит из пяти или семи стадий). Исконно он, вероятно, был нужен для настройки дыхания и высоты тона, но, подобно другим зачинательным звукам и слогам («хум!», «ом!», и пр.), на каком-то этапе подвергся религиозно-философскому осмыслению в качестве формы священного Первозвука. Указания на такое осмысление есть уже в Ригведе: в известном гимне-загадке I.164 этот звук издает корова, которая «мыслью» ищет теленка, — что, согласно интерпретации Н. Брауна, отсылает к богине Речи (нередко отождествляемой в Ригведе с коровой), питающей поэтов своим «молоком» вдохновения. Эта Речь лишь на четверть известна людям, а три четверти ее — в небе; ее высшей обителью является bráhman-, о чем уже говорилось ранее. В данном контексте возглас «хин!» должен пониматься как первое проявление Речи, ее первый звук-слог (akṣára-), которым она «зазывает» своих телят (поэтов) и который те должны уметь «расслышать» в окружающем мире (в «Шатапатха-брахмане», IV.1.3.1, утверждается, что исконно Речь представляла собой нерасчлененный звуковой поток).

Впрочем, «расслышать» — не вполне точное выражение. Хотя ведийские поэты, в отличие от простолюдинов, действительно слышат этот-вот Логос эту-вот Речь (РВ X.125) и передают ее людям в форме священных гимнов, сами они гораздо чаще описываются как видящие (что, кстати, отличает поэтов большинства индоевропейских традиций). В Ригведе представлены два основных способа получения вдохновения. В первом случае оно приходит благодаря силе внутреннего прозрения-dhī, т. е. через созерцание сути вещей, миропорядка, истины — прежде всего, в своем сердце; впоследствии поэт с помощью своего ума и словесного искусства «облекает» это видение в звуки священного языка. В другом случае поэт сразу «видит» или «слышит» священные гимны, т. е. они даны уже в готовой форме, а его задача лишь в том, чтобы передать их людям. Возможно, это не два разных процесса (последовательный и единовременный), а два способа описания единого видения-dhī — своеобразного звуко-видения, которое по своей природе синестетично.

В пользу такой трактовки можно привести фрагменты, в которых намеренно объединяются звук и свет: поэтическое слово нередко называется «сияющим», «блестящим», «ярким», «небесным»; само обозначение видения, dhī-, в некоторых контекстах метонимически означает «гимн»; также обыгрывается семантическая контаминация глаголов со значением «петь», «рецитировать» и «светить» (см. мою статью). В гимне IX.96 говорится о том, что бог-галлюциноген Сома своим рёвом «приводит в трепетное движение волну речи» (pravīvipad vāca ūrmiṃ), порождая вдохновенные мысли и одновременно «взирая вовнутрь» (antaḥ paśyan): иными словами, поэту, который соприкасается с богом (~ галлюциногеном), находящимся в состоянии священного трепета, передается сам этот трепет (~ дрожь, рёв), который трансформирует внутреннее видение в бурный поток звуков. Синестетическая трактовка поэтического «видения» также подтверждается используемой во многих гимнах звукописью, в частности сознательным обращением к иконичности означающего. Считается, что сами стихотворные размеры воплощают ту «мерку», по которой скроена Вселенная. Звук ṛ ассоциируется с движением (как у Платона!), космическим законом (ṛta-), речевым порождением гимнов, выжиманием сомы; звук dh связан с твердостью, социальным порядком (dhar- «держать»); звукосочетание pū обыгрывается в связи с темой очищения сока сомы; и т. д.

«Зов» небесной коровы-Речи, сакрализация рёва быка, ржания коня (и мурлыканья котиков) в самхитах, отождествление высшей реальности с мантрой AUM в упанишадах и тантрическая практика «облачения» ума в звук — всё это выражения единой интуиции Первозвука.