​​#философия #лингвистика
Я спрашиваю тебя: каково высшее небо Речи? …
Этот Брахман — высшее небо Речи.
(РВ, I.164)

Это один из редких фрагментов Ригведы, где в явном виде описывается отношение между Речью-Вач и Священным Словом-Бра́хман (см. пост). Речь является метафизическим началом, по которому соткан мир; она была «расставлена» богами по разным местам, четверть ее — речь обычных людей, а три четверти находятся в высшем небе. Когда говорится о том, что Священное Слово-Брахман является «высшим небом» Речи, то имеется в виду, что Брахман — это наиболее таинственный аспект Речи, или то, что в индоевропейской традиции известно как «тайный язык» богов: боги любят все тайное и скрытое, отвергая при этом бытовое и профанное. Эта идея известна не только ведийским риши, но и Гераклиту с Платоном: первый стремился в своем слове воспроизвести звучание мирового Слова-Логоса, исправляя при этом испорченный профанный язык, а второй упоминает язык богов в «Кратиле», но занимает неоднозначную позицию в отношении возможности выразить сущность вещи в имени (есть мнение, что «Кратил» пародирует Гераклита, и этот диалог нужно читать как комедию языка).

Процитированный выше фрагмент Ригведы — это часть гимна-загадки, отражающего архаическую практику «произнесения брáхмана (~ священного слова)», или brahmódya. В ранневедийский период существовало несколько видов brahmódya, часть из них была более формальной и ритуализированной, а другая — с сильной агональной и импровизационной составляющей. Если второй вид был похож на словесный поэтико-философский поединок (что получило историческое продолжение в упанишадовских brahmódya), то первый представлял собой интегрированный в ритуал «пароль», маркирующий тайное знание священных имен. Так, например, процитированный выше фрагмент интегрирован в годичный ритуал жертвоприношения коня (ашвамедха), который, по сути, является актом «пересотворения» космоса и подтверждения царской власти. На одном из этапов ритуала царь-жертвователь вопрошает жреца-адхварью: «Я спрашиваю тебя о крайней границе земли. Я спрашиваю тебя, где пуп мироздания. Я спрашиваю тебя, каково семя могучего коня. Я спрашиваю тебя, каково высшее небо речи». На что получает заранее подготовленный ответ: «Этот алтарь — крайняя граница земли. Это жертвоприношение — пуп мироздания. Этот сома — семя могучего коня. Этот брахман — высшее небо речи». Интересно, что в данном случае происходит переосмысление изначального ведийского фрагмента: используется лексема мужского рода brahmán, указывающая на жреца-брахмáна, который считается носителем «брáхмана-слова» и который во время большей части годичного ритуала просто молча созерцает обрядовые действия, скрепляя их в уме, а также исцеляя в случае ошибок.

Из текстов не очень понятно, как именно жрец-брахман «скрепляет» многочисленные ритуальные действия в единый акт жертвоприношения. Одна из гипотез состоит в том, что это осуществляется через беззвучную рецитацию тайного слова-брáхмана (возможно, мантры AUM). У этого процесса есть и «внешняя», звуковая составляющая: певцы, играющие на лютне, должны несколько раз в сутки в течение целого года воспевать хвалу царю, пока жертвенный конь (~ солнце) странствует по миру. Это звуковое сопровождение поддерживает «резонанс» ритуала с внешним аспектом космического Первозвука-Брахмана; над этим фоном «надстраиваются» конкретные гимны со своей метрической структурой, произносимые в строго отведенные моменты, что позволяет вывести на передний план конкретные символические действия. Таким образом, подлинное пересотворение и скрепление космоса в ашвамедхе происходит не столько на уровне физических действий, сколько на уровне звука-смысла: певцы и музыканты даруют постоянное «фоновое» восхваление; в ключевые моменты на передний план выводятся ведийские гимны, иконически воспроизводящие ритмику Первослова; в загадках-брахмодья раскрывается сила тайных имен, и все это скрепляется беззвучной рецитацией жреца-брахмана — носителя энергии самого Первослова-Брахмана.
(Из размышлений над книгой Л. Дюмона «Ашвамедха», где детально описана внешняя сторона обряда).